Work Text:
Белая королева, красное сердце
В хижине, в которой родилась Гримхильда, только одно окно. У Гримхильды нет отца – вместо него у неё лес. Мать рассказывает ей: «Я рассекла мою ладонь так глубоко, что теперь не могу сжать её в кулак. Кровь обжигала, плавила снег и уходила в землю. Лес принял мою кровь. Лес подарил мне тебя».
Когда она родилась, первый звук, что она издала – обычный младенческий плач. Но Гримхильда не такая, как другие младенцы. Она плачет всё время, не переставая.
Мать Гримхильды обнимает дочь, укачивает, и руки её дрожат. Такова цена, думает она, за то, чего хочешь больше всего на свете: лес даёт тебе дитя, и ты должна смотреть, как оно угасает. Должна слушать этот плач до тех пор, пока тебе не захочется убить ребёнка своими руками, лишь бы настала тишина.
Мать укачивает Гримхильду, напевает колыбельные. Целует маленький нежный лоб. А девочка всё плачет и плачет.
Мать Гримхильды не знает, отчего её дочь беспрестанно голодна, отчего солнечный свет обжигает её кожу. Не знает, пока однажды, нарезая яблоко, не ранит свой палец. Гримхильда, почуяв кровь, тянется к ней, и её глаза закатываются назад, так, что даже радужки больше не видно.
Красное на белом и на чёрном; мать Гримхильды смотрит, как дитя, успокоенное, отстраняется – на её губах кровь – и понимает.
Мать Гримхильды пытается пошевелить пальцами, но не может сжать кулак.
*
Когда малышке шесть, мать Гримхильды приводит её к ведьме. У неё нет денег, но она крепкая женщина, а ведьминому саду нужен уход.
– Что ты наделала, глупая, глупая девочка? – спрашивает ведьма, как только они переступают порог. Ведьма выглядит совсем не так, как их описывает молва: у неё нет ни крючковатого носа, ни загнутых когтей. Но её губы кривятся горько и сурово.
– Я не знаю, – отвечает мать Гримхильды, перекрывая плач своей слишком бледной дочери. – Я рассекла мою ладонь. Я умоляла лес дать мне дитя.
Ведьмы не знают сожалений, но сочувствие им знакомо. Ведьма стара. Она видела сотни глупых девочек, рассёкших себе вены, истекших своими мольбами. Видела, как те получали желаемое, и что кровавая жертва была лишь началом.
Давным-давно ведьма тоже рассекла ладонь. И для неё это тоже стало лишь началом.
– Ты можешь её вылечить? – спрашивает мать.
– Она не больна, – отвечает ведьма. – Она порождение магии, а старая магия – это магия крови. Её нельзя отменить. За обещанное на крови придётся платить, – ведьма протягивает руку и гладит Гримхильду по волосам.
Она находит на своих полках склянку с красной вязкой жидкостью и опрокидывает её в маленький голодный рот.
– Придёшь обратно, когда она вновь начнёт плакать, – говорит ведьма её матери. – И надейся, что твои яблоки уродятся сладкими.
Так Гримхильда перестаёт плакать.
*
В ведьмином саду мать Гримхильды высаживает асфодель, крапиву и паслен. Яблоки родятся тяжёлыми и сочными. Гримхильда играет в траве, у куста зимнего ореха. Когда она голодна, ведьма выходит из хижины и надрезает палец.
Долгими летними днями ведьма готовит мягкую коричневую карамель в горшочке и учит этому рецепту Гримхильду. Карамель сладкая, и вся хижина пропитывается сладким, пряным запахом. Кто на стол поставит сласти – к тому в дом сласти и приходят, говорит ведьма Гримхильде. Не забывай об этом.
Гримхильда растёт быстро, тёмные её волосы теперь заплетены в длинную косу. Она совсем не похожа на свою мать, с её сильными руками, созданными для труда. Гримхильда гибкая, нежная и движется, словно плывёт по воздуху. Солнце осыпает её кожу искрами, но никогда не окрашивает загаром. Когда Гримхильда улыбается, весь мир улыбается ей в ответ.
Её мать это пугает. Не то, что Гримхильда извлекает сердца пойманных в саду мышей, и возвращается потом домой с окровавленными руками. Даже не то, как задерживается взгляд Гримхильды на её запястьях, там, где видны вены.
Её пугает, как люди из соседнего городка готовы преклоняться перед Гримхильдой, блаженно улыбаясь всякий раз, когда она обращает на них внимание. Мать Гримхильды из простого люда, и дочь её такая же простолюдинка. Нет ни одной причины, по которой мясник отдавал бы им свежего ягнёнка, не запросив денег.
