Archive of Our Own

Эту историю следовало бы начать так: в конце года черного металлического Быка, на исходе эры Тяньси, в доме между переулком Могильщиков, площадью Лотоса и пристанью Фонарей,  в городе посреди нигде, до которого не доскачет самый упорный императорский гонец и не долетит ни один заклинательский меч, в комнате, что смотрит на закат, то есть в кабинете хозяина дома, сидели и спорили двое.

Вернее, не спорили, а сверяли приходно-расходные книги и записи из налогового ведомства. Действие это не прибавляло любви к людям ни хозяину, красивому мужчине средних лет, облаченному в черно-красное ханьфу, украшенное языками пламени, ни его собеседнице, изящной даме в тёмно-синих одеяниях, с элегантной сединой на висках и печатью вечной усталости от человеческой глупости на породистом лице.

— Старейшина Илина, я ничего не понимаю!

— Я тоже, сестрица Се, я тоже.

— Мое положение хуже вашего. Я служу в управлении налогов четыре сотни лет, я прекрасно умею считать, я знаю все схемы сокрытия доходов и жульничества на мелочах…. И я не понимаю, куда делись сто тысяч ваших налогов, хотя по бумагам все в полном порядке?! Может, вы отправили пошлины и акцизы не туда?

Больше всего на свете Вэй Усянь ненавидел возню с бумагами и крючкотворством.

— Туда. Я три раза все перепроверил!

— И правда! Но не могли сто тысяч взять и раствориться в воздухе!

Вэй Усянь сидел со служащей Дворца Блаженства над бумагами третий час и думал уже немножко придушить своего счетовода, как в дверь кабинета отчаянно забарабанила Минлань — старшая над девушками. Казалось, она вот-вот проломит стену.

— Я занят. Зайди позже.

— Не могу, хозяин! Посетитель гневается и вот-вот прибьет Юэ-мэй!

Сестрица Се посмотрела на него с сочувствием:

— Идите. Отчётность от нас не убежит.

— Благодарю сестрицу Се за понимание, – сказал Вэй Усянь и, наклеив на лицо третье выражение из списка самых свирепых, пошел разбираться.

В главном зале его чайной не то что пахло, а воняло скандалищем. Какая-то обезьяна в белом, простите, мертвый даос, орала на Юэ-мэй — девочку хорошую, но только полгода как поселившуюся в Призрачном Городе:

— Это что? Это, по-твоему, что?!

Даос брызгал слюной так, что в каменном полу оставались дырки. Юэ-мэй, воспитанная папашей-ученым в полном в соответствии с четырьмя женскими добродетелями, дрожала.

— Ч-чай, б-бессмертный господин!

Даос заорал ещё громче:

— Чай?! Да это ослиная моча!

Собравшиеся в главной зале посетители сидели с таким видом, будто при них готовили ароматное и истекающее соком мясо.

В какой-то мере так оно и было: порядочные демоны низкого уровня питались дешёвыми и быстрыми переживаниями вроде гнева и обиды.

Вот только ни Вэй Усянь, ни его девочки не обязывались кормить любителей дармовщины.

— Где хозяин этой лавочки?

— Здесь я.

Вэй Усянь медленно (госпожа Юй урыдалась бы от умиления) подошёл к даосу.

— Что вы кричите? Юэ-мэй, встань за моей спиной.

Юэ-Мэй повиновалась.

Пораженный в самую пятку отсутствием подобострастия, даос широко, по-жабьи, раскрыл рот и заговорил уже спокойнее.

— Почтенный хозяин, мне рекомендовали ваше заведение, как одно из лучших в городе. Говорят, у старейшины Илина есть чаи со всех концов Поднебесной.

— Это так.

— Само собой, этот монах направил свои стопы сюда, но вместо «Железной Бодхисаттвы» мне принесли вот!

Даос со всей силы расколотил чашечку и выжидательно посмотрел: будет хозяин заведения танцевать вокруг него на задних лапках или нет.

В зале поползли смех и шёпоток, а бедная Юэ-мэй, Вэй Усянь затылком это чувствовал, отчаянно мечтала удавиться во второй раз.

В большую залу спустилась сестрица Се. И не просто так, а в шапке и с нефритовой биркой, всем своим видом говоря: вот лицо, облеченное доверием градоначальника Хуа.

— Мне показалось, здесь несколько шумно.

Не теряя спокойствия, Вэй Усянь позвал старшую над барышнями:

— Минлань, сколько гость выпил прежде чем начал обвинять нас не пойми в чем?

— Не меньше трёх полных чайников.

— Хорошо. Налей чая мне и сестрице Се. Она порядком устала, проверяя со мной счётные книги. Сестрица Се, не откажите?

— Не откажу. Здесь всегда хороший чай. Минлань, налей нам из этого же чайника.

Вэй Усянь с благодарностью посмотрел на сестрицу Се. Потребуй он на правах хозяина налить из этого же чайника, его обвинили в том, что он выгораживает провинившуюся работницу. Иное дело, когда просит государственная служащая, да ещё с безупречной репутацией.

Минлань разлила чай, всей собой изображая вежливость и готовность получить по голове и чайником, и подносом, и всем, чем потребуется.

Вэй Усянь поднял чашку:

— За удачный новый год и возвращение пропажи.

Сестрица Се чуть прикрыла свою чашку рукавом:

— За удачный новый год.

На вкус чай оказался превосходен, как и всегда. Барышни Вэй Усяня хорошо знали свое дело.

— Давно я не пила столь восхитительной «Бодхисаттвы». Старейшина Илина, ваш чайный мастер заслуживает уважения и похвалы. Я оставлю каллиграфию в его честь.

— Не стоит госпожа, — тихо пискнула Юэ-мэй, — эта недостойная совсем не обладает талантами.

— Это уже мне решать. Старейшина Илина, не кажется ли вам, — сестрица Се обнажила два ряда острейших упыриных зубов и провела по воздуху враз отросшими стальными когтями, — что бессмертный даос не только обидел вашу работницу, наведя напраслину, но и попытался поесть и попить в одном из лучших заведений нашего города даром? Зря. Здесь принято платить по счетам.

