Work Text:
Первое время, попав в усадьбу Саньбай, Сецзелюбо испытывал постоянный страх. Когда он не хватался за полы одежд господина Чжао, то неотвязной тенью следовал в двух-трёх шагах позади, а если тот уходил туда, куда последовать за ним было совсем нельзя — встречал важных гостей, принимал ванну или посещал уборную, — Сецзелюбо садился под дверью и ждал, пока господин Чжао снова не появится на пороге. Слуги, поначалу пытавшиеся его увести или прогнать, на своём опыте поняли, что это бесполезное, а иногда и опасное дело, и оставили его в покое.
Сецзелюбо пугали не огромные здания, запутанные коридоры или красивые, но непонятные и оттого кажущиеся зловещими предметы. Он боялся, что господин Чжао вдруг исчезнет, и он снова останется один. Он боялся, что господин Чжао окажется только иллюзией, сном, игрой воображения. Сжимая в кулаке плотный шёлк одежды господина Чжао, Сецзелюбо каждый раз заново убеждал себя в его реальности.
***
Пламя вспыхнуло резво и весело — рыжим зверем порскнуло по разложенным на столе бумагам, разогнало по углам осмелевшие было синие сумеречные тени, золотой птицей вспорхнуло к драпировкам из бледно-зелёного шёлка…
Сецзелюбо в панике заметался по комнате, пытаясь сообразить, чем можно потушить зарождающийся пожар.
В этот павильон в дальнем краю сада, на самом берегу озера Тайху он забрёл, разыскивая господина Чжао. Казалось, кто-то был здесь совсем недавно: на столике лежали бумаги и свитки, тушь в тушечнице не успела засохнуть, над курильницей вился истончившийся, но ещё заметный дымок. Любопытство взяло верх, и Сецзелюбо прокрался внутрь, осторожно оглядываясь, принюхиваясь к незнакомому, молочно-грушевому запаху благовоний.
Но он не был достаточно осторожен: когда притаившееся в углу зеркало напугало его собственным отражением, он, резко отшатнувшись, опрокинул горевшую на столе свечу прямо на бумаги. Нет, нет, только не это! Как же он умудрился устроить пожар в этом богатом доме! Даже если продать его десять раз, он всё равно будет стоить дешевле, чем любая из здешних палочек для еды! Он сам всё испортил — теперь господин Чжао точно выгонит его вон!
Не придумав ничего лучше, Сецзелюбо попытался сбить пламя руками, но оно только больно кусалось в ответ и растекалось всё дальше. Принялись тлеть книги, от лакированного дерева столешницы поползли синие дымные змеи…
— Се-эр!
Вбежав в павильон, господин Чжао сорвал с себя верхнюю накидку из плотного шёлка и набросил её на стол, как по волшебству прекратив буйство пламени. Сецзелюбо в оцепенении и испуге смотрел на него снизу вверх.
Господин Чжао опустился рядом на колени, схватил за руки — левая ладонь не пострадала, но на правой уже наливались розовые волдыри.
— Глупый ребёнок, почему ты не позвал на помощь?! Ты что, хотел умереть?
Сецзелюбо собирался было объяснить, что умереть это не так страшно, как снова оказаться одному, без господина Чжао, но вместо этого неожиданно для себя упал перед господином Чжао на колени. Цепляясь за его сапоги, захлёбываясь слезами и сотрясаясь от душащих горло всхлипов, он умолял не выгонять его. Последний раз Сецзелюбо плакал очень давно: когда родители продавали его чиновнику, скупавшему в землях Наньмань мальчиков, чтобы сделать из них евнухов для императорского двора. Казалось, слёзы, накопившиеся за прошедшие с той поры годы, решили вдруг разом вырваться наружу.
Он пришёл в себя от того, что господин Чжао обнимал его и размеренно гладил по спине.
— Ну же, ну же, всё хорошо. Это была всего лишь оплошность, Се-эр. Нечаянная ошибка. Одна ошибка — это не страшно. Просто постарайся не допускать новых ошибок, чтобы я не разочаровался в тебе и тебе не пришлось плакать снова.
От господина Чжао веяло теплом и надёжностью, и Сецзелюбо успокоился и обмяк в его объятиях. Теперь о едва не случившемся пожаре напоминал только дым, медленно уплывавший в раскрытое окно с видом на озеро Тайху.
Господин Чжао достал платок и принялся осторожно промокать ему лицо.
— Простите меня, я всё тут испортил… Я отработаю, я обязательно всё верну…
— Это только вещи, — господин Чжао сказал терпеливо. — Посмотри вокруг — разве мало их в этом поместье? Вещами можно пользоваться, но к ним не стоит привязываться. Только ты и я имеем значение в этом мире, всё остальное — вещи, не стоящие внимания. Поэтому ты должен слушаться меня и беречь себя, ты понял? Ты очень важен для меня, Се-эр. Представь, что случилось бы, если б я не пошёл тебя искать.
Сецзелюбо кивнул. Он всегда был готов слушаться господина Чжао и оберегать его.
Господин Чжао встал и огляделся вокруг.
— Этот павильон выстроил покойный глава школы Тайху. В своё время он очень любил проводить здесь время…
Он произнёс что-то ещё, почти неслышно — что-то про «старый извращенец», «мне приходилось терпеть» и «проклятое место». Выражение его лица вдруг изменилось, мигом растеряв всё добродушие. Сецзелюбо испугался, что тот сейчас ударит его, и вздрогнул, когда господин Чжао резко выбросил руку вперёд — но удар пришёлся не по нему: господин Чжао опрокинул один из стоявших на полу больших светильников. Бумажный абажур порвался, масло пролилось на половицы и тут же вспыхнуло — ярче, горячее и злей, чем горели бумаги.
«Он сумасшедший», — подумал Сецзелюбо. Эта мысль успокоила сильнее, чем недавние слова утешения: его самого часто называли сумасшедшим. От людей, считавшихся нормальными, он не привык ожидать хорошего.
Они стояли поодаль, выше по склону, наблюдая за пожаром и за вызванной им суматохой. Господин Чжао держал его за руку — за левую, не тронутую пламенем ладонь. Слуги внизу суетились, носили воду, но было ясно, что это бесполезно — павильону конец. Алый столп огня и дыма поднимался к чёрному ночному небу, дробился мелкой рябью в чёрно-серебряных водах озера — будто бы там плескался огромный красный карп. Пламя бесновалось, гудело, и даже здесь чувствовался жар.
— Красиво, правда?
Он взглянул влево и вверх: господин Чжао улыбался. У него была чудесная улыбка, самая лучшая и самая добрая в мире — с милыми ямочками на щеках, каких Сецзелюбо прежде не доводилось видеть ни у кого. Коснуться бы этих ямочек, вот только он никогда не осмелится на подобное святотатство.
Сецзелюбо крепче обхватил ладонь господина Чжао. Ему было спокойно и хорошо — словно их соединил ещё один общий секрет.
Внизу с треском обрушилась очередная балка, и крыша павильона покосилась, осела, затем провалилась вниз, в самое сердце огня, породив целый рой мерцающих золотых искр. На какое-то время гул пламени перекрылся истошным криком — кто-то из слуг не был достаточно осторожен, — но огонь тут же взревел с новой силой, заглушая прочие звуки.
Искры, кружась и танцуя в дыму, поднимались к небесам. Это действительно было очень красиво.
***
Кажется, он кричал — ему снова приснился кошмар. Ему часто снились кошмары: в них были голод, и боль, и чужие грубые руки, и мучительное ощущение собственного бессилия.
— Се-эр…
А может, это были просто воспоминания из его прошлой, другой жизни — до того, как ифу нашёл его.
— Возьмите меня с собой! Пожалуйста, только не оставляйте меня здесь!
Он кричал отчаянно, напрягая не только лёгкие — всё тело: лишь бы его услышали, лишь бы не бросили снова.
Рука, такая тёплая и мягкая, коснулась его лба, разогнав удушающую пелену кошмара.
— Се-эр!
Он открыл глаза. Тусклый огонёк масляной лампы освещал полог из золотистой кисеи, пейзажные росписи на ширме и встревоженное лицо ифу, сидящего на краю постели.
Всё ещё во власти сна, Се-эр бросился ему на шею.
— Пожалуйста, не бросайте меня!
— Шшш, всё в порядке, ифу здесь. Ифу никогда тебя не оставит.
Ифу подхватил его на руки и вышел из комнаты. Он шагал по коридору, затем через сад, бережно прижимая Се-эра к груди. Звёзды в небе были крупными, как горох. Холодный ночной воздух пах росой и травами, а ифу был тёплым, и Се-эр ощущал, как стучит его сердце.
Принеся Се-эра в свои покои, ифу устроил его на широкой и мягкой постели рядом с собой. В ту ночь Се-эр больше не видел кошмаров.
Спустя два дня, ночью, когда в поместье уже погасили огни, он робко постучал в дверь спальни ифу. Тот пошевелился и сонно пробормотал:
— Се-эр, это ты? Что-то случилось?
— Мне снова приснился дурной сон. Можно я лягу здесь?
Ифу вздохнул и подвинулся, откидывая одеяло:
— Ну что с тобой поделать. Иди сюда.
***
Госпожа Ли, Чжао-фужэнь. Она — жена его ифу, но Се-эр называл её только «госпожа Ли» и никогда — иму.
О её приближении всегда можно было узнать издалека — по твёрдым энергичным шагам и по звону нефритовых браслетов на запястьях. Нефритовые браслеты, благовоние «Грушевый полог» и её муж — вот что любила госпожа Ли.
Се-эра она не любила. Он не любил её тоже.
— …Раз уж ты оказался не в состоянии подарить мне сына, я не стала возражать, чтобы мы взяли в дом воспитанников. Но этот зверёныш, которого ты притащил непонятно откуда, этот дикарь! То, что он сделал вчера, перешло всякие границы! А ты ещё и потакаешь ему во всём!
— А-Яо… — произнёс было ифу, но госпожа Ли перебила его:
— Цзин-лан, пойми: ему не место здесь. Ты ведь прекрасно знаешь, что он делает с другими детьми. Он не слушает никого, кроме тебя, а ты ничего не предпринимаешь, чтобы положить этому конец. Они боятся его. Даже мне иногда страшно находиться с ним в одной комнате…
Голос ифу зажурчал тихим, примирительным ручейком. Госпожа Ли недовольно сказала что-то, затем рассмеялась. Се-эр подошёл ближе, приник ухом к дверям, но больше они не разговаривали. Послышался шорох ткани, мелодично звякнул нефрит. Кажется, Се-эр уловил звуки поцелуев.
Когда дверь открылась и ифу вошёл, Се-эр уже снова сидел за столом, словно всё это время только и делал, что усердно вписывал иероглифы в «квадраты девяти дворцов».
Ифу понимающе усмехнулся:
— Надо полагать, ты слышал наш разговор?
Се-эр кивнул и опустил глаза, стараясь не смотреть на покрасневшие губы ифу. Он чувствовал одновременно неловкость и злость, сам не вполне понимая, почему.
— Видишь, мне жалуются на тебя, — ифу огорчённо вздохнул. — Мне так хотелось, чтобы А-Яо стала тебе заботливой матерью, но, оказывается, я единственный, кто тебя любит.
— Если ифу любит меня, этого достаточно. Зачем нужен кто-то ещё?
И госпожа Ли, и все воспитанники поместья Саньбай могут отправляться прямиком в Диюй. Они только крадут у Се-эра время, которое названый отец мог бы посвятить только ему.
Улыбнувшись, ифу погладил его по голове:
— И в самом деле! Главное, что мы с тобой есть друг у друга.
Се-эр знал, что ифу тоже не любит госпожу Ли.
Так что он вовсе не удивился, когда госпожа Ли вдруг скончалась. Это казалось закономерным и вполне естественным.
***
Ифу и так пользовался репутацией щедрого человека, но когда дело касалось названого сына, не жалел вообще ничего: у Се-эра была лучшая одежда, лучшие лошади, лучшие книги, лучшая еда и всё, о чём можно было мечтать. Стоило ему попросить, и ифу выполнял едва ли не каждый его каприз, если только это можно было купить за деньги.
— В юности мне пришлось тяжело, и теперь я хочу для тебя самого лучшего, — говорил он, и сердце Се-эра переполнялось благодарностью за заботу. — Положись на меня: я знаю, что для тебя хорошо.
Ифу нанял лучших учителей, вот только каллиграфия, стихосложение, искусство владения мечом-цзянь и прочие дисциплины, подходящие юному господину из хорошей семьи, не слишком давались Се-эру. Строгому гуциню, инструменту отшельников и мудрецов, он предпочёл романтичную пипу, а из Четырёх благородных искусств по-настоящему любил только вэйци — потому что играть в вэйци ифу учил его сам.
— Ну что с тебя взять, маленький варвар, — смеялся ифу, спускаясь в подвальный этаж под Северным флигелем, где Се-эр постигал другие, более интересные и легче дававшиеся ему науки. — А я-то так надеялся вырастить из тебя благородного человека.
На столе ещё подрагивало тело: неудачная попытка создать марионетку-яожэня — беспрекословно подчиняющееся хозяину существо, чей разум уничтожен пытками и особым подбором лекарственных средств. Кровь весенним дождём стекала по желобкам и скапливалась лужицами у дренажных отверстий в полу. Ифу осторожно обошёл их, чтобы не испачкать обувь.
Се-эр не понимал удовольствия от движения кисти, рождающей неповторимый штрих на бумаге, волнения от удачно сложенных поэтических строк или азарта честного поединка. Зачем ему каллиграфия, если он и так умеет писать? Зачем нужны поединки, если гораздо безопаснее и проще убивать в спину исподтишка? Ему нравилось ощущение контроля и власти, нравилось слушать предсмертные хрипы, когда кто-то другой умирает — а он остаётся жить. Каждый раз это была его маленькая победа над смертью, которая — он с детства твёрдо усвоил — всегда ходит рядом. В конце концов, впервые Се-эр убил ещё до того, как ифу взял его к себе.
К тому же он знал: ифу не стал бы просить его делать что-то дурное.
Поэзией Се-эра были яды, а не витиеватые переплетения слов. «Порошок пяти минералов», от маленькой дозы которого, примешанной к вину, прояснялся разум и прибавлялось сил, а от дозы побольше — плоть слезала с костей, а спину разъедали язвы размером с кулак. Ядовитая птица чжэнь-няо с фиолетовой грудкой и перьями с прозеленью, мясо которой слишком сильно пахло, чтобы им можно было кого-то отравить незаметно, зато из него можно было получить яд чжэнь-ду, не имевший противоядия, кроме носорожьего рога. Зловещий яд гу, искусство создавать который происходило из родных краёв Се-эра: нужно было посадить в один горшок гадюк, многоножек, скорпионов, жаб и пауков и оставить надолго — выжившая тварь впитывала в себя яды побеждённых и сожранных врагов и превращалась в самое ядовитое существо на свете.
Се-эр не мог не видеть здесь аналогий, но он и сам не против был стать таким — самым сильным, самым опасным и самым ядовитым воспитанником усадьбы Саньбай. Единственным.
Ифу много раз говорил Се-эру, что никому из воспитанников не доверяет так, как ему. Что он особенный, самый талантливый из всех. «Если я буду действовать на свету, а ты в тени, никто не устоит перед нами, — повторял ему названый отец, и это казалось Се-эру волнующим и по-своему романтичным. — Сначала цзянху, а потом… Кто знает?»
— Се-эр будет убивать, а ифу будет заниматься каллиграфией. Разве так не лучше для нас обоих?
Ифу коснулся его лица, большим пальцем оттёр каплю крови с щеки:
— О таком сыне, как ты, можно только мечтать.
Взгляд ифу светился нежностью, от улыбки на щеках проступили ямочки, и Се-эр в который раз подумал, что его ифу — самый красивый на свете. Он прильнул к тёплой и мягкой ладони, ласкавшей его лицо. Сердце забилось быстрее — от гордости за похвалу: точь-в-точь как билась пойманная птица чжэнь-няо, безжалостно, до костей истрёпывая свои лилово-чёрные крылья о прутья железной клетки.
***
Утро в усадьбе Саньбай начиналось с чая Билочунь: его выращивали здесь, в горах Дунтин по берегам озера Тайху. Нераскрытые чайные почки и молодые листья собирали ранней весной; их запах был таким сильным, что, случалось, одурманенные сборщики падали в обморок за работой. Разумеется, самый лучший, самый дорогой чай Билочунь можно было найти в усадьбе Саньбай: густой пьянящий аромат свежескошенной травы и свежесорванных фруктов — этот запах был накрепко связан у Се-эра с жизнью в школе Тайху.
Билочунь бодрил и пробуждал, поэтому ифу всегда пил его по утрам. Се-эр наловчился хорошо заваривать этот сорт: ему нравилось наблюдать, как перекрученные, спутанные бирюзовые спирали танцуют в горячей воде, постепенно меняясь, раскрываясь, обретая первоначальную форму чайного листа — словно исчезает фальшивая оболочка и обнаруживается их истинная природа. Впрочем, Се-эру нравилось делать всё, что он делал для ифу. Тот говорил, что чай, заваренный другими людьми, не приносит такого же удовольствия. Смеясь, он спрашивал у Се-эра, в чём же секрет, и Се-эр не знал, что ответить: никакого секрета не было, просто ему очень хотелось, чтобы чай, с которого начинался день его названого отца, был самым вкусным на свете.
Се-эр взял в привычку приходить в спальню ифу среди ночи или под утро. Он больше не врал, что ему снятся кошмары: проскальзывал без стука и без слов в спальню, нырял в тёплую, пахнущую редкими благовониями постель и засыпал, вслушиваясь в размеренное дыхание человека рядом. Утром ифу с улыбкой будил его. Но чаще Се-эр просыпался первым и лежал тихонько, наслаждаясь утренней тишиной, глядя, как отблески рассвета просачиваются сквозь ставни на окнах и яснее очерчивают профиль ифу, его красивое лицо, волосы, шёлковыми прядями раскинувшиеся по подушке: драгоценные мгновения, когда ифу не принадлежал даже себе — только ему.
Так продолжалось, пока Се-эру не привиделся необычный сон. Сон не был кошмаром — скорее, наоборот.
Он словно бы плыл в ночи, покачиваясь, по тихим озёрным водам. Чёрная вода плескалась вокруг, баюкала, ласкала тёплыми струями, обвивалась вокруг бёдер и паха. Или же это были руки ифу? Нежно и решительно они касались его в самых тайных, самых приятных местах, и от этого становилось так сладко, так хорошо… Ифу гладил его, неразборчиво и жарко шептал что-то у самого уха… Наслаждение в паху росло, а когда оно достигло пика, Се-эр проснулся — но влага между ног никуда не делась. Он в ужасе спрыгнул с кровати, испугавшись, что обмочился во сне.
«Всё в порядке, Се-эр, — спокойно и терпеливо объяснял ифу, проснувшийся от его возни. — Не нужно стыдиться: это нормально, это приходит с возрастом. Теперь ты уже взрослый мальчик. Больше тебе не годится спать со мной в одной кровати.
После той ночи его вещи и постель перенесли в покои, традиционно отводившиеся старшему сыну главы школы Тайху: просторные и роскошно убранные комнаты в отдельно стоявшем Восточном флигеле. Слишком просторные, слишком пустые.
Влажные «весенние» сны никуда не ушли, и человек в них появлялся один и тот же. По утрам, омыв горящее лицо холодной водой и приведя себя в порядок, Се-эр по-прежнему шёл в покои ифу — заварить ему чай.
***
— Господин Чжао слишком потакает этому мальчишке. Се… Сецзе… Тьфу, ну и имечко: одно слово — варвар.
— Кто он вообще такой? Почему господин Чжао всё ему позволяет?
— Ну, он у господина Чжао вроде приёмного сына…
— Господин Чжао воспитывает и других, вот только они так себя не ведут и не распоряжаются всем в усадьбе. Да и ни с кем из них господин Чжао так не возится, как с ним.
— У господина Чжао нет жены, вот и поговаривают, что они… Ну, сами понимаете — «делят друг с другом персик».
— Молчи! Живёшь под крышей господина Чжао, ешь его еду, да ещё и распускаешь про него слухи — постыдился бы.
— Эй-эй, ничего я не распускаю! Я только повторил то, что слышал от других! Я ж не виноват, что ходит такая молва!..
— Дыма без огня не бывает, да и эка невидаль: женщина ли, мужчина, а если есть смазливое лицо и желание раздвигать перед богатыми людьми ноги, в жизни можно неплохо устроиться…
Се-эр отошёл от окна, под которым слушал чужой разговор.
Рассудком он понимал, что правильной реакцией должны были бы стать отвращение и гнев. Вместо этого он — странное дело — чувствовал себя польщённым. Оттого, что кто-то считает, что ифу спит с ним, их как будто связала ещё одна невидимая нить.
Репутация главы школы Тайху не должна иметь пятен — тем, кто распускает слухи, придётся исчезнуть. Он вырвет им языки и доберётся до источника сплетен. Но он не станет рассказывать ифу, что о нём ходит такая молва — вдруг тот отдалится от него, станет менее ласковым, возможно, даже отошлёт прочь? Даже думать об этом было невыносимо.
И где-то на задворках сознания назойливым червячком шевелилась и не давала покоя мысль: если другие люди считают, что ифу мог бы спать с ним, наверное, ифу и вправду бы мог…
***
Школа Тайху и без того была одной из самых влиятельных — а значит, и самых богатых — школ Цзяннани, но под управлением Чжао Цзина деньги в усадьбу Саньбай текли рекой. Поговаривали, будто бы он забросил боевые искусства и всецело сосредоточился на приумножении богатств, однако мало кто, кроме названых братьев, ставил это ему в упрёк, ибо накопленным он щедро одаривал многочисленных гостей и приживалов поместья, странствующих мечников и глав небольших школ цзянху. Се-вану они напоминали прикормленную свору жадных собак, или, вернее, крыс.
За щедрость Чжао Цзина прозывали «Мэнчан»: живший в глубокой древности Мэнчан-цзюнь был гостеприимным и хлебосольным князем, покровителем странствующих мужей — бинькэ, — которых привечал под своей крышей, не делая различий между разбойниками и благочестивыми мудрецами. На самом деле Чжао Цзин сам придумал для себя это прозвание, и оно разлетелось по цзянху, ширя его славу доброго человека и щедрого покровителя, что как нельзя лучше соответствовало его целям.
Гораздо реже звучало другое прозвание — «Чжао Сюаньдэ»: намёк на Лю Бэя, императора Шу-Хань. Романы и пьесы, посвящённые Троецарствию, превозносили Лю Бэя как благородного мужа и верного слугу династии Хань: скромный и добродетельный, он то и дело проливал слёзы, оплакивая несправедливости, творящиеся в Поднебесной. Но, если взглянуть на историю жизни Лю Бэя беспристрастно, то окажется, что он последовательно предавал каждого из своих союзников, жертвовал собственной семьёй, бросая жён одну за другой и казнив приёмного сына, шёл по головам — ради того, чтобы в конце концов взойти на императорский трон. Поэтому тех, кто упорствовал в повторении этого прозвища, приходилось заставлять молчать — уж слишком метко оно било в цель.
Когда возраст Чжао Цзина стал приближаться к сорока годам, он отпустил усы и набрал вес. Так же, как прежде он выставлял напоказ юношеский шарм, теперь он старательно изображал солидную зрелость. Надевая тяжёлые накидки, он нарочно сутулился, стараясь скрыть немаленький рост, чтобы казаться более заурядным — эдакий добрый дядюшка всего цзянху. Се-вану хорошо была знакома эта игра: скорпиона легко раздавить, сила скорпиона — в умении подобраться к жертве незаметно. Он сам часто пользовался подобным приёмом. Но скорпиону достаточно обмануть лишь одну жертву за раз, Чжао Цзин же обманывал целый мир — обещая одному одно, другому другое, стравливая врагов и приобретая друзей лишь затем, чтобы после предать — и всё это с виртуозной лёгкостью, по-прежнему оставаясь для всех дружелюбным и безобидным главой школы Тайху, к которому всякий может прийти за помощью и советом.
Каждый раз, когда Чжао Цзин объяснял Се-вану очередную хитроумную комбинацию, у Се-вана становилось тесно и горячо в штанах. Его ифу был самым ловким, самым умным и самым опасным человеком на свете.
Чжао Цзин подарил ему «Ядовитых Скорпионов» — как мастер дарит заготовку, чтобы посмотреть, что выйдет из неё в руках ученика. И Се-ван не подвёл: холодный, методичный и расчётливый, он — конечно, не без советов Чжао Цзина поначалу — создал организацию, которая уже в ближайшие несколько лет грозила подчинить себе все «тёмные» секты и гильдии убийц Цзяннани и выплеснуться в земли к северу от Янцзы.
Се-ван с готовностью стал тайным оружием Чжао Цзина, отравленным клинком, беспощадно разящим во тьме. Но его дом по-прежнему оставался в усадьбе Саньбай, и он возвращался на берега озера Тайху, как уставшая птица возвращается в родное гнездо. Он тщательно смывал невидимую кровь между пальцами, сбрасывал зловещие одежды главы «Скорпионов» и надевал платье, приличествующее достойному молодому господину. Здесь он словно возвращался обратно в детство — становился «хорошим мальчиком», ласковым и заботливым названым сыном, с трепетом ждущим похвал от названого отца.
Они оба — и Чжао Цзин, и Се-ван — любили роскошь: так, как любят её лишь те, кто провёл в бедности детские годы. Здесь, в усадьбе Саньбай, был их маленький идеальный мир, который они сами выстроили для себя, на собственный вкус. В основном этим занимался Се-ван, будучи при этом придирчивым до крайности: его ифу был лучше всех, поэтому ничто не являлось достаточно хорошим для его ифу.
Се-вану нравилось знать, что, даже когда его самого нет в усадьбе Саньбай, всё, что окружает Чжао Цзина, носит отпечаток его стараний: это он заказал ширмы и драпировки для покоев главы школы Тайху, сам, лично, отобрал для него слуг, распорядился на кухне, какую еду готовить и в какой посуде подавать к столу, выбрал ткани для его одежд, проверил, что запасы сюаньшэньской бумаги из сандалового дерева и рисовой соломы — лучшей бумаги для каллиграфии — не подошли к концу… Таким образом, его ифу как будто бы принадлежал ему, даже если его самого не было рядом. За поведением услужливого сына, словно сошедшего прямиком со страниц «Книги о сыновней почтительности» — даже Конфуций, и тот не смог бы придраться! — скрывалось желание контролировать жизнь Чжао Цзина, хотя бы и в мелочах.
Пусть это были лишь мелочи, незначительные пустяки, но Се-ван возьмёт сначала то, до чего сможет дотянуться, а потом, со временем, и больше: Чжао Цзин учил его быть терпеливым. Се-ван сознавал, что он жадное создание, которому лишь по счастливой случайности повезло иметь то, что у него уже есть, но это не мешало ему хотеть ещё, ещё и ещё. По крайней мере, в этом он всегда будет сыном своего названого отца.
***
Се-ван наблюдал за пиршественным залом сверху, с опоясывающей галереи, скрытый полупрозрачной ширмой от посторонних глаз.
Для этого времени года мода в Цзяннани предписывала выбирать нежные тона, поэтому служанки носили платья цвета жёлтых крокусов и бледно-зелёных листьев нарцисса — в цвет драпировок и занавесей, а танцовщицы и музыкантши были наряжены в оттенки бутонов персика и отражённого в озёрной воде солнечного багрянца. Отсюда, сверху, зал казался продолжением цветущего весеннего сада.
Главными гостями сегодня, ради которых и затевался этот приём, были, конечно же, главы Союза Пяти озёр — негласные владыки нижнего течения Янцзы: Гао Чун из школы Юэян на озере Дунтин, Лу Тайчун из школы Даньян, Чжан Юйсэнь из школы Цзинху и Шэнь Шэнь из школы Дагушань. Пусть дружба между побратимами и охладела со временем, но общие политические интересы не позволяли им окончательно рвать связи друг с другом.
Се-ван не видел лица Чжао Цзина, но легко мог вообразить нарочито неуверенную, заискивающую улыбку, с которой тот приветствовал своих названых братьев. Се-ван ненавидел их — нет, не потому что их ненавидел Чжао Цзин, у него были свои причины: Гао Чуна — за высокомерие и грубость, Лу Тайчуна — за тупость и неизысканность, Чжан Юйсэня — за надменную добродетель, которую тот обожал выставлять напоказ, Шэнь Шэня — за то, что тот, единственный из побратимов, то и дело наведывался в усадьбу Саньбай.
Люди внизу обменивались подобающими любезностями.
— Это Чэнфэн, мой негодный сын, — Чжан Юйсэнь махнул рукой в сторону стоявшего рядом юноши с лицом и манерами быка. — Он у меня совсем деревенщина, сидит безвылазно на нашем острове, вот я и решил взять его с собой. Надеюсь, второй брат не поставит мне в вину, если мой дурень совершит какую-нибудь оплошность.
Чжао Цзин разулыбался:
— Давно мечтал познакомиться со старшим сыном четвёртого брата! Если он унаследовал хотя бы десятую часть достоинств своего отца, то он поистине выдающийся молодой человек!
— Четвёртому брату Небеса подарили трёх сыновей, а вот у меня всего лишь дочь, — вздохнул Гао Чун. — Юйсэнь, не вздумай только баловать их: баловать сына — все равно, что убить его; только из-под огненной палки выходят почтительные дети.
— Я вижу, в этот раз старший брат взял с собой ученика?
— Ну не дочь же мне с собой брать. Это Сун Хуайжэнь. Недавно я сделал его старшим учеником. Хуайжэнь, поклонись господину Чжао.
Из-за спины Гао Чуна вышел серьёзный юноша в тёмном платье и отвесил собравшимся вежливый поклон. Это был Сун Хуайжэнь — самый доверенный и самый любимый ученик Гао Чуна. И один из названых сыновей Чжао Цзина, воспитанный в поместье Саньбай, о чём Гао Чун, разумеется, не подозревал.
Сколько их, этих названых сыновей, подброшенных, как кукушата, в другие школы? Образ названого отца они хранят в сердце, словно величайшую драгоценность. Они шлют Чжао Цзину тайные послания с донесениями, они ждут своего часа, чтобы по его приказу ударить в спину своих теперешних покровителей и учителей.
— Один день учитель — всю жизнь отец, — сказал Чжао Цзин. — Преданный ученик — всё равно что сын, так что старшему брату не стоит жаловаться на Небеса. Жэнь-эр, — обратился он к Сун Хуайжэню, — если тебе удалось добиться признания от главы школы Юэян, твои таланты должны быть поистине замечательны!
На Чжао Цзине сегодня был наряд синего цвета — цвета глубокой воды, а для себя Се-ван выбрал тот же оттенок, но на несколько тонов светлее — как волны на мелководье. Нижнее платье на обоих было из одинаковой ткани: зелёная, точно озёрный тростник, полоса виднелась на полпальца из-под перекрещенных пол халата-шэньи. Вышивка золотой и серебряной нитью — карпы, резвящиеся в волнах, — довершала сходство. Как изящно они смотрелись бы вместе там, внизу, рука об руку встречая гостей — словно завершающая точка в убранстве зала. Вместо этого Се-вану приходится наблюдать за праздником исподтишка. Словно он — что-то грязное: то, чего нужно стыдиться, то, что неловко показать посторонним. Никто не сделал для Чжао Цзина столько, сколько Се-ван, никто не любит его так же сильно! Так почему рядом с его ифу всё время кто-то другой?! Почему ифу улыбается другим людям и хвалит чужих сыновей?! А этот Сун Хуайжэнь — если б он не был полезен, Се-ван давным-давно расправился бы с ним!
— Если сердца отца и сына едины — земля превратится в золото, если братья приложат силы — гора превратится в нефрит, — Чжао Цзин лучился дружелюбием. — До начала пира ещё есть время обсудить дела. Боюсь, молодым людям будет скучно с нами. Цю-эр, — окликнул Чжао Цзин одного из учеников. — Будь добр, покажи Чэнфэну и Хуайжэню сад.
Цю-эр — парадная вывеска, тот, кого не стыдно показать гостям. Он может стоять рядом с ифу и дышать с ним одним воздухом, пока Се-ван вынужден подсматривать сквозь щель в ширме. Се-ван натянет внутренности Цю-эра на свою пипу вместо струн и будет играть, пока тот умирает.
Пир закончился поздним вечером, когда полная луна, очертив полукруг над озером Тайху, уже скрылась за чёрным силуэтом Дунтинских гор. Се-ван ждал Чжао Цзина в его покоях.
Когда тот вошёл, то немного покачивался, и от него пахло вином — крепким Шаосинским вином, которое Чжан Юйсэнь сегодня привёз в подарок.
Иногда, когда Чжао Цзин был нетрезв, то усаживал Се-вана рядом с собой. Иногда он обнимал его или перебирал его волосы, заплетённые в мелкие косы. Как-то раз, одурманенный вином, он даже положил голову ему на плечо.
Се-ван помог Чжао Цзину снять тяжёлую вышитую накидку, усадил его в кресло, а сам устроился у его ног на полу и принялся разливать чай.
— Ифу, почему мне приходится прятаться всякий раз, когда в поместье прибывают гости? Почему Цю-эру можно быть с тобой на пиру, а мне нет?
— Се-эр, ну зачем это тебе? — Чжао Цзин усмехнулся и потрепал его по голове, словно ребёнка. — У тебя и без того уйма дел. Эти пиры стали бы пустой тратой твоего драгоценного времени.
Лицо Се-вана приняло обиженный вид:
— У меня всегда есть время, чтобы провести его со своим ифу.
— Может быть, я просто не хочу, чтобы кто-то увидел, каким сокровищем я обладаю? — шутливо сказал Чжао Цзин, отпивая чай. — Нательную рубашку прячут под одеждой, но она прилегает к самому сердцу.
Се-ван молчал, глядя в пол и теребя кольцо на указательном пальце.
— Се-эр, — Чжао Цзин вздохнул, посерьёзнев, и отставил чашку на стол. — Пойми: когда подойдёт срок для осуществления плана, ради которого я столько трудился, начнётся очень опасная игра. Пока её исход не решится, тебе лучше оставаться в тени. Я не хочу, чтобы в цзянху знали о нашей связи, и не только потому, что так нам удобнее действовать. Ты самое ценное, что у меня есть. Если со мной что-то случится… Се-эр, я хочу тебя защитить.
— Если с вами что-то случится, значит, я подвёл вас и не заслуживаю защиты, — Се-ван решительно поджал губы.
Чжао Цзин рассмеялся и, протянув руку, погладил его по щеке:
— Ну что ты у меня за упрямец!
Прикосновениям ифу невозможно было сопротивляться, невозможно было сохранять ясность мысли и твёрдость ума. Они вызывали жажду, которую потом не могли заглушить ни собственные пальцы, ни нефритовое дилдо. Знает ли Чжао Цзин, как его отцовские ласки действуют на названого сына?
Се-ван смотрел в его глаза, чёрные, как озеро Тайху в безлунную ночь, сознавая, что тонет, безвольно погружается глубже и глубже.
Вот ифу целует его шею, ласкает грудь, губы мягко скользят по коже… Вот Се-ван вжат в постель, придавлен горячим и таким желанным телом, заполнен своим ифу до предела. Без пустоты внутри. Без одиночества.
Тягучий, тяжёлый и опьяняющий запах стиракса и алоэ. Свежий, зелёный запах изысканного чая Билочунь с берегов озера Тайху.
Чжао Цзин мог бы взять его прямо в главном зале, на глазах у всех — у побратимов из Союза Пяти озёр и их никчёмных сыновей, у своих прихлебателей и ничтожных учеников с их лживыми заискивающими улыбками… Се-ван задыхался бы под чужими взглядами, и плакал бы от невыносимого стыда, и стонал, и упивался тем, что теперь все знают, что он не только душой, но и телом принадлежит своему названому отцу, а тот — ему. Что они одно целое, связаны неразрывно… Что он самый послушный, самый любящий названый сын…
— …Се-эр! Ты слышишь меня?
— Да, ифу. Конечно.
***
«Ядовитые Скорпионы» отнимали у Се-вана всё больше времени, и промежутки между его возвращениями в усадьбу Саньбай становились длиннее.
Вернувшись после очередной отлучки, он сразу выделил эту новую служанку из череды других.
Черты её лица казались смутно знакомыми. Большие глаза, высокий нос с чуть заметной горбинкой — знак примеси варварской, наньманьской крови. Изящная длинная шея. Лицо до того белое, что казалось напудренным. А может, оно и вправду было напудрено — неслыханная дерзость для служанки, показывающая, что ей позволено больше, чем прочим. Её глаза были подведены: чёрные стрелки взлетали почти к самым вискам. Как только ифу позволил служанке так бесстыдно накраситься? Кем она была — постельной грелкой у своих прошлых хозяев или шлюхой в борделе Сучжоу?!
А главное — когда она бросила на Чжао Цзина взгляд из-под ресниц, тот не только не отвернулся с негодованием, но и слегка улыбнулся в ответ!
Всё кричало об опасности, о том, что в отсутствие Се-вана что-то успело пойти не так.
Когда вечером Чжао Цзин потребовал Се-вана в свои покои, это не стало для него неожиданностью.
— Се-эр, одна из моих служанок пропала. Ты не хочешь сказать мне, куда она могла подеваться?
Се-ван удивлённо моргнул, словно не понимая, в чём дело:
— Это ведь служанка ифу, так почему ифу спрашивает об этом меня? Наверное, её услали за чем-нибудь в другое имение. Я могу пойти спросить у управляющего…
— Се-эр, слуги не должны пропадать, иначе о школе Тайху пойдёт дурная молва.
— С чего бы? Раньше слухов никогда не возникало, так почему они должны появиться теперь? — произнёс Се-ван, и, пока Чжао Цзин не успел ответить, вкрадчиво поинтересовался:
— Могу я узнать, почему ифу так беспокоится из-за какой-то служанки? Не стоит принимать такие мелочи близко к сердцу, для здоровья это нехорошо…
— Я беспокоюсь потому, что, во-первых, мне не нужны сплетни о пропадающих слугах. Во-вторых, пока ещё я хозяин в усадьбе Саньбай, и я не хочу, чтобы тем, что принадлежит мне, распоряжались без моего разрешения.
— Значит, она была важна?
Чжао Цзин не выдержал. Он вскочил с места, в пару шагов преодолев разделявшее их расстояние.
— Се-эр, что с ней случилось?
Видеть его встревоженным из-за кого-то другого было невыносимо. У Се-вана есть только его ифу, а у его ифу есть кто-то ещё — это неправильно, нечестно, несправедливо! У ифу тоже должен быть только Се-ван — и больше никого!
Забывшись, он выкрикнул в ответ:
— Зачем она вам? Что такого она может делать, чего не могу я? Подавать чай, раздевать вас перед сном?..
Се-ван осёкся, наткнувшись на взгляд Чжао Цзина. Тот смотрел на него так, словно он был избалованным ребёнком, закатившим истерику и перебившим посуду, лишь бы на него обратили внимание. Как будто Чжао Цзина совершенно не заботил предмет их спора, как будто он считал это пустой тратой времени и расстраивался от того, что Се-ван не в состоянии это понять.
Се-ван давно уже не был тем мальчиком, которого Чжао Цзин взял под крыло много лет назад, но рядом с Чжао Цзином ему казалось, что он с тех пор не повзрослел ни на день.
Он прикусил губу, сдерживая непрошеные слёзы:
— Мне нужен только ифу. Ифу, почему вам нужен кто-то, кроме меня?
Чжао Цзин вздохнул, словно любящий отец, утомлённый капризами расшалившегося сына:
— Се-эр, у меня нет никого ближе тебя. Ты единственный, кто мне нужен, единственное хорошее, что у меня есть в этой жизни. Только ты и я — больше никто не имеет значения. Я уже много раз говорил тебе это.
Непроизвольная радость захлестнула сердце Се-вана. Горечь ушла, и ему стало тепло и приятно от этих слов.
— Это правда? Значит, она вам не нужна?
— Конечно. Разве я когда-нибудь тебе лгал?
Се Ван просиял:
— Хорошо. Спасибо, ифу. Пойду велю, чтобы подавали ужин.
В комнату вошла служанка — та самая, варварской крови, с белой кожей и изящно подведёнными глазами. Она несла поднос с ужином. При виде Чжао Цзина её ресницы дрогнули, на губах солнечным зайчиком промелькнула улыбка.
— Ну и напугал же ты меня! — Чжао Цзин с видимым облегчением рассмеялся, погрозив Се-вану пальцем. У него был такой вид, словно огромная тяжесть упала с плеч.
— Се-эр послушный сын, — Се-ван шаловливо рассмеялся в ответ. — Се-эр никогда бы не осмелился ничего сделать без разрешения ифу.
Солнце встало и вновь зашло, описав дугу в безбрежных небесах над озером Тайху. Следующим вечером Чжао Цзин снова вызвал к себе Се-вана — и снова задал ему тот же вопрос:
— Се-эр, одна из моих служанок пропала. Не знаешь, где она могла бы быть?
Се-ван взглянул ему прямо в глаза:
— Она не пропала. Я её убил.
Он вспомнил запах её крови, и волна удовольствия снова пробежала по телу.
— Почему?! — Чжао Цзин, казалось, не поверил своим ушам. — Зачем ты это сделал? Мы ведь всё вчера обсудили!
— Но ведь вы сами сказали, что она вам не нужна. Значит, я могу её убить, разве нет? Ведь только мы двое имеем значение. Все прочие — всего лишь инструменты, вещи, которые можно использовать, но к которым не стоит привязываться. Разве не так вы меня учили?
— Ты… — на лице Чжао Цзина вспыхнул гнев. Он хотел сказать что-то, но, очевидно, не найдя нужных слов, отвернулся, сжав кулаки.
Се-ван дорого бы дал, чтобы взглянуть сейчас на его лицо — нет, не для того, чтобы позлорадствовать: чтобы понять. Испугавшись, что зашёл слишком далеко, он сделал несколько шагов в сторону Чжао Цзина и торопливо произнёс:
— Если бы ифу сказал, что она важна, Се-эр ни за что не осмелился бы причинить ей какое-то зло. Но теперь уже ничего не поделаешь. Се-эр ни за что не хотел бы расстраивать ифу.
Чжао Цзин долгое время молчал — и вдруг рассмеялся: как человек, признавший своё поражение.
— Да, ты и в самом деле очень послушный сын.
Когда он наконец повернулся, выражение его лица было безмятежным, словно лик Будды.
— Ифу, — осторожно произнёс Се-ван, — мне правда жаль. Раз уж так вышло, я готов сделать всё, чтобы исправить свою оплошность.
Он не заметил, как принялся нервно теребить юбку своего шэньи — пышную, со множеством мелких складок. Перед тем, как прийти сюда, он надел наряд из мягкого шёлка цвета слоновой кости — воздушного и лёгкого, из какого обычно шьют женские платья, — и вплёл в косы украшения из серебра.
— Что такого она могла делать для вас, чего не смогу делать я?
Чжао Цзин молчал, разглядывая его.
— Се-эр… — он дотронулся пальцем до своих век. — Это?..
Сегодня Се-ван — впервые в жизни — подвёл глаза. Он долго старался, но получилось не очень: чем дольше он пытался, тем темнее и гуще ложилась чёрная краска, и вышло совсем не так изящно и легко, как ему бы хотелось. Разглядывая в зеркале результат, он сам не понял, чего в нём было больше — непристойности или отчаяния.
Се-ван внезапно почувствовал неловкость. То, что представлялось ему хорошей идеей, теперь казалось неимоверно глупым, и он готов был провалиться под землю от смущения и стыда. Глаза снова защипало от слёз.
— Если ифу не нравится, я могу смыть…
Чжао Цзин снова долго смотрел на него, не отвечая, растягивая мучительную паузу. Се-ван не мог угадать, что скрывается в глубине его непроницаемых чёрных глаз.
— Оставь. Тебе идёт.