Мать Гримхильды даёт ей две капли ведьминой крови каждое утро и гадает: я ли это хотела дать жизнь, когда надрезала ладонь, или то была её воля?
*
Ведьма начинает умирать, когда Гримхильде исполняется девять. Мать Гримхильды не знала, что ведьмы могут умереть, но она и многого другого не знала. Всё происходит медленно, так медленно, что сперва ни Гримхильда, ни её мать ничего не замечают. Но вместе с ведьмой умирает сад: цветок за цветком, дерево за деревом. Сперва асфодель, затем крапива, затем паслен.
Яблоки остаются свежими. Мать Гримхильды нарезает их дольками и даёт ведьме, пока Гримхильда высасывает кровь из её пальца.
– Чем ты больна? – спрашивает мать Гримхильды. – Чем тебе помочь?
Ведьма качает головой. Она поднимает руку и не может сжать ладонь.
– Я тоже однажды попросила кое-что у леса, – говорит она. – Ничто не даётся без цены. Однажды нужно платить за обещания.
Она поднимает руку и проводит ножом длинную линию по своему предплечью, и держит руку над сосудом. Он заполняется, и ноздри Гримхильды дрожат от запаха.
– Это поддержит в ней жизнь. Какое-то время.
Мать Гримхильды любит свою дочь, и кроме ребёнка, в её жизни почти нет любви.
– Что мне делать, когда она выпьет все? – спрашивает она, но, конечно, ответ ей уже известен.
*
Волосы Гримхильды черны как ночь, и струятся ниже колен. Ведьмина кровь дала ей сил. Солнце больше не обжигает её. Она играет на залитых солнцем полянах в саду, где мёртвая крапива цепляется за её платье.
– Обещанное дитя, – зовёт ведьма слабым голосом, – ты голодна?
Гримхильда смеётся. Её смех – как песня из окна чужого дома, далёкая и манящая. – Ведьма-мать, – отвечает она, – я всегда голодна.
Ведьма кивает и закрывает глаза:
– Подожди, пока сосуд не будет полон – и ешь.
*
Гримхильда взрослеет. Ведьмина кровь позволяет ей выжить, но это не то, чего ей хочется. Гримхильда не хочет выживать. Она хочет есть. Она хочет попробовать железный вкус прямо из источника. Она хочет испить его свежим. Хочет почувствовать его ещё горячим на языке.
– Ты всегда голодна, – говорит ей мать, проводя рукой по её волосам.
– Мне надоели полевые мыши, – угрюмо отвечает Гримхильда.
– Тогда чего же ты хочешь?
Иногда голод причиняет такую боль что Гримхильда чувствует, как что-то маленькое, первобытное, царапает её изнутри и пытается прорваться сквозь её ребра. Маленькое нечто знает, как есть. Оно знает, что значит чувствовать себя сытым, и благодаря ему Гримхильда знает тоже. Когда ей снятся сны, они о ведьмином сердце в её руке, ещё трепещущем, ещё живом. Когда она его ела, она слышала эхо ведьминого голоса. Она до сих пор его слышит.
Она различает биение сердца своей матери, когда та возится на кухне. Она чувствует запах её пота, когда та работает в саду. Сердца мышей такие маленькие по сравнению с людскими. Она проглатывает их, не замечая.
Она голодна. Она любит свою мать. В равной степени.
– Мне хватит и мышей, – говорит она.
*
Сосуд пустеет.
Нескоро. Они уменьшают порции. Две ложки утром, и половина ложки – вечером, чтобы боль в желудке унялась и Гримхильда могла уснуть. Кровь делает боль терпимой, но никак не уменьшает жажду почувствовать вкус железа прямо из вены, терпкий и ржаво-красный.
– Я умру? – спрашивает Гримхильда, когда они сцеживают последние ложки.
Её мать смотрит на неё в упор. Она берет лицо дочери в ладони.
– Я попросила лес, и лес подарил мне тебя, – говорит она. – Лес прокормит.
Так и происходит. Лес посылает мальчишку.
Он потерялся, тропа исчезла прямо под его ногами. Когда он нашёл её снова, она привела его сюда, на опушку, к маленькой хижине, похожей на прянички, которые его друзья покупают на ярмарке. Он стучится в дверь, размазывая грязь по щекам. Мать Гримхильды ушла в лес, наловить полёвок, так что Гримхильда впускает его в дом, чтобы он мог подождать. Он садится на постель и постукивает носком по полу.
Мальчишка выше, чем Гримхильда, и, наверное, старше, но не намного.
Сосуд пуст. Гримхильда чувствует маленькое первобытное нечто, выпивающее соки из её костей, изгрызающее их в пыль. Гримхильда знает, каково это – чувствовать себя сытой. Гримхильда знает, что ей больше никогда не дадут разрешения. Если она хочет есть, она должна брать без спросу.
– Кто твои родители? – спрашивает она, и мальчишка пожимает плечами:
– У меня нет родителей. Они умерли, и я их не помню.
Кто будет скучать по мальчишке, у которого нет семьи? У Гримхильды есть мать. Её мать просила лес, и лес дал ей Гримхильду. По Гримхильде есть, кому скучать.
Мальчишка смотрит на её улыбающиеся губы. И улыбается в ответ. Он пахнет как мясник, когда тот давал им ягнёнка и не просил денег. Улыбается, как кузнец, который чинил их лопаты и не просил денег. Так улыбалась и ведьма, спрашивая: «Ты голодна? Тогда ешь». Первобытное нечто движет рукой Гримхильды, дотрагивается ею до щеки мальчишки.
– Спасибо, – шепчет она, когда тот поворачивает голову, обнажая вены на шее.
– Ты такая маленькая, – зачарованно говорит мальчишка. – Чего бы тебе хотелось? – и радость Гримхильды утешает его, когда она притягивает его поближе и ест. От того Гримхильде хорошо.
*
– Я принесла тебе кабана, – говорит мать Гримхильды, и в её голосе слышна надежда. Гримхильда рукавом незаметно стирает остатки крови со своих губ. Она чувствует себя… не сытой. Но ей лучше. Лучше, чем очень долгое время до этого.
Гримхильда целует мать в щеку. Она съедает кабанье сердце и называет его восхитительным. Она сжигает одежду мальчика в печи, пока мать спит.
*
После мальчишки она ест то, что её матери удаётся добыть. Она видит, как мать смотрит на неё – со страхом. Она не боится Гримхильды; она боится за неё. У них больше нет ведьминой крови, и у неё начинает ломить кости.
– Я найду другую ведьму, – обещает мать Гримхильды, когда та уже забывает вкус сердца мальчишки, и начинает вздрагивать, если ей случается оказаться на солнце. – В мире полно ведьм.
Какая другая ведьма отдаст мне своё сердце, думает Гримхильда. Руки её матери грубы от работы. Её мать устала. Мать работает целый день и затем выслеживает кабанов, чтобы Гримхильде было, что есть, но она не чувствует их вкуса, и она все время, всегда голодна.
Она ждёт, сколько может. Она ждёт до тех пор, пока солнце не начинает её обжигать слишком сильно, так что она не в силах подойти к единственному окну их хижины. Она ждёт до тех пор, пока не теряет сон, пока ритм материнского пульса – тук-тук, тук-тук – едва ли не обретает собственный вкус. Она ждёт, пока маленькое примитивное нечто за её рёбрами не стискивает её кости маленькими цепкими пальцами и не шепчет: ешь.
*
Её мать идёт в город, а Гримхильда идёт в лес. Она берёт с собой мягкую коричневую карамель, которую её научила готовить ведьма: сладкую, душистую карамель. Конфетки твёрдые, пока не положишь их на язык, а тогда они становятся мягкими и тягучими. Но сладость остаётся.
Лес необъятен, ветви деревьев усеяны шипами, но Гримхильда – дитя леса, и у неё не идёт кровь.
На дальней стороне леса – деревня, а за деревней – город, а за городом – замок. Мальчишка не насытил её так, как ведьмино сердце, но его хватило, чтобы не дать примитивному нечто захватить над ней власть. Чтобы не дать костям иссохнуть. Чтобы защитить кожу от солнца.
Гримхильда все ещё мала, её лицо – лицо ребёнка. Когда она улыбается, весь мир улыбается в ответ. Мир укрывает от опасностей. Мир знает, что Гримхильда бесценна. Что её нужно оберегать. Нужно исполнять её желания.
У неё мало времени. Слишком мало, чтобы отправиться в деревню или в город за деревней или в замок за городом. Времени хватает лишь на то, чтобы положить несколько карамелек в дупло, а затем выложить ими дорожку в чащу леса, так глубоко, что выйти обратно можно, только если ты его дитя, и если лес позволит.
Гримхильда идёт домой и ждёт мать – та поёт, работая в саду. Гримхильда закрывает глаза и слушает.
Ночью, когда окно закрыто, Гримхильда выбирается из постели и уходит в лес. Она слышит тихий плач того, кого лес привёл к её дому – девочки, сидящей на земле в грибном круге. У неё липкие руки и липкий рот, сладкий от конфет.
Кто на стол поставит сласти – к тому в дом сласти и приходят.
– Кто твои родители? – спрашивает Гримхильда, и девочка говорит:
– У меня нет родителей.
Гримхильда улыбается, и девочка улыбается в ответ. Она забирается Гримхильде на колени и дружелюбно протягивает ей своё запястье.
– Не плачь больше, – говорит Гримхильда, и девочка кивает, и соль высыхает на её щеках.
– Если тебя это порадует, – шепчет девочка, и Гримхильда целует её в лоб.
Это радость – не быть голодной. Гримхильда ест.
*
Гримхильда больше не отшатывается от окна, из которого льётся солнечный свет, и мать все понимает. Гримхильда видит это по тому, как мать работает в саду, высаживая цветы и овощи и позволяя грязи забиваться под ногти. Создавая жизнь.
Это ты сделала, думает Гримхильда. Ты рассекла ладонь. Я не вела твою руку.
Мать не спрашивает, зачем Гримхильда готовит карамель, горшочек за горшочком, отчего их дом пропитывается сладким запахом. Маленькая хижина на краю леса полнится тишиной. Мать Гримхильды перестаёт приносить кабаньи сердца. По ночам она гладит чёрные, как ночь, волосы своей дочери, и шепчет, лес подарил мне тебя.
Гримхильда никогда не улыбалась матери так, как она улыбается потерявшимся в лесу детям, как она улыбается булочнику, мяснику, кузнецу. Она никогда не хотела, чтобы её мать улыбнулась в ответ – как они.
Но её мать шепчет в темноте, лес подарил мне тебя, и Гримхильда слышит сожаление в её словах. Она слышит то, что остаётся несказанным: быть может, было бы лучше, если бы он меня не услышал.
*
Когда Гримхильде пятнадцать, её мать заболевает. Весь город заболевает. Никто не знает, почему погиб урожай, только то, что за короткое время между закатом и рассветом верхушки всех посевов почернели и осыпались в труху. Только Гримхильда, которая не ест и не пьёт, остаётся здоровой. Она перестаёт варить карамель и вместо этого варит бульон, поднося его к губам своей матери в той же ложке, из которой мать поила её ведьминой кровью.
– Я твоё дитя, – шепчет Гримхильда, а её мать, измученная и дрожащая, лежит у неё на коленях.
Она качает головой и крепко сжимает руку Гримхильды.
– Лес мне тебя подарил, – соглашается она. Приходит ночь, рассвет, снова ночь, и дрожь становится крупнее, и её мать отказывается от бульона.
– За обещанное на крови нужно платить, – в конце концов говорит её мать. Она смотрит Гримхильде в глаза. – Ведьма знала, о чём говорила.
– Я могу прекратить боль, – говорит Гримхильда, хотя губы её не слушаются и слова отдают ржавчиной.
Её мать кивает и закрывает глаза.
– Ты прекращаешь их боль, когда даёшь им конфеты? – спрашивает она. – Детям, которых приводит к тебе лес?
Гримхильда целует её лоб, и смотрит ей в глаза, и улыбается.
– Лес не приводит ко мне детей, – говорит она. – Я родилась так же, как любой другой ребёнок. Я ем так же, как любое дитя. Ты моя мать. Я твоя дочь. Ты же мне веришь?
Глаза её матери становятся мечтательными. Она улыбается, и больше не чувствует боли.
– Да, – говорит она. – Чем мне тебя порадовать?
Гримхильда не плачет. Она мягко касается вены на материнской шее, считает знакомый пульс. Лес любит Гримхильду, Гримхильда любит свою мать. Но такова была сделка, и быть любимым – значит быть в долгу.
– Я уже счастлива, – уверяет Гримхильда. – Счастье – быть сытой.
Мать Гримхильды вздыхает. Она не открывает глаз, даже когда Гримхильда забирает сердце, которое и так всегда принадлежало ей, и ест. На вкус оно – как земля и железо. Гримхильда протягивает руку к солнечному свету, льющемуся из окна, и свет больше не жжёт её кожу.
*
Её матери больше нет. Кто будет скучать по ничьей девочке?
Гримхильда уходит с опушки леса в домик умершей ведьмы, спрятанный в самой его чащобе. Там она высаживает асфодель, крапиву и паслен в саду. На старых деревьях у дома зреют яблоки.
Ведьма оставила книги, полные старой магии. Гримхильда читает и учится. На стене висит зеркало, иногда оно говорит с ней. Когда она смотрит на своё отражение, то видит засохшую кровь в уголках рта. Зеркало говорит ей, что она прекрасна, и Гримхильда верит, потому что у зеркал нет глаз, и их нельзя очаровать. Зеркала всегда говорят то, что думают.
Когда на улице солнечно, Гримхильда готовит карамель, и весь домик полнится сладким запахом. Животные выходят из леса, принюхиваются, трутся головами о стены. Гримхильду они не боятся, а той теперь, когда её мать больше не смотрит, нет нужды есть их сердца.
Путешественники набредают на её домик. Гримхильда кормит их, и позволяет им порадовать её. Они спрашивают, ведьма ли она, а она отвечает: нет. Я не знаю, что я.
***
Только когда её находят близнецы, она понимает, что не может прожить всю жизнь и умереть в лесу, ожидая путешественников. Только когда её находят близнецы, она понимает, что первобытное нечто, живущее у неё за рёбрами, право: она не обязана голодать. Она может есть, сколько захочет.
Гримхильда не ищет близнецов; они сами её находят. Они уже внутри, когда она возвращается домой, – едят её карамельки прямо из горшочка. Они пахнут не так, как деревенские детишки, сироты и путешественники. Запах их другой, и их сердца сильнее.
– Люди говорят, здесь живёт ведьма. Они говорят, эта ведьма ест детей. Ты ведьма? – спрашивает девочка.
– Да, – лжёт Гримхильда. Близнецы улыбаются ей не так, как пекарь, мясник или её мать перед смертью. Их сердца слишком сильные. Их нельзя очаровать. – Что вы такое? – спрашивает Гримхильда.
У девочки острые зубы, но она никогда не ела сердца. Сердца мягкие, для них не нужны клыки.
– Мы дети, – говорит девочка, и Гримхильда ей не верит. – Разве не видно? Я Гретель, а это Гензель.
– Почему ваши сердца звучат по-другому? – спрашивает Гримхильда, отступая в тень.
Гензель запускает руку в горшочек с конфетами. Он постукивает по зеркалу костяшками пальцев.
– Думала, никто не заметит, как ты заманиваешь детей в свои круги и не делишься с нами?
– С нами теперь никто не делится, – жалуется Гретель. – Раньше нам оставляли сладкий хлеб и конфеты, чтобы мы не приходили в дома и не превращали их обитателей в наших слуг. А теперь все нас забыли.
Гримхильда хмурит лоб:
– Какие круги? Круги из грибов?
Гензель со вздохом закатывает глаза.
– Обещанные дети никогда ничего не знают, – говорит он Гретель и поджимает губы. – Даже не могут узнать двух фейри, когда те сидят прямо у них на кухне и едят их конфеты.
У Гримхильды урчит в животе, и Гретель смеётся, забавляясь.
– Вы пришли сделать меня вашей слугой?
– Нет, – говорит Гензель с набитым ртом. – В твоей крови слишком много железа.
– Если бы мы хотели сделать тебя слугой, не возились бы с порчей урожая и отравой в колодцах, – говорит ей Гретель так, будто это очевидно. – Мы бы просто забрали тебя ночью, когда ты выбиралась в лес, чтобы поесть.
– Моя мать, – говорит Гримхильда, и думает о том, какой медленной была её смерть, как долго она пыталась пить бульон, приготовленный на отравленной воде. Все эти годы бесконечного голода, и в итоге она своими руками убила свою мать.
Гензель пожимает плечами.
– Ты бы никогда не ушла жить в лес, пока она была жива, а мы не могли заполучить тебя, пока ты жила на опушке. И вообще, у людей такая короткая жизнь. Правда, она немного потеряла, если говорить о времени.
– Мы хотим того же, чего и все фейри, – говорит Гретель. – Наслаждаться. Ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как у нас было пищи в избытке? Очень много. Очень, очень много.
– Всем приходится голодать ради чего-нибудь, – печально соглашается Гензель. – Но ты сделаешь так, что нам никогда не придётся быть голодными, а мы сделаем так, что голодной никогда не будешь ты.
Гримхильда наклоняется к ним, солнечный свет падает ей на лицо. Её кожа покрывается ожогами. Она думает о ведьме, которая знала цену желаниям, и о своей матери, которая её не знала.
– Никогда? – спрашивает она, мучительный голод сводит ей нутро. – Никогда в жизни?
Гретель протягивает свою детскую ручку, чтобы коснуться впадинки в ключице Гримхильды.
– Бедняжка, – бормочет она. – Обещанные дети всегда так страдают.
– Мы научим тебя, – обещает Гензель и запускает руку в горшочек.
***
Фейри – порождения леса; лес их создал, лес – их дом. Они ничего не должны лесу, потому что они и есть лес. Деревья склоняются и протягивают свои ветви, когда Гензель и Гретель того просят. Они в восторге от этого, так же, как и от всего остального, если оно приходит к ним в избытке. Они не хотят, чтобы им поклонилось лишь одно дерево; они хотят, чтобы перед ними склонились все.
– Что толку от одного, – пожимает плечами Гензель, – если можно заполучить всё?
Это то, чему они учат Гримхильду: выживания мало. Голод неприемлем. Каждый день нужно проживать так полно и ярко, чтобы он имел вкус и запах, чтобы тебе хотелось оттолкнуть всё ещё полную тарелку.
– Люди, – смеётся Гретель, запрыгивая на подоконник и выуживая карамель из чашки. – Они непитательные. Ты можешь есть их одного за другим, и что? Ты останешься жива, конечно, но что за радость жить голодным?
Это важно, как говорят ей близнецы, всегда быть самой. Самой доброй, самой жестокой, самой умной, самой голодной, самой быстрой, самой сильной. Это единственный способ заполучить желаемое и в больших количествах.
– Если не люди, – говорит Гримхильда, и думает о ладони своей матери, сильной, но неспособной сжаться в кулак, – то кто тогда?
Гензель перестаёт возиться с ведьминым зеркалом. Его зубы посверкивают в полумраке.
– Единственное, что может насытить обещанное дитя – другое обещанное дитя. Это и есть старая магия.
Гримхильда хмурится.
– Но таких, как я, больше нет, – говорит она. – Я искала и не нашла.
– А зачем, ты думаешь, мы чиним твоё зеркало? – спрашивает Гретель, и её звонкий смех согревает весь дом.
***
Гримхильда пока ещё не может разговаривать с зеркалом, но близнецы могут. Они совещаются с ним тихими, низкими голосами. Спустя несколько недель Гретель смеётся своим искрящимся смехом и говорит:
– Отлично! Отлично! Надевай плащ, время обеда, – и за руку тащит Гримхильду из дома. Они срезают путь тропою фейри и выходят на другом краю леса, у деревни, что перед городом и у замка. Гензель и Гретель приводят её к маленькому дому с черепичной крышей.
Гримхильда подходит к дому, в её руках – карамельки. Гензель и Гретель крадутся обратно, чтобы спрятаться за кустами, с тем хихиканьем, что уже прочно поселилось в снах Гримхильды.
– Попроси поговорить с дочерью, – подсказывает ей Гензель, как только сладкий запах выманивает к двери мальчишку с соломенными волосами, уже истекающего слюнками.
– Сколько? – с подозрением спрашивает его мать. Гримхильда улыбается. Она даёт конфетку мальчику, взъерошивает его волосы.
– Мне не нужны деньги, – говорит она. – Я лишь хочу поговорить с вашей дочерью.
Женщина замирает:
– У меня только сын, – резко отвечает она, и Гримхильда улыбается, глядя матери в глаза.
– Меня бы очень порадовало, если бы вы разрешили поговорить с вашей дочерью, – говорит она, и женщина улыбается, и кивает, и жестом приглашает её в хлев за домом. В награду Гримхильда даёт ей конфетку.
В хлеву – девочка, вокруг её лодыжки – цепь. Она прячется от света, пробивающегося сквозь окна. Она худенькая и слабая, её глаза выглядят больными. Куча тряпок свалена в углу комнаты, между девочкой и этой кучей – полоса солнечного света. Её ноги погружены в лохань с водой, чтобы остудить ожоги.
Гримхильда закрывает глаза, когда девочка поднимает взгляд, голодный взгляд, затуманенный сердцебиением Гримхильды.
– Ты, – бормочет девочка хриплым голосом; она редко говорит. – Ты пахнешь, словно…
– Ты очень долгое время была голодна, – обрывает её Гримхильда, подходя по солнечному лучу так близко, что девочка почти дотягивается до неё. – Бедняжка. Ты, наверное, умираешь от голода.
Девочка кивает, глядя на свои тонкие пальцы. У неё не осталось слез.
– Я не могла насытиться, мне всегда было мало, и я была так голодна, мне нужно было есть, но моя мать…
– Она не понимала, – говорит Гримхильда. – Она не знала, что за сделку она заключила.
Мать Гримхильды не знала тоже. Но она пыталась, и сделала, что могла. Гримхильда чувствует ярость: лес беспечен. Он заключает сделки, не называя цену.
– Я могу прекратить боль, – обещает Гримхильда, гладя девочку по волосам. Смотрит ей в глаза, но не пытается очаровать. – Я могу сделать так, что ты больше никогда не будешь голодна.
Девочка закрывает глаза.
– Будет больно?
Гримхильда не хочет лгать. Она целует дитя в лоб и говорит:
– Да. Но ненадолго.
Сладкий запах тянется от дома. Гримхильда слышит, как мать и сын говорят тихими голосами. Они никогда не были так голодны, как Гримхильда и эта девочка на цепи. Они не понимают, каково это – знать, что тебе нужно, но никогда не решаться взять это силой.
Сердце девочки маленькое и слабое от голода, но Гримхильда слышит его отзвук в звучании своего сердца. Она упивается его вкусом, и оно усмиряет её вечный голод. Мать Гримхильды пыталась, но ничто не может сравниться с этим вкусом, ничто не может быть таким же сладким и пряным, ничто не насыщает её так, как это сердце. Гримхильда пыталась быть чем-то ещё, но обещанное дитя, оплаченное кровью, может питаться только кровью. Ты проклят оставаться тем, чем был создан.
Этому её тоже научили близнецы: ешь и становись пищей. Это и есть жизнь.
Гримхильда возвращается к дому. Она не стирает кровь со своих губ. Она позволяет матери увидеть, понять. Она не слушает, когда мать уверяет, что она должна была, и что она была чудовищем, и что это было для её же блага.
– Ты её создала, – рявкает Гримхильда. – Она была твоей!
Она не подчиняет женщину, не очаровывает её, когда вырывает той сердце. Пусть кричит.
Когда Гримхильда выходит из дома, Гензель и Гретель борются на лужайке, выясняя, кто сильнее. Прекращают, когда она закрывает дверь, и радостно хлопают в ладоши, увидев кровь на её платье.
– Отлично! – восклицает Гретель и толкает Гензеля на землю, когда тот пытается подняться. – Отлично, отлично! Тебе ведь лучше?
Гримхильда закрывает глаза. Она вытягивает руку перед собой, к солнцу, и позволяет его лучам поцеловать свои пальцы.
***
Гримхильда готовит для них карамель до тех пор, пока от сладкого запаха её не начинает мутить. Тогда она сбегает в лес, где воздух свеж и чист. Она купается в реке и обсыхает на берегу. Она сыта, её живот полон и спокоен. Солнце как будто проходит сквозь неё, целует первобытное нечто в её груди. Она не помнит, когда в последний раз чувствовала себя настолько сильной. Она не помнит, когда в последний раз солнце чувствовалось таким ласковым на её коже.
– Это моя река, – произносит голос, и Гримхильда улыбается достаточно широко, чтобы стали видны её зубы.
Охотников бывает непросто очаровать.
– Река принадлежит этой земле, – отвечает она, не открывая глаз. – А ты просто живёшь рядом.
– Ладно, значит, я живу рядом с этой рекой, – ворчит охотник. – Что ты здесь делаешь?
Гримхильда открывает глаза, прикрывая их рукой от солнца. У охотника – зазубренные стрелы, и взгляд у него жёсткий. Уже давно Гримхильде не доводилось быть настолько далеко от дома, чтобы почувствовать угрозу. Охотники становятся охотниками, потому что они должны платить по собственным сделкам, хотя Гримхильде неизвестно, какова их цена. Близнецы тоже не знают, но они созданы лесом и ненавидят охотников больше, чем всех остальных, кто приходит торговаться.
Она склоняет голову набок. Охотники не такие, как пекари и мясники; у них другие желания. Но у них есть желания, а значит, их можно подчинить.
Кого угодно можно подчинить, если ты достаточно силён, а сейчас Гримхильда сильнее, чем когда-либо. Она ловит взгляд охотника и позволяет ему увидеть свое заветное желание в ее глазах, каким бы оно ни было.
Тот опускает лук и стрелы.
– Я знаю, что ты такое, – говорит он. – Я могу распознать ведьму, когда она купается в моей реке.
Гримхильда смеётся и радуется.
– Я не ведьма, – уверяет она. – Хотя я встречала одну, когда была маленькой. Она была совсем не такой, как можно было бы подумать.
– Мне нечего делить с ведьмами, – говорит охотник. – Они обходят меня стороной, я обхожу их стороной, и все живут долго и счастливо.
– Такие, как я, никогда не живут счастливо, – качает головой Гримхильда. Она разводит руки, чувствуя солнечные лучи на своей коже, ласковые, тёплые и любящие. – Мы живём, пока наши матери платят цену и, если нам везёт, кто-нибудь нас находит и освобождает от нашей цены.
Охотник хмурится:
– Если ты не ведьма, то что ты?
– Я – долг, – говорит Гримхильда. – Моя мать заключила сделку, которую не могла оплатить.
Охотник молчит. И чуть позже бросает:
– Я тоже заключил сделку.
– Какую?
Он качает головой и дёргает плечом, вешая лук за спину.
– Это наше с лесом дело, – говорит он и уходит прочь.
***
Ночами Гримхильда слушает сердца близнецов. Они бьются синхронно. Она не боится, как не боялась, когда была моложе, и сердце её матери казалось таким громким. Гримхильда запомнила, чему они её учили. Она знает, что двух сердец недостаточно. Два сердца просто заставят её хотеть четыре. Восемь. Двенадцать. Сотню. Она знает, что поесть сейчас недостаточно, если ты не сможешь поесть потом.
Она кормит их, и кормит, и кормит. Они становятся толстыми и круглыми, так, что почти не могут двигаться. Они в восторге от своей круглости. Когда она голодна, они советуются у зеркала, которое Гримхильда не может слышать, и указывают ей дома, где живут обещанные дети. Многие – такие же, как та девочка, истощённые, с обожжённой солнцем кожей. Но не все. Некоторые сильны, и их сердца велики и тяжелы, и когда Гримхильда уходит от таких домов, то чувствует себя настолько сытой, что ей трудно дышать.
Близнецы правы, думает она. Она всю свою жизнь была голодной, потому что её мать не понимала сделку, которую заключила. Но Гримхильда понимает. Гримхильда рождена лесом, и в лесу нет «справедливости». В лесу есть только хищники и добыча.
Её мать была охотницей. Гримхильда будет такой же.
***
– Прекрасно, – восклицает Гензель, любуясь собой в зеркале. – Посмотрите на мои щёчки! Такие круглые. Самые круглые!
– Нет, мои круглее, – решает Гретель, поворачивая голову, чтобы рассмотреть свой профиль. Она похлопывает себя по животу. – Никто не круглее меня.
Гензель отталкивает её с дороги:
– Зеркальце, зеркальце, скажи мне скорей, кто же на свете из нас всех круглей?
Зеркало мерцает. Гретель проталкивается обратно, чтобы попасть в отражение.
– Есть один, кто всех круглей, – объявляет зеркало. – В замке, на холме. Карлик, любимец короля.
– Карлик?! – вскрикивает Гензель в ярости. – Нет. Нет, нет, нет, нет. Это невыносимо!
Они поворачиваются к Гримхильде, чьи глаза прикованы к зеркалу. Она тянется, чтобы коснуться его рамы, и чувствует, как его магия вздрагивает от её прикосновения.
– Ты должна приготовить нам больше конфет, – требует Гретель, запихивая конфетку в рот. – Какой-то карлик не может быть круглее нас.
Прошло много месяцев с тех пор, как Гримхильда ела. Она была занята, готовя карамель, чтобы Гензель и Гретель оставались сытыми. Она наблюдала, как они толстели, пока она худела и начинала избегать солнца. Ей приходится обходить пятна света на полу в своей хижине.
– Мне нужно есть, – говорит она. – Найдите мне еды, и я сделаю вам больше конфет.
Гензель показывает свои острые зубы фейри:
– Приготовь ещё конфет, сейчас же! – рычит он, и магия искрит на кончиках его пальцев.
Гримхильда понимает. Они – самые. Они – сласти, которые пришли к столу, и пока они здесь, Гримхильда не сможет уйти. С улыбкой она слушает их сердцебиение, быстрое-быстрое и в одном ритме.
– Так тому и быть, – говорит она и растапливает печь.
***
Обычно Гримхильда не готовит то, что ест, но для своих фейри она делает исключение. Она обмазывает их толстые сердца карамелью, и ест их медленно, наслаждаясь каждым кусочком.
***
– Зеркальце, зеркальце, скажи мне скорей, кто на свете всех милей?
– Он родился бедняком, но кровь его матери сделала его принцем.
– Он живёт в замке?
– В замке за городом, за деревней.
– Его сердце – оно сильно?
– Сильнее всех, что ты пробовала. Оно насытит тебя на долгое, долгое время.
– А потом?
– А потом я найду другое сердце, и ещё одно, и ещё. Тебе никогда больше не придётся быть голодной.