— Да как вы смеете утверждать подобное!

— Такова воля градоначальника Хуа.

Сестрица Се наверняка прикидывала,  как зарежет и освежует этого неудомка, а лопатки изжарит в сычуанском соусе. Увы, у Вэй Усяня были другие планы.

— Девушки, — привлек он внимание своих работниц, — скажите мне, кто перед вами?

— Уважаемый монах и почтенный даос! – ответили хором все двенадцать барышень.

Даос только что не пыжился. Почему-то он вообразил, что хозяин заведения из страха за репутацию если не примет его сторону, то не возьмёт ни гроша.

Зря. Теперь от улыбки Вэй Усяня шарахались призраки, демоны и тараканы.

— Нет. Это мертвый и неблагодарный скандалист. Он решил, что ему все можно. Дед, тебе сколько мои соперники заплатили за вопли? Тысяч двести?

— Четыреста.

— Продешевил.

Сказал Вэй Усянь и лёгким движением руки вылил на деда только что закипевший на жаровне чайник, приложив для верности ещё и подносом по лицу.

Которое стекло на пол быстрее, чем портрет разыскиваемых по Поднебесной головорезов.

Перед Вэй Усянем стоял пристыженный демоненок с чахлым хвостом.

— Какие двести, даже десятки не заплатили мне, бедному! Это все Кабанья Башка виноват! Дяденька, пожалейте меня! Я ведь по обстоятельствам, а не со зла!

Посетители разом смолкли.

Кабанья Башка, он же Червивое Рыло, пытался выжить Вэй Усяня с этого места третий год.

— Да что же это делается! — закричали ростовщики, отмечавшие день рождения своего старшины. — Приличное заведение было, а сейчас прийти нельзя, нарвешься на жалобщика или святошу!

— А то и другое разом!

— Вот-вот, умереть второй раз захочешь!

— А не прирезать ли нам Кабанью Башку?

— А может, Старейшину Илина, а то что это он?!

— Лучше младшую сестричку! Мало того, что сиськи маленькие, так ещё плакса и неудачница.

— Хватит, – очень вежливо сказал Вэй Усянь и выбросил из рукава пачку усмирительных амулетов:

— Как-то вы расшумелись.

Миг — и разбуянившиеся посетители лежали на полу без движения. Попытавшийся удрать демоненок застрял в дверях.

— Минлань, — сказал Вэй Усянь старшей над барышнями, — вызови городскую стражу. Пусть отволокут этих в холодную.

— Минлань все сделает, господин. Не реви, — обратилась Минлань к всхлипывающей Юэ-мэй, — никто тебя ни в чем не обвиняет. Думаешь, я сразу всему научилась?! Да чушь!

— В следующий раз, — сказал Вэй Усянь, метелкой выметая осколки чашек из углов, — бей таких засранцев сразу подносом. И вали все на меня.

— Но я же… я же приличная барышня. Я дочь ученого. Я так не могу.

Как же с ними всеми по первости тяжело. Вэй Усянь выдохнул.

— Тогда бери розовый поднос. В мелкий цветочек.

— Старейшина Илина, — сестрица Се вновь подала голос, — вы очень великодушны, но, право, эта женщина считает, что подобная служба не пойдет на пользу Юэ-мэй. Она девушка робкая и тихая, а вашим барышням палец в рот не клади — останешься без руки. Ей бы подошла работа в хорошем доме, доверенной горничной госпожи. Юэ-эр, пошла бы ты ко мне?

Юэ-мэй смутилась. Хотя она жила в Призрачном Городе всего ничего, но от постоянных посетителей знала, что старшая над налогами Се не пропускает ни одной хорошенькой женщины мимо. Сестрица Се дважды проявила к ней милость, но не придется ли расплачиваться за нее тысячей фонтанов?

— Я не смею предавать господина, что помог мне в час отчаяния.

— Юэ-мэй, твой господин не считает тебя обязанной. Выбирай сама и решай сама. Здесь не станут относиться к тебе хуже.

У Юэ-мэй точно выросли крылья.

— Госпожа Се, эта недостойная благодарит вас за вашу доброту. Но она просит время подумать.

— Думай, сколько считаешь нужным. Я заступилась за тебя, потому что градоначальник Хуа не любит беззакония, и когда те, кто полагают себя высшими, теряют берега, совесть и стыд, он тоже не любит. Старейшина Илина, вернёмся к расчетам. Минлань, у меня нет с собой достаточно денег, но запиши-ка ты на мой счёт два чайника «Бодхисаттвы».

— Нет нужды, — возразил ей Вэй Усянь, — я угощаю.

— Старейшина Илина, должно быть, недостаточно хорошо меня услышал. Служащие градоначальника Хуа, как и жители Призрачного Города, всегда платят по своим счетам. Не хватало ещё, чтобы обо мне говорили, будто я беру взятки!

С приходно-расходными книгами они разбирались до самой ночи. Пропавшие сто тысяч, что Вэй Усянь заплатил в прошлом году, так и не нашлись.

— Примите совет, — сказала сестрица Се, садясь в паланкин, — снимите с вашего счетовода кожу. Нельзя столько воровать!

Вэй Усянь скривился. К некоторым здешним нравам он не привык до сих пор.

— Я превращу его в земляного червяка.

— Как вы неопытны и мягкосердечны! Снимите кожу. Иначе все решат, что у старейшины Илина можно красть. Поехали.

Справившись с гневом, Вэй Усянь поступил иначе: нашел доказательства воровства, и публично, собственными руками оторвал недоумку голову.

— Приберите здесь, — сказал он барышням, — нечего ругать гостей.

А сам отправился вешать на оградах объявления о том, что лучшая в Призрачном Городе чайная «Рассвет на Погребальных Холмах» в очередной раз ищет толкового счетовода.

*

Недостающие сто тысяч Вэй Усянь все же в налоговую занёс. Нет, служащие Дворца Блаженства готовы были пойти ему на встречу и разбираться дальше. Это Вэй Усянь ещё с земной жизни не любил быть должен.

— Уймись, — говорил ему Хуа Чэн, — не доводи моих служащих до икоты и больной печени!

— Каждый, кто живёт в Призрачном Городе, платит по своим счетам сам. Это твой закон и я его уважаю.

— Ни слова о деньгах! Инь Юй, принеси-ка нам «Улыбку Императора»!

Слуга Хуа Чэна помчался исполнять приказ, а Вэй Усянь не сдержал удивление:

— Ты позвал меня только пьянствовать? Не слишком ли рано?

Обычно они надирались до состояния загрустивших после спаривания свиней четыре раза в год: в день смерти Яньли, в ночь, как называл ее Хуа Чэн, сотни ножей, в годовщину осады Луаньцзан и на День Города, но в последнюю дату трезвых в Царстве Призраков не было ни одной души.

День Города отмечали три месяца назад. В этот раз он совпал с днём рождения Вэй Усяня. Что они творили, Вэй Усянь не помнил, но детвора утверждала что в небе парили неимоверно красивые дракон и феникс. Значит, некий одноглазый господин раскрутил его на опыты с фейерверками. Хорошо хоть не на заплыв в фонтане и не раздевания под музыку, этого Вэй Усянь бы не пережил.

Одноглазый господин был сегодня неимоверно добродушен.

— Тебя монахи покусали? Я что, не могу пригласить тебя выпить?

— Да кто же запретит градоначальнику Хуа?!

— Черновод, который мне денег должен! Что, что ты опять кривишься!

— Я просто не люблю эту снулую рыбу!

И все выходки этой снулой рыбы во имя мести, но здесь Вэй Усянь вспоминал, что сам творил с собой и другими во время войны, а потому молчал и надеялся, что Хэ Сюань однажды либо доберется до Ши Уду, либо убьется красиво обо что-нибудь большое и увесистое.

В первые годы жизни в Призрачном Городе Вэй Усянь побывал в его дворце, он вообще тогда хватался за любую работу.

Нет, панели с подводными гадами он расписал и даже остался доволен результатом, но… из того дворца Вэй Усянь удирал быстрее, чем войско Вэней от толпы поднятых им мертвецов. Ни гроша он на этом не заработал, а точнее не взял, и поклялся, что если Черная Вода заглянет в его дом или чайную, то тут же лишится глаза. Большего он сделать не мог. «Это не твоя война, не твоя вина, и не твое дело», — так сказал ему градоначальник Хуа.

Который сейчас сидел, возмутительно довольный собой, жизнью, попивал вино, смотрел на звёзды и отвечал до безобразия легкомысленно:

— Никто не любит беднягу Черновода. Даже в царстве демонов. Могу я попросить тебя об одолжении?

Вэй Усянь поперхнулся «Улыбкой императора». Он сразу понял, что его собираются втянуть в нечто сомнительное.

— Можешь, но никаких драконов и фениксов в небе!

— Почему? Хорошо же получилось!

— Потому что они не доделаны! И показывали неприличные жесты и языки Небесному Императору и всему миру! И шипели!

— Сянь-Сянь, у тебя, никак, проснулся стыд?!

— Нет, но перед детьми неудобно! Не хватало ещё, чтобы они понабрались от меня гадостей!

— Ты думаешь, дети ничему не наберутся в школе? Какая наивность!

— Да, но хотя бы не от меня!

Потому что когда твои дракон и феникс, будто пьяные, на всех парах влетают в небесные чертоги и учиняют там разгром, показывая, что угодно делать Цзюн У с молоденькими божествами, а потом полночи летают по небу, становится как-то неловко. А уж когда некий одноглазый господин сидит с видом «шалость удалась»…

— Братец Вэй, ты постарел, обрюзг и превратился в зануду. Влюбился бы, что ли, а то ещё пара лет — и мне придется выкинуть тебя из города за лишнюю праведность. Человечины не ешь, налоги платишь вовремя, в игорный дом не ходишь, даосов колотишь подносом. Кабанью Башку — и ту не пытался проклясть, ходишь и соблазняешь горожан одним своим видом. Даже не знаю, что с тобой делать!

— А в глаз?

Вэй Усянь гулял по грани, но они оба с Хуа Чэном это знали.

Больше всего на свете градоначальник Хуа ценил  либо честных и независимых людей, которые плевать хотели на статус и могли отвесить ему хорошего пинка, либо, наоборот, добрых, искренних и мягкосердечных, способных любить и прощать.

— Хочешь, чтобы мной пугали детей? Пойдем.

— Куда?

— Пойдем. Я кое-что хочу тебе показать.

Гадая про себя, что же это значит, Вэй Усянь пошел за Хуа Чэном. Служащие дворца расступались перед ними и опускали головы. По просторным и светлым коридорам они шли довольно долго, пока не упёрлись в один из ходов, ведущих в сад.

— Отсюда открывается наилучший вид.

— Вид на что?

Спросил Вэй Усянь и замер.

Определенно, он знал и эти тонкие черты, и эту добрую и доверчивую улыбку, и слегка задумчивый взгляд.

Человек, что сидел у фонтана, читал книгу и явно кого-то ждал.

Человек ли? Небожитель. Его высочество, наследный принц Сяньлэ, страны, что давно не было на карте, бог, оставленный всеми своими верующими.

Всеми. Кроме одного.

— И зачем я здесь?

Первый раз на памяти Вэй Усяня градоначальник Хуа покраснел, как влюбленный по уши мальчишка.

— Напиши… напиши мне его портрет.

Если бы Вэй Усянь мог, он уронил бы челюсть.

— Хуа-Хуа, ты спятил? Ты сам превосходный художник!

— Тебе сложно, что ли?

— Нет. Но я не понимаю, зачем?

За почти тринадцать лет Вэй Усянь неплохо изучил человека, то есть демона, давшего ему приют.

Хуа Чэн отличался переменчивостью и весь состоял из противоречий. Любовь к позерству соседствовала в нем с очень большой искренностью, а деловая хватка и безжалостность ухитрялись уживаться с добротой, которую видели немногие. Хуа Чэну ничего не стоило пускать пыль в глаза целому миру и перед целым миром распускать хвост, которого хватило бы на десяток павлинов, а после вести себя скромно и чинно, как третьему сыну из хорошей семьи.

Как на его лице одновременно уживались просящее и крайне ехидное выражение, Вэй Усянь не понимал до сих пор.

— Я рисовал и ваял его высочество восемьсот лет. У меня замылился глаз. Сейчас я не увижу ничего, кроме своей любви, но ты, Сянь-Сянь, всегда отличался наблюдательностью.

— Скидки не сделаю, так и знай.

— Больно надо! Кроме того… ты же знаешь, как я люблю. Чтобы было ярко и цвета побольше.

— Восемьсот лет назад писали именно так.

— А ты пишешь иначе. Ничего лишнего, только суть. Его высочество отдыхает в моем саду каждый день. Думаю, он задержится на неделю. Так напишешь?

Вэй Усянь вспомнил все, что болтали о той самой игре в кости, и о том, что у градоначальника есть брат, потому что не мог же Хуа Чэн кокетничать с уважаемым даочжаном, как распутница времён Троецарствия!

— Напишешь, — Хуа Чэн понизил голос, — я тебе налоговый вычет в следующем году сделаю. И невесту найду. Из богинь музыки или литературы.

Вэй Усянь отшатнулся, как порядочный демон от заклинательской метёлки.

— Никакой невесты! Никакой литературы!

— То есть против музыки, медицины или сельского хозяйства ты не возражаешь? Тогда по рукам.

— По рукам. Но никаких невест.

Так они и договорились.

— Лучше будет, если его высочество тебя не увидит.

Вэй Усянь с этим согласился.

У позирующих людей менялся не в лучшую сторону, да что там, портился язык тела.

Рисовать его высочество наследного принца Сяньлэ было большим удовольствием. Вэй Усянь изобразил его в бамбуковой роще. Сяньлэ сам напоминал бамбук: гнулся под ударами судьбы, но не ломался, а смотрел на мир и людей с искренней и живой улыбкой человека, выпившего кувшин собственных иллюзий до дна. Он весь был стойкость и тихая сила. Совсем как Яньли.

Работать приходилось быстро, месяца в Гусу ему никто бы не дал. Вэй Усяня выручали насмотренность, острый глаз и опытные руки. Через неделю градоначальник Хуа получил свой заказ и от собственных щедрот не только заплатил в два раза больше, но и налоговый вычет сделал на три года.

— Ты точно лишился ума.

— Ещё одно слово — выгоню из города.

— Да, конечно. На неделю до второго числа.

— Сянь-Сянь, я делаю то, что хочу и потому что я могу.

Лучшего ответа и нельзя было пожелать. Вэй Усянь отправился в свою чайную, купив всем барышням по новогоднему подарку.

В углу сидел только один человек в соломенной шляпе-доули. Едва Вэй Усянь вошёл, как он поднялся со своего места:

— Старейшина Илина? Се Лянь приветствует вас, но не может не попенять: отчего вы не представились мне? У меня нет предрассудков, я давно верю собственным глазам, а не молве.

Пожалуй, в такую искреннюю и добрую улыбку мог влюбиться не только Хуа Чэн, но и весь мир.

— Ваше высочество, у этого старика слишком плохая репутация, чтобы дышать с вами одним воздухом. Он нечестив, склочен, непочтителен, разорял могилы и пошел по кривой дорожке. Кроме того, он подлец и предатель.

— Так говорит толпа. Толпа лжет. Выпейте со мной чаю. Вина мне нельзя.

Вэй Усяню первый раз за двенадцать лет улыбнулись столь тепло, что он не смог отказать.

— Минлань, вели подать «Жемчужину дракона».

Это сорт Вэй Усянь пил лишь раз в году. На день рождения Яньли.

— Не стоит. Лучше «Серебряные иглы».

Они приканчивали уже второй чайник, как Вэй Усянь, почувствовал, а точнее услышал отчаянный зов и проклятье.

Кто-то умирал. И умирал в муках.

— Прошу меня простить, — сказал Вэй Усянь недоумевающему Се Ляню, — возникли неотложные дела.

И он вышел, растворившись в зимнем ненастье, взяв с собой лишь острую, как неотвратимость, черную косу с серебряно-белым лезвием.

Принято считать, что в Призрачном Городе может жить лишь неупокоенная душа, демон или призрак.

Это правда, но лишь отчасти.

Истина состояла в том, что Вэй Усянь был богом.

Богом очень паршивой, мучительной, страшной и неправедной смерти. К нему взывали в час нужды и отчаяния, и он неизменно приходил, даря последнее утешение.

Вэй Усянь был богом, пославшим и свое бессмертие, и небесного владыку, государя Цзюн У.

Путь его лежал, и не в первый раз, в Юньмэн.

*

Вспоминать свое вознесение Вэй Усянь не любил. Да что там не любил, – а терпеть не мог, всеми силами пытался забыть, но воспоминания, вот подстава божественной природы, все равно приходили.

После смерти Яньли жить ему стало незачем, но он все равно жил.

Во-первых, ради людей Вэнь Цин.

Во-вторых, из упрямства.

Он не отличал вчера от завтра и пускался на опыты столь опасные, что все чернокнижники прошлого икали в аду и говорили, что вот до такого они не додумались. Его рассудок, чувство самосохранения и осторожность блуждали где-то во мраке.

Яньли умерла, и умерла из-за него. Значит, он смертник и списан со счетов. Значит, все дозволено, а о последствиях пусть думают другие.

Вэй Усянь ставил опыты с кровью, или вытаскивал из иных миров самых кровожадных, самых безжалостных тварей. Или играл на Чэнцин песни отчаяния и невыразимой боли, от которых хотелось удавиться.

Он знал, что за ним придут. Как только заклинатели залижут раны после Безночного Города, это был лишь вопрос времени.

И они пришли. Вернее, пришел Цзян Чэн.

— До чего ты жалок!

Тот, кого Вэй Усянь прежде звал братом, за кого без колебаний отдал самое ценное: ядро, честь, репутацию и жизнь, – смотрел на него с брезгливой ненавистью. Как солдат на вошь. И стоял среди камней и туманов Луаньцзан непоколебимый и не сомневающийся.

Вэй Усянь закрыл собой А-Юаня.

— Ты пришел меня убить?

Это было бы справедливо. Цзян Чэн окатил его презрением.

— Марать руки? О тебя? Слишком много чести. Сдайся.

— Что?

— Что слышал. Не говори, что разучился считать до двух. Ты знаешь, что я приду за тобой и приведу четыре великих ордена. Кто-то должен за тобой подтереть, но ты же сроду не думал о последствиях собственных действий, тебе же всегда потакал мой отец! Ты подставил орден Юньмэн Цзян! Трижды подставил! Когда Вэни пришли в Пристань Лотоса, когда устроил скандал на банкете, когда убил собственного зятя и оставил племянника сиротой! Скажешь, этого не было?!

— Было!

— Не слышу раскаяния в голове. Какой же ты самодовольный ублюдок.

— Я знаю.

— Он ещё и страдать смеет! Вот что, жди нас через неделю. Если ты выйдешь и сдашься — то умрёшь быстро, а их, — Цзян Чэн кивнул на бабулю Вэнь и четвертого дядюшку, — не тронут.

Вэй Усянь раздумывал недолго.

— Ты мне это обещаешь?

Цзян Чэна аж перекосило.

— Не суди о людях по себе! В отличие от тебя я помню о своих обязательствах, а орлы не едят падаль. Мне, воину, герою Юньмэна что, доставит удовольствие убивать безоружные отребье и толпу доходяг? Мое слово таково: сдашься — и им позволят дожить. Больше я ничего тебе не скажу. Хотя нет… ты принес столько несчастий и горя моей семье, и ещё смеешь торговаться. Да лучше бы ты сдох на помойке. Или тебя бы разорвали собаки. Невелика потеря. Все несчастья в моей жизни случились из-за тебя! Жаль, что моя мать в детстве тебя не удавила, помоечная ты псина!

— Я услышал Саньду Шэньшоу. Пусть он покинет это место.

— Да с радостью!

Выплюнув эти слова, Цзян Чэн ушел, а Вэй Усянь остался утешать испуганного А-Юаня.

— Тише, тише.

— Сянь-гэ, он плохой!

— Я тоже плохой, А-Юань, я тоже.

Все хорошенько взвесив, Вэй Усянь решил принять это предложение. Он был должен Вэнь Цин и не хотел жить, но прежде собирался позаботиться о ее родичах. В глубине души он знал, что ничем хорошим это не закончится, а потому в ночь перед осадой дал А-Юаню макового молока — ребенка лихорадило, и велел бабуле Вэнь хорошенько его спрятать, пока все не кончится.

— Держитесь, — сказал он людям Вэнь, взял Чэньцин и осколок зеркальца той, кого три месяца назад сожгли живьём, и вышел к заклинателям великих кланов.

— Вы звали? Я пришел.

И Чэньцин запела самую страшную и горькую из своих песен, от которой лопались барабанные перепонки в ушах и кровоточили глаза.

Мертвецы и неупокоенные души клубились вокруг Вэй Усяня, как акулы подле свежего мяса. Он сам был спокоен, ведь решение, на самом деле, Вэй Усянь принял очень давно, первый раз ступив, а точнее — упав на эту проклятую землю

— Старейшина Илин, сдавайся!

Это над курганами летел голос Не Минцзюэ. Вэй Усянь заткнул за пояс Чэньцин.

— Хорошо, — весело и свободно сказал он, — я сдаюсь. Вы это слышите?

— Мы это слышим, молодой господин Вэй.

А это был голос Лань Сичэня, безукоризненно вежливый, как и всегда. Вэй Усянь вытер губы.

— Вы так любезны, Цзэу-цзюнь. Конечно, я сдамся. Но прежде заплачу своим солдатам.

И с силой перерезал себе горло осколком зеркальца Вэнь Цин.

На него тут же накинулись мертвецы, голодные духи и тьма.

Вэй Усянь умирал в отчаянии, но твердо зная, что отдает жизнь за тех, кто доверился ему и кого он назвал своей семьёй.

Это был хороший плевок в лицо всем этим лицемерам.

Он совершенно точно не рассчитывал выжить, когда рвали на куски, однако он жил и чувствовал все, а затем неведомая сила подхватила его на руки и вытащила из гущи не то боя, не то убийства.

— Встань, Вэй Усянь, заклинатель, отдавший жизнь за высшую справедливость. Встань. Не подобает небожителю лежать в пыли, как рабу.

Мучительно болела шея и укушенное плечо. Вэй Усянь поднялся лишь с третьего раза.

Напротив него стоял высокий, хорошо сложенный человек в нефритовой короне-мянь. То был Цзюн У, владыка и государь небес.

— Небожитель? Разве не должен я был стать демоном отчаяния и позора?

Тонкие губы тронула тень улыбки.

— А ты дерзок. Смерть ничуть не укротила твой пыл. Но скажи, разве не отдал ты жизнь за тех, кого горячо любил? Только это имеет значение. Утри кровь и поднимемся в твой дворец. Нынче у тебя начинается совсем иная жизнь. Не печалься о прошлом. На земле все лишь иллюзия.

— Не печалься?

На свою беду, Вэй Усянь посмотрел вниз, а там… доблестные заклинатели Цинхэ Не разбивали голову беззащитной старухе, праведники Гусу Лань перерезали горло старикам, а помощник шиди топил четвертого дядюшку в кровавом озере, вместе с кем-то маленьким.

А-Юань? Нет! Не может быть!

Цзян Чэн не сдержал слова. А он… Старейшина Илина оказался доверчивым дураком. И снова подвёл всех.

— Не смотри туда. Земные привязанности не должны иметь над божеством власти. Пойдем. Этим людям воздастся за гробом. Следуй за мной.

Вэй Усянь закипел, как смола.

— Значит, я теперь бог?

— Бог, но я пока не знаю, чего. Мне жаль, что ты вознёсся столь печально, но на небесах плохое забывается быстро.

Государю небес не было ни малейшего дела до смерти несчастной старухи и всей толпы родичей Вэнь Цин.

Зато было Вэй Усяню, который решил, что лучше быть господином в аду и поваром в борделе, чем слугой такого неба.

— Всего хорошего, ваше императорское величество. Этот слуга откланивается. Он не достоин поклониться вам в ноги.

Вэй Усянь обернулся столпом слепящего света и наслаждением низвергнулся вниз, прямо на гору Луаньцзан.

Он не ведал ни снисхождения, ни пощады, он стал гневом и уничтожителем миров.

На двадцать ли вокруг попадали деревья, в небо влетел столб пыли и камней, а от четырех тысяч пришедших по его души на Луаньцзан остался в лучшем случае десяток. Их уровень совершенствования позволил пережить помесь дикой ненависти и жертвенного пламени. У троих из той десятки выжгло глаза.

Остальные обратились жирным пеплом и тенями в камне.

Среди выживших Вэй Усянь нашел и Цзян Чэна. Отданное ядро сработало превосходно и защитило нового хозяина от напасти с небес.

— Ты!

Цзян Чэн выглядел испуганным, как никогда в жизни. Особенно, когда у Вэй Усяня оказалась в руке черная коса с серебристо-белым лезвием.

— С этого дня я считаю, что выплатил долг благодарности ордену Юньмэн Цзян целиком и полностью. Но Саньду Шэньшоу не сдержал своего слова. Придет день — и я спрошу с него.

— Я тебе ничего не обещал, а ты… ты меня обманул! Ты даже из своей смерти представление устроил… Собака!

— Я обещал, что сдамся. — Вэй Усянь зашагал прочь. — Но не обещал, что дам себя убить.

За его спиной шевелились здоровенные и неимоверно неудобные черные крылья.

Вэй Усянь умер в третий раз.

Гора Луаньцзан стала с тех пор не просто опасным, а сумасшедшим местом, где не действовали законы природы. Заклинатели стали бояться произнести само ее название, а то, что случилось, назвали Ночью Небесного Огня.

Вэй Усянь долго шлялся между мирами живых и мертвых. Однажды он набрел на извергающийся вулкан и с отчаяния прыгнул в него.

У него лишь обгорели волосы и лицо. Сама гора отрыгнула Вэй Усяня, как ребенок плохую пищу.

Боги не умирали просто так. Вэй Усяня вынесло рекой раскаленной лавы, о которую он, что удивительно, впервые с тех пор, как Вэнь Цин удалила его золотое ядро, согрелся.

Правда, ему пришлось ограбить мужской монастырь неподалеку, не расхаживать же по миру совсем голым. Волосы отрастали очень медленно, зато ожоги затянулись меньше, чем за сутки.

Вэй Усянь умывал в ручье угольно-чёрное лицо… и с большим удивлением обнаружил, что может менять обличая.

Он мог быть кем угодно: мужчиной и женщиной, ребенком и стариком, цветущей красавицей или старой каргой, ветром и потоком, улыбкой ребенка и слезой матери на могиле сына. Это открытие, это чувство единения со всем миром привело его в неописуемый восторг. Это было как полное счастье и полное растворение себя.

Само собой, Вэй Усянь принялся развлекаться и менять лица чуть ли не каждый день, но быстро обнаружил, что суть его оставалась прежней.

В один из таких дней Вэй Усянь носил личину ворчливого монаха и гонял нечисть из богатого поместья. Хорошо гонял, стоило ему поднять метелку, как все подвальные жители разбегались врассыпную. Хозяйка дома щедро заплатила, Вэй Усянь вышел, благословив детей, купил у разносчика булочку баоцзы и услышал жалобное:

— Дяденька монах, угости, очень есть хочется!

Мальчишке, что попрошайничал на улице, никто бы не дал больше восьми или девяти лет. Половину его лица закрывала до крайности уродливая повязка, ноги были сбиты в кровь, а одежда… Вэй Усянь во времена своего бродяжничества одевался лучше. Но зато открытая половина лица так и светилась хитростью и весельем.

— Давно ты ел?

— Два дня тому.

Вэй Усянь никогда не голодал больше суток. Разумеется, когда научился сносно играть на флейте и очищать чужие кошельки. Это же несчастье, видимо, отличалось той ещё невезучестью. И наверняка попадется ведь.

— Тогда тебе лучше не есть хлеб и тяжёлую пишу. Пойдешь ко мне в ученики?

— А ты обещаешь меня не бить и не ломать мне ноги? И не лезть куда не надо?

И чего только натерпелся этот птенец в свои годы, раз говорит вот так?! Вэй Усянь кивнул.

— Обещаю. Тебя как зовут?

— Сань Лан! Но ты можешь звать меня Хун-Хун-эр.

Протянутой руки мальчик не принял, сказав, что он вшивый и грязный. У Вэй Усяня засосало под ложечкой.

Первым делом Вэй Усянь отвёл мальчишку в баню и приказал его хорошенько попарить и отмыть во всех щелоках, чтобы вывести вшей. Одежды его Вэй Усянь сжёг, затем прикинул размер ноги и купил в обычной лавке сапожки, надеясь, что не промахнулся, как Цзян Фэнмянь когда-то. Отмытый и приодетый Хун-Хун-эр напоминал не заморыша, а озорника и заводилу. Сапожки, ему, к слову, оказались впору. Ел мальчишка за четверых.

— Тебе плохо не станет?

— Не станет, я привычный. Дядя монах, а вы любую нечисть выгнать можете?

— Почти любую. А что?

— Да тетя у меня есть. Она такая хорошая, только муж у нее — такой зверь, чуть до смерти меня и ее не пришиб! Я-то сбежал, а у тёти чахотка!

Ну вот и объяснение неумению выживать на улицах.

— Показывай, где твоя тётя.

Открыл им пьяный по самые уши работяга, сразу кинувшийся на Вэй Усяня с кулаками и воплями: «Демоны!» Вэй Усянь этого не оценил, поколотил пьяницу от души, да и сдал городской страже на полгода исправительных работ, мести улицы и собирать ветошь. Стража пообещала ему если не вложить пьянчуге немного ума, то живым не выпустить.

— Вы думаете, вы первый пытаетесь его урезонить?

— Держите карман шире, нас раз в неделю вызывают! Но ты, оглобля, допрыгался! Ишь, чего думал, на почтенного даоса лапу задирать!

К несчастной чахоточнице он вызвал врача, оставил ей денег на лекарства и еду на полгода. Та принялась отказываться.

— Ну вот ещё, у тебя племянник.

— Что вы, бессмертный господин! Нет у меня племянника!

Мальчишки и след простыл. Вэй Усянь не знал, что и думать. Чахоточница понизила голос:

— Видно, одурачили вас, бессмертный господин. Так оно и неудивительно. Призрачный Город у нас под боком. Сдается мне, мальчик тот был оттуда. Но кто же мне так удружил, что привел целого вас на помощь?

— Может, ты помнишь? Мальчик, лет восьми-девяти, высокий, тощий и одноглазый…

Чахоточница вскрикнула.

— Так я ему, ещё когда в девушках ходила, свой красный зонтик отдала, так он промерз, бедняга! И плащ! Ох, и влетело мне от матушки! Но так и мне тогда исполнилось пятнадцать, а сейчас тридцать один. Сколько же ему лет-то?!

— Где твой Призрачный Город, говоришь?

Спустя четыре дня Вэй Усянь прошел через ворота Призрачного Города, а точнее — огромной улицы, уходящей куда-то в горизонт. Вэй Усяню понадобилась пара лет, чтобы научиться не плутать в лабиринте здешних бесконечных улочек, а тогда он с три удара сердца постоял ошеломлённый, а затем отправился выяснять у здешних обитателей — демонов и духов всех родов, не знают ли они мальчишку по имени Сань Лан. Местные жители от него шарахались и смотрели так, будто Вэй Усянь убил их любимую бабушку.

— Шли бы вы, господин небожитель, куда подальше.

Вернее, так смотрели одни, а другие не скрывали жадности и желания не то сожрать, не то оприходовать на месте, и это при том, что Вэй Усянь носил тогда личину толстого монаха. Монаха, которых мог упокоить если не всех, то половину присутствующих.

— Какой я небожитель! Небожителям положено быть святыми, а я кучу народа положил. Ладно, не знаешь ты, наверняка знают другие. Эй, малец, хочешь денег заработать?

Это Вэй Усянь вытащил из толпы оборванца лет десяти, в больших, не по размеру сапогах.

— Да кто же не хочет?

— Знаешь одноглазого мальчишку лет восьми-девяти по имени Сань Лан?

— Мальчишку не знаю, а градоначальник у нас точно одноглазый. Дядь, гони десять монет!

— Обойдешься пятью.

— Дядя, ты дурак?! Я же тебе ничем не помог, больше двух за такое давать… да ты без штанов останешься!

— Бери три и проваливай!

— Хочу и проваливаю, хочу — и нет. Я свободный человек, то есть демон. Давай я хоть тебе здесь все покажу, не то ты свое бессмертие потеряешь, как миленький. Вот смотри, вот там похоронный дом, где можно не только прах сжечь в лучшем виде, но и купить хороший гроб. Дядь, а купи себе гроб!

— Зачем?

— Все говорят зачем, а ты возьми и купи себе приличный гроб, а то ещё хуже, чем я! Спать ты где будешь?!

— А зачем спать?

— Все говорят зачем спать, а ты купи гроб! Иначе тебя здесь уважать не будут!

— А с чего ты взял, что я хочу, чтобы меня уважали?

— Дядь, все говорят…. А! Стой! Ты откуда такой вылез?

Мальчишка вцепился ему в руку, как клещ и смотрел с таких восторгом, что Вэй Усяню стало совестно.

— Как откуда? С другого берега моря!

— А море вышло из лужи, где заяц пробежал?

— Не! Из брюха хромой блохи!

— А что же она копыта не подковала?

— Так денег не было. Кто же блохе денег даст?

— Наши менялы — всем дают!

— Даже блохе?

— Нууу, если блоха заложит пару веков бессмертия и найдется поручитель — чего бы и нет? Дядь, ну ты купи гроб!

— Хорошо! Пойдем и купим.

Вэй Усянь купил в похоронном доме самый дешёвый гроб, купил топор, а после в три удара разнес домовину в щепки. У мальчишки вытянулось лицо.

— Ну, я купил гроб.

— Ты его сломал!

— Я не обещал в нем спать. На дрова пустить — иное дело. Скажи, где у вас продается кухонная утварь и мясо?

— На рынке. Но пошли-ка вместе, а то тебя обжулят быстрее, чем святошу в игорном доме. Дядь, а ты готовить умеешь?

— Если честно, то плохо. А ты?

— Тогда с тебя ещё тридцать монет! Дядь, не вздумай давать больше десятка, ну ты чего?

— Знаешь, я хочу жрать и найти этого негодника.

— А тебе он зачем?

— Как зачем? Уши оборвать и нос вытянуть. За враньё.

— Дядь, других во вранье попрекаешь, а сам под личиной ходишь. Тебе не стыдно? Хоть бы лицо, как порядочный показал!

Смеха ради, Вэй Усянь свое настоящее лицо мальчишке показал. Тот озадаченно почесал подбородок.

— Знаешь-ка что, носи-ка личину толстого монаха. Не то за тебя все наши девчонки передерутся и четверть парней. А почему у тебя волосы такие короткие, тебя что, пытали?

— Нет, — отмахнулся Вэй Усянь, — это я в вулкан прыгнул.

Мальчишка как будто разом стал взрослее и повертел пальцем у виска:

— С ума сошел?

— Жить не хотел. Да и сейчас не хочу. Я, может, к вам неприятности искать пришёл…

— Зря пришёл. Мы демоны приличные. Нечего об нас убиваться.

Готовил мальчишка превосходно. Вэй Усянь тайком его благословил и получил укоризненный взгляд:

— Дядя, ты точно дурак. Кто же демонов благословляет.

— Хочу — благословляю, не хочу — не благословляю. Тем более, ты готовишь чуть хуже, чем моя шицзе, а она творила настоящее волшебство.

При упоминании Яньли Вэй Усянь помрачнел. Вот кого надо было вознести на него, а не его. Мальчишка, между тем, сложил два и два и засиял улыбкой:

— Так ты бесстыжий и нечестивый демон Вэй Усянь? А каллиграфию мне нарисуешь?!

Вот же репей и лишай! Это что, у него такие поклонники, ростом в три чи?! Ну и ну.

— У меня плохой почерк.

— Вряд ли хуже, чем у меня. Ну хоть лотосы с карпами! Ну пожалуйста, а то если я скажу, что встретил Старейшину Илина, парни не поймут!

— Не раньше, чем найдем ту пузатую мелочь. Пошли.

В одном из переулков к ним попытались прицепиться собаки. Вэй Усянь собрался было испугаться и заорать, послав к гуям всю свою хитрость, как голодные, тощие и облезлые псы при их с мальчиком виде заскулили и удрали столь быстро, что пыль стояла столбом.

— Это ты их напугал?

— Я вообще-то их не боюсь. Собаки и собаки. Дядя, а ты что...  боишься? Да ты же взрослый! Ты меня выше!

— Боюсь. Вот чего боишься ты?

Мальчишка помрачнел.

— Ничего.  Мне уже не страшно ничего, все самое плохое на свете я уже видел. Дядь, ну они же просто шавки. Ты могилы разорял, а блохастых шкур — боишься.

— У блохастой шкуры очень острые зубы.

— Так возьми палку и побей! Ладно, смотри. Видишь дракона на вывеске? Здесь уже семьсот лет продают специи и фейерверки.

Рассказчиком мальчишка оказался отличным. Без преувеличения, он знал весь город и кто чем живёт: от самых богатых чиновников до последнего оборванца. Вэй Усянь обошел всю эту бесконечную улицу, перезнакомился с толпой народа, но Сань Лана так и не нашел. Они побывали везде, кроме дворца градоначальника, который высился памятником наглости и очень большим деньгам.

— Больше ничего нет?

— Только Парк Совершеннейшей Радости. А почему ты не хочешь спросить у дворцовых слуг?

— С того, что вряд ли оборванец живёт в одном дворце с хозяином города, это даже для демонов слишком. Ладно, отсутствие итога — тоже итог.

В Парке Совершеннейшей Радости оказалось неимоверно красиво. Вопреки законам природы лотосы на здешних прудах цвели круглый год. Мальчишка сказал, что скоро придет, а Вэй Усянь купил в киоске бумагу и краски, чем изрядно облегчил свой кошелек.

Полыхал небывало яркий закат, и Вэй Усяню показалось забавной мысль написать воду с лотосами так, чтобы в ней отражалось сегодняшнее безумное небо, чтобы не было границы между двумя мирами, между жарким дрожащим маревом воздуха и зеркальной гладью пруда. Рисунок полагалось бы закончить стихотворением, но Вэй Усянь всегда ленился выводить иероглифы. Его каракули доводили третьего дядюшку Цзяна, учившего их живописи, до слез, печали и разлития желчи. «А-Сянь, не пиши ничего».

Что же, и так сойдёт. Вэй Усянь вывел последний штрих, как услышал низкий и чрезвычайно мелодичный голос:

Весенней водою
Озера полны,
Причудлива в летних
Горах тишина.
Струится сиянье
Осенней луны,
Свежа в одиночестве
Зимнем – сосна…

Он обернулся. Напротив него стоял довольно высокий, выше него молодой господин в красном, как кленовые листья, ханьфу и с серебряными наручами.

— Доброго вечера старейшине Илину. Мне сказали, вы ищете Сань Лана. Могу я узнать, чем провинился этот ребенок, что вы не побоялись прийти в Призрачный Город?

И хотя молодой человек говорил безупречно вежливо и любезно, за ним чувствовалась такая сила, что Лань Цижэнь непременно бы начал плеваться. Вэй Усяню он сразу понравился.

— Ну, скажете. Заклинателю не положено боятся.

— Даже собак? Дядь, ты мне две палочки доказывал, что в каждой собаке сидит демон!

Молодой человек, а точнее демон хитро ему подмигнул. Вэй Усянь в досаде отбросил кисть:

— Ну ты и жук! У чахоточницы тоже ты был?

— А кто же ещё? Старейшину Илина что-то смущает?

— Ну и зачем?

— Как зачем?! Не каждый день увидишь небожителя, что свалился с небес по доброй воле.

— Ну как, хорошо развлекая?

— На сто лет вперёд. Обычно небожители и заклинатели надуты от величия, так, что не проходят в дверь, а ты хоть на человека похож. Не сердись и прости меня за невольное жульничество. Но мне было важно посмотреть, кто ты на самом деле. Хочешь узнать, что за человек перед тобой, погляди, как он обращается с нижестоящими. Половина того, что болтают о тебе — враньё.

— А половина — правда.

Будь Вэй Усянь чуть более жив, он бы посмеялся. Стал развлечением заскучавшего демона — да весь заклинательский мир надорвал бы животы от хохота.

Только Вэй Усяню не было до заклинательского мира никакого дела. Ему вдруг стало неприятно, и не попрощавшись, он зашагал прочь из города, где заклинателям и людям не полагалось быть.

Юнец в красном догнал его в три прыжка.

— А скажи-ка, вороний старейшина, чего это ты в боги не пошел?

— Зