Chapter Text
***
— Деньги не решают всех проблем, но там, где не работает пряник, работает кнут, — произнес Зеро, сложив руки на столе. — Так что хорошая новость в том, что после кратких, но напряженных переговоров генеральный прокурор Ричардсон будет выступать на нашей стороне, когда начнется разбирательство.
Оцелот покосился на Джона. Джон смотрел куда-то чуть выше стакана, стоящего перед ним на столе, и почти не моргал.
— Ты спишь, — зашипел Оцелот, несильно пнув его в колено под столом.
Джон вздрогнул и тряхнул головой.
— Еще вчера я пешком переходил границу между Лаосом и Бирмой, и за это время я один раз остановился — чтобы вытащить пулю ножом из плеча, — отмахнулся он вполголоса.
Сам Оцелот знал один способ взбодриться, благодаря которому он сам успевал вести “напряженные переговоры” с доброй половиной Белого дома и спать по полчаса в сутки, но Джон осуждал его методы.
Оцелот шмыгнул носом и подумал все-таки предложить, но тут заметил, что Джон пропустил пуговицу под воротничком, и сорочка перекосилась, вздувшись пузырем у него на груди. Рубашку когда-то приобрел Джону Зеро вместе с пошитым на заказ костюмом, чтобы никто не догадался, что лицо их могущественной организации на гражданке носит одни и те же джинсы, пока в них не протирается дыра. Джон, наверное, вообще не представлял, что одежда в принципе может стоить больших денег, так что сразу же начал злоупотреблять рубашкой, из-за чего она быстро приобрела заношенный и неопрятный вид.
Оцелот откинулся на спинку и взглянул под стол. Он так и думал — выданные вместе с костюмом туфли Джон тоже шнуровал привычным армейским способом, чтобы крепко зафиксировать стопу, и тем самым портил кожаный язычок. Зеро мог приволочь Джона в Нью-Йорк или Вашингтон, но на бессознательном уровне Джон все равно сопротивлялся любым попыткам вписать его в цивилизацию.
Оцелот подавил улыбку.
— Ты пропустил пуговицу, — одними губами произнес он. — Родители не учили тебя правильно застегивать рубашку, когда тебе исполнилось пять?
— Я сирота, — ухмыльнулся Джон и со скучающим видом подпер щеку ладонью. — О чем мы вообще тут говорим?
По его левую руку в панорамном окне на закатном вечернем небе виднелась черная игла Крайслер-билдинг, и Джон вдруг сощурился от яркого света, сморщив нос, как будто ему было пятнадцать, а не почти сорок, и закат окрасил половину его лица ярко-оранжевым. Он вопросительно взглянул на Оцелота — чего смотришь? Из-под криво застегнутой рубашки виднелся свежий бинт в темных пятнах, кровь уже запачкала дорогую белую ткань. Оцелоту так захотелось потянуться через стол и поправить Джону рубашку, вытащив пуговицу из неверной петли. Он знал, что это будет дико и неуместно, но желание одолевало так сильно, что все прочее блекло на его фоне.
— О грядущем импичменте, — пробормотал он сухим ртом, стремительно теряя фокус.
— Майор Оцелот? — спросил Зеро. — Вам есть что сказать?
Кровь тут же прилила к щекам. Оцелот снова посмотрел на Джона и понял, что тот с трудом сдерживает смех.
— Я не… — начал Оцелот.
— Сэр? С вами все в порядке, сэр?
— А?
— Я спросила, все ли у вас хорошо? — спросила женщина. — Может, позвать кого-нибудь?
— Что? — удивился он.
— Я говорю, вы тут один? Где ваши родственники? — по слогам повторила она, оглядываясь по сторонам. Оцелот уставился на полку с сигаретами и жвачками, увитую гирляндой. Цветные лампочки работали через одну и мигали с неравными промежутками. Последние минут пять почему-то не отложились в памяти. Как он остановился и зашел в магазин? Оцелот сунул руку в карман плаща, нащупал там купюру и бросил кассирше, надеясь, что валюта американская, и этого хватит.
— Все в порядке. Я хотел оплатить бензин.
— У вас есть кто-то, кому вы можете позвонить? — снова пристала женщина. — Вы можете улыбнуться, сэр?
— Что? — снова пробормотал он, не понимая, чего она хочет.
— Я говорю: поднимите уголки рта.
— Сдачи не надо, — сказал Оцелот.
— C Новым годом, сэр! — бросила женщина ему в спину.
На пути к входной двери он увидел ее отражение в залитой темнотой витрине. Она, украдкой глядя ему вслед, набирала кому-то по стационарному телефону, но Оцелоту уже не было дела.
Наверное, он провел в магазине больше, чем думал — снаружи машину уже порядочно занесло снегом. Он не потрудился почистить даже лобовое стекло. Салон успел остыть, а двигатель завелся только с третьего раза.
На съезде Оцелот увидел указатель на Нондолтон. Было холодно, в местных широтах его плащ казался смехотворным даже по осенним меркам, но Оцелот не собирался решать эту проблему.
Вопреки представлениям окружающих, во всем, что касалось планирования, Оцелот был щепетилен, и еще несколько дней назад он не собирался ни на какую Аляску, но непредвиденные обстоятельства заставили его резко сорваться с места. Непредвиденные обстоятельства — вообще забавная штука, которую не стоит недооценивать, думал он. Вчера твоя жизнь была расписана на двадцать лет вперед, а сегодня она уже не имеет смысла.
Заправка с магазином стали последними признаками жизни на длинном участке пути, и на мили вокруг не было ни души. Ни дома, ни даже дерева, только белое и плоское уходило в никуда налево и направо, и вьющаяся дорога, черная, мокрая и пустая.
Необъяснимое изматывающее беспокойство не оставляло Оцелота: что-то было не так. Что-то мучило его, что-то изменилось, как сколотый зуб, который все не можешь перестать трогать языком, меняет привычный ландшафт полости рта.
Он забыл что-то важное, и эта деталь меняла самую суть вещей.
Впереди свет вдруг выхватил голое мертвое дерево перед развилкой. Оцелот вдавил тормоз и резко свернул влево — шины завизжали, и машина, развернувшись на сто восемьдесят градусов, вылетела в кювет и съехала на равнину.
Его со всей силы тряхнуло, подушка безопасности надулась и ударила в лицо. Правая дверь распахнулась, и холодный воздух хлынул в провонявший бензином душный салон. Длинные теплые лучи фар освещали нетронутую бесцветную гладь и густой снег, валивший с неба, и вдруг Оцелоту показалось, что сзади нет никакой дороги, и ничего нет, и эта огромная пустая земля проглотила его. Он был готов позволить ей это сделать. Оцелот смотрел перед собой, по губам текло из явно сломанного носа.
Он разрезал подушку ножом и вытер рот рукавом плаща. Вдруг ему вспомнилось: точно. Как он мог забыть? Непредвиденные обстоятельства. Джона больше нет. Он погиб пару дней назад в Занзибарленде, разминувшись с новым тысячелетием меньше, чем на неделю.
Оцелот бросил взгляд на наручные часы. Если расчеты не подвели его, где-то спустя сорок минут он будет дома у Миллера.
Он не знал, почему решил убить именно Миллера. Наверное, дело в том, что ничего другого ему просто не пришло в голову. Он повесил трубку и налил себе стакан воды. Сел, сжав его в руке. Встал. Сделал круг по комнате. При одном взгляде на воду мутило, и он ее вылил. Тогда Оцелот снова сел и подумал: надо все-таки убить Миллера.
Мысль была совершенно очевидной, а потому естественной.
Их совместное прошлое с Миллером было давно похоронено. Все слишком сильно поменялось с восьмидесятых — изменились амбиции, выросли ставки, к суммам прибавилось по полдюжины нулей. Миллер всегда любил сделать себе еще хуже при условии, что другим тоже станет хуже, но Аутер Хэвен следил за ним скорее по старой памяти, чем из настоящих опасений. Так и оказалось в реальности: не то что без участия Миллера в операции все бы было иначе, но почему-то, сидя в пустой комнате с бессмысленным стаканом воды, Оцелот подумал — это все равно личное, не может не быть личным.
Любое предательство предполагает наличие личной связи. В случае с Андерсоном, представляющим интересы своего синтетического государства, все личное уже давно оказалось вытеснено политическим, а потому не считалось полноценной изменой. Солида же Снейка Оцелот не мог винить в полной мере — так не винят пулю, выпущенную из барабана.
У него уже не было планов на утро, завтрашний вечер, следующую неделю и новое столетие, но одно Оцелот знал точно: сегодня он убьет Миллера.
Он ощупал разбитое лицо — вроде все было относительно цело, но в голове стоял непривычный отупляющий туман. Оцелот не смог вспомнить, как попал на Аляску — ни аэропорта, ни одного пассажира, ни единой детали, словно он закрыл глаза дома и очнулся уже на заправке.
Он не без труда завел мотор и снова вырулил на дорогу. Белая равнина резко сменилась лесом.
Оцелот выключил фары дальнего света, сверился с картой и съехал на обочину там, где от трассы припорошенная снегом грунтовая дорога уходила между деревьев.
Он быстро шел по ночному лесу, придерживаясь края дороги, и с каждым шагом к нему возвращалась ясность сознания. Цель, пусть даже такая простая и не требующая многоступенчатого планирования, вновь давала ему утерянное чувство предназначения, которое было с ним последние тридцать пять лет.
Дорога вдруг пошла под холм, и в низине Оцелот увидел такие яркие в темноте окна хижины. Миллер знал, что делал — дом было невозможно увидеть с трассы. Он прибавил шагу и поскользнулся, проехав на подошвах около фута — ему хотелось убить Миллера поскорее, и одновременно оттянуть его смерть, отложить ее, чтобы не оставаться один на один со всем тем, что придется решать потом.
Оцелот остановился у подножья крыльца и посмотрел вверх. Камер, к его удивлению, там не обнаружилось. Со стороны Миллера было глупо полагаться исключительно на удаленное расположение дома, но Миллер особым умом никогда не отличался. Конечно, это не означало, что Миллер без лишних вопросов откроет дверь и смиренно подставит Оцелоту свой лоб.
Звонка Оцелот не нашел, так что просто постучал и тут же прислушался, отступил чуть левее и вытащил револьвер. За дверью почти послышались шаги — неровные, неторопливые. Ничто в их темпе не выдавало паники или хотя бы осторожности.
Миллер открыл с легкостью, с которой открывают дверь почтальону, приходящему каждое утро.
— Ну здравствуй, Казухира Миллер, — сказал Оцелот, выйдя на свет.
Миллер ничего не ответил. Он медленно смерил Оцелота взглядом снизу вверх, не задержавшись на револьвере, а потом нахмурился с легкой брезгливостью, посмотрев ему в лицо.
— Мне кажется, — наконец сказал Миллер, — у тебя сломан нос.
Оцелот совсем забыл. Он быстро провел пальцами над верхней губой, и на выцветшей красной коже осталась коричневая сухая крошка.
Миллер тяжело вздохнул, точно ему предстояло приступить к крайне неприятной задаче, которую он долго откладывал, и отступил назад.
— Заходи, раз приехал, — произнес он.
Видеть его вблизи было непривычно. Оцелот не поддерживал с ним контакта — покинув Даймонд Догз, Миллер вышел из его сферы ответственности, став пережитком прошлого, и его присутствие на арене было обусловлено исключительно нежеланием признать свой проигрыш, а вслед за ним и свою незначительность.
Миллер все еще ходил под Биг Боссом, но их пути с Оцелотом больше не пересекались. Однако, Оцелот все равно наблюдал за ним — краем глаза, от скуки, на досуге лениво листая его медленно пополняющееся новыми отчетами досье, сидя в кожаном кресле в кабинете Джона, чтобы скоротать время. Новая жизнь Миллера с каждым днем становилась только скучнее. Оцелот внимательно прочитал весь раздел, что касался оплаченных Фоксхаундом протезов, их устройство и способ крепления. Он помнил, как довольно неожиданно файл оброс новыми персонажами, проверку данных так называемой жены, смену домашнего адреса. Тогда это ужасно забавляло — сколько же ты продержишься, думал Оцелот.
Иногда, проходя мимо тренировочных полигонов, Оцелот видел его фигуру вдалеке. Иногда спина Миллера маячила в противоположном конце коридора. Однажды, оказавшись неподалеку, Оцелот проехал мимо дома его жены — тогда она стояла на крыльце и, зажав телефонную трубку между плечом и ухом, яростно жестикулировала руками. Оцелот догадывался, что происходит.
И оказался прав — они развелись еще спустя десять месяцев.
Прознав о мятеже, Оцелот бы убил Миллера не колеблясь, но отсутствие всякой попытки вызывало вялое разочарование.
Оцелот попросту презирал его, но от присутствия Миллера стало спокойнее: что-то вечное и знакомое в вышедшем из-под контроля новом мире.
Оцелот зашел внутрь, оглядываясь по сторонам. За прихожей шла большая гостиная, книги на журнальном столике, стеллажи, буфет, камин. Судя по интерьеру, Миллер окончательно вошел в роль одинокой скучающей вдовы. Взгляд сразу притянул диван посередине — вычурная громадина, затянутая синей тканью в цветочных узорах.
— Знаешь, почему я здесь? — медленно произнес Оцелот, развязывая шарф.
— Конечно, — ответил Миллер, сунув руки в карманы спортивной кофты.
— Оружие?
— Ремингтон на стене у меня в спальне, — охотно сообщил Миллер. — Он не заряжен. Патроны в столе.
От прежнего Миллера мало что осталось — прежний Миллер держал оружие под рукой, а не вешал на стену, как декоративный трофей.
Оцелот прошел в спальню, отметив аккуратно застеленную двуспальную кровать с одной подушкой и почти пустой письменный стол с одинокой стопкой книг, и дернул Ремингтон со стены.
— Серьезно, помповое ружье? — спросил он, проведя пальцем по корешкам. Что-то о флоре и фауне, а также пара детективов и “Исповедь “неполноценного” человека” на английском.
— Медведи пока не высказывали претензий, — громко ответил Миллер из гостиной.
Оцелот прислушался: снова было слишком тихо, ни шагов, ни шороха ткани, словно Миллер все эти десять секунд просто оставался на месте, ожидая его. Так и оказалось — когда Оцелот появился в дверном проеме, Миллер все еще стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, словно не собирался оказывать сопротивления.
— Средства связи?
— Радиостанция, — сказал Миллер и кивнул на полку у противоположной стены.
— Бортовая?
— Забрал с работы на память.
— В качестве трофея?
— Нет, она рабочая.
— Неужели ты все еще кому-то нужен? — удивленно спросил Оцелот.
— Это Аляска, — пожал плечами Миллер. — Рейнджеры, скауты, резкая смена погодных условий. Я небольшой любитель светских раутов, прямо скажем, но это вопрос выживания.
— Не хватает смелости? Ничего, я помогу, — сказал Оцелот, извлекая нож.
Когда он обрезал провод трансмиттера, Миллер даже не поморщился. Конечно, он не мог не догадываться, к чему идет дело, так зачем эта глупая бравада? Неужели он считает, что Оцелот просто решил напугать его? Впрочем, Миллер всегда с радостью проваливался в свои больные иллюзии — с него бы сталось сейчас подумать, что длинная история их отношений имеет в эту секунду хоть какой-то вес.
Тем временем, Миллер, расслабленно повернувшись к Оцелоту спиной, прошел на кухню и, пошарив в шкафах над раковиной, извлек оттуда почти полную бутылку.
— Виски? — спросил он.
— Я не пью.
— Жаль. Знаешь, я всю жизнь думал, что любое общение с тобой не вызывало бы такой чудовищный геморрой, если бы ты пил. Точно не будешь?
Он налил две чашки и протянул одну Оцелоту. Оцелот не пошевелился.
— Хорошо, ты не пьешь, — согласился Миллер. — Держишь себя в форме, я помню. Но какая теперь разница?
Оцелот ждал любых сценариев — сожаления, раскаяния или классического “виноваты все, кроме меня”. Ведь в реальности люди не меняются, пусть даже время искажает черты — костяк всегда остается на месте, а если тебе кажется, что это не так, то ты просто недостаточно глубоко запустил когти, поленился, не успел добраться до сути. В Миллере не было ничего сложного. В молодости он считал, что из всего можно выкрутиться и начинал торговаться, а когда торговля проваливалась, уродливо и непрофессионально злился, вкладывая всего себя в искреннюю незрелую ярость. Но сейчас Миллер был спокойнее, чем когда-либо в своей жизни. Оцелот прекрасно понимал, что это спокойствие — напускное, тонкий слой позолоты поверх прогнившего мягкого дерева, и если Миллер решил держать лицо до конца, то Оцелот, разумеется, этого ему не позволит. В большинстве случаев смерть унизительна по своей сути, и сам Миллер не мог думать иначе.
Оцелот положил Ремингтон на журнальный столик у дивана и сел.
— Мне еще ехать обратно, — ответил Оцелот, закинув скрещенные ноги на столешницу. — Но ты-то точно уже никуда не собираешься, так что пей сколько хочешь.
Миллер прислонился плечом к дверному косяку и покосился на его сапоги. В доме было тепло, и прилипший к подошвам снег уже подтаял и закапал на столешницу, оставляя влажные разводы на раскрытой книге.
— Как хочешь, — наконец, сказал Миллер, пожав плечами, слил виски в одну чашку и сделал большой глоток.
— Уютный дом, — механически усмехнулся Оцелот. — Я всегда думал, что ты закончишь свою жизнь в подобном месте. Это тебе подходит. Долго подбирал мебель?
— Нет, — ответил Миллер. — Просто купил весь разворот из каталога.
— Знаешь, зачем я здесь? — произнес Оцелот, глядя ему в глаза.
— Догадываюсь, — ответил Миллер и налил себе еще. — У тебя всегда вставало на чужие страдания, но со мной у тебя роман длиною в жизнь.
Он залпом выпил виски и непринужденно сел рядом.
— Я так понимаю, твой график внезапно стал сильно свободнее? — спросил Миллер, положив руку на спинку за спиной Оцелота.
— Рад, что ты так обеспокоен моей жизнью, но давай я лучше опишу тебе, что произойдет ближайшее время в твоей. Что ты расселся? Пойдем, — Оцелот кивнул на дверь.
— Куда?
— Наружу.
— Зачем? Я не для того покупал дом, чтобы мне пришлось умирать на улице. Ты не можешь сделать это здесь?
— Меньше возни, — ответил Оцелот. — Не хочу провести остаток года, отскребая жидкости от твоего кошмарного дивана.
— Нормальный диван, — обиделся Миллер. — Местного производства. Я поддерживаю локальный бизнес. А тело куда денешь?
— Выкину где-нибудь по дороге в тундре. Если тебя найдут, то только к весне. Но с большой вероятностью тебя никогда не найдут вместе с двумя тысячами людей, которые пропадают тут каждый год.
— И ты согласовал это с начальством?
— Конечно, нет. Если я попадусь, меня мгновенно раскроют. Но ты сам сделал за меня всю работу, Миллер. Никто и не удивится, — мягко произнес Оцелот, наклонившись, словно сообщал тайну. Миллер все еще не показывал, что ему страшно — только постукивал пальцами по спинке. — Одинокий ветеран с инвалидностью уходит в тайгу зимой и никогда не возвращается. Зачем? Черт его знает, мало ли, что взбрело в его ослабевшую с годами голову. Я не думаю, что кто-нибудь что-нибудь заподозрит. Но знаешь, что еще? Я не думаю, что тебя в принципе будут искать. А если и будут, то спустя рукава. Ты больше не представляешь профессионального интереса для Фоксхаунда в частности и Патриотов в целом, а твоя бывшая жена даже не знает, в какой ты стране, не говоря уже о штате. Верно?
— Верно, — легко согласился Миллер. — Я ничего ей не говорил. Но все это какая-то лишняя трата энергии, которой у тебя со скидкой на возраст уже не так много. Есть куда более простые и очевидные варианты.
— Проще всего, конечно, было бы заставить тебя сесть в машину, выкинуть в тундре и просто оставить там.
— Ты бы выпихнул меня посреди равнины и уехал, и я бы умер от холода в темноте и одиночестве, — задумчиво закивал Миллер. — Может, я бы попробовал дойти пешком до дороги, но все равно бы быстро сдался и замерз. А следы тачки бы замело за пару дней, учитывая время года…
— Можно добавить пару сочных деталей, — прервал его Оцелот, лениво положив висок на предплечье Миллера. Пальцы тут же перестали отбивать незамысловатый ритм. — Я мог бы сэкономить нам обоим силы и просто забрать твои протезы, тогда не пришлось бы даже уезжать далеко от дороги. Сколько бы смог проползти на двух культях? Полмили? Я бы дал тебе полмили максимум.
Миллер нахмурился и поджал губы. Рот Оцелота тут же расползся в улыбке. О, это болезненно, всегда было болезненным и таким и останется. Никто не в состоянии нарастить настолько толстый слой жира, чтобы его нельзя было проколоть.
— Это очень в твоем духе, — после краткой паузы сказал Миллер. — Но ты никогда так сделаешь.
— С чего ты взял? — рассмеялся Оцелот. — Думаешь, я не смогу заставить тебя сесть в машину против твоего желания?
— Посмотри на меня. Сраный Хьюи Эммерих смог бы при желании сунуть меня в машину. Нет, ты никогда не оставишь меня умирать в одиночестве, потому что тебе нужен катарсис. Моя смерть не у тебя на глазах не будет иметь никакого смысла. Тебе важно само действие, а не результат. Верно?
Оцелот поднял голову, и Миллер улыбнулся.
— Но есть и третий простой вариант, он не предусматривает никакой лишней мороки и даже транспортировки тела.
— Какой же?
— Ха! — воскликнул Миллер. — И это ты мне говоришь, что с годами я начал хуже соображать? Это смешно. Никто бы не удивился, уйди я на прогулку с концами. Но также никто бы не удивился, если бы я покончил с собой в комфорте и уединение собственного дома, прямо тут, на своем очень приличном диване. Провернуть такое проще простого, и это явно было бы не первое самоубийство в твоем резюме.
— Это и правда смешно, — сказал Оцелот и встал.
— Мой Ремингтон к твоим услугам.
— Я не об этом.
— А о чем?
— Смешно то, как ты живешь с собой, самурай, — произнес Оцелот. — Скажи, когда ты говорил, что мечтаешь умереть на поле боя, ты всегда подразумевал “встретить пенсию на природе в коттедже на государственную пенсию”? А когда ты клялся, что придешь за Зеро? Я всегда делил твои слова на двое, но даже я не верил, что ты умоешь руки и сдашься так быстро.
— Я не сдался, — ответил Миллер. — Я закончил.
Слова застали Оцелота врасплох. С потерей привычной оси координат окружающий мир выглядел полной бессмыслицей. Кем они приходились друг другу теперь? Без связующего их звена уравнение становилось нерешаемым. В коэффициент закралась ошибка. Условия были неверными. Привычные вещи теряли свои определения, и это сводило с ума, поднимаясь со дна волной.
— Пойдем, — сказал Оцелот и вытащил револьвер.
Миллер снял с носа очки.
— На, — сказал он, протянув их Оцелоту. — Жалко линзы, мне их делали на заказ. Да и оправа тоже недешево стоила.
Миллер надел пуховик и огляделся, будто пытался вспомнить, не забыл ли чего. Остановившись у входа, он автоматически потянулся к выключателю, но вдруг одернул руку, тихо рассмеявшись.
Они спустились на площадку перед домом, и Миллер глубоко вдохнул холодный воздух, задрав голову к готическим верхушкам елей, едва различимым на черном небе.
— Иди вперед и не оборачивайся, — произнес Оцелот. — Отсчитай до ста и остановись.
— Серьезно? — удивился Миллер. — Спорим, ты промажешь в такой темноте. Впрочем, твое дело.
Он поежился от холода, последний раз посмотрел на дом и двинулся прочь, все сильнее увязая в снегу, но не сделал и десяти шагов и остановился, повернувшись в профиль.
— Ты не слышал, что я тебе сказал? — отчеканил Оцелот.
— А то что? Ты пристрелишь меня раньше времени? Знаешь, я хотел спросить кое что. Неужели ты считаешь, что от этого тебе полегчает?
Оцелот невольно улыбнулся. Он всегда врал ему даже в мелочах, но неотвратимость такой необходимой смерти Миллера выводила обоих на недоступный ранее уровень искренности.
— Нет, — сказал Оцелот. — А теперь иди вперед.
Смутные очертания серого пуховика Миллера окончательно растворились в темноте. Оцелот не боялся, что промахнется, — стрелять на звук было чуть ли не проще. В худшем случае первая пуля не убьет Миллера, тогда убьет вторая.
Оцелот не знал, зачем приказал ему идти. Почему-то не хотелось видеть, как Миллер упадет в снег. Девять лет не тянули назад. Его не волновало и то, что он, выстраивая себя с нуля для каждого встречного, показал Миллеру чуть больше, чем следовало.
Звук шагов оборвался, и Оцелот ясно понял: Миллер напоминал ему о Джоне больше, чем любые клоны, двойники и потерянные верноподданные, несущие в себе изуродованную копию идеологии Босс. Миллер, который провел с Джоном его лучшие годы, свободные от паранойи и ответственности, тайн и жертв. Для Миллера Биг Босс никогда не переставал быть Джоном — именно поэтому его ненависть так сильно отличала его ото всех остальных.
Оцелот неуклюже взвел курок сведенными холодом пальцами.
Он подумал — как жаль. Как жаль, что я тогда не поправил ему эту чертову пуговицу.
А потом стоял и смотрел в темноту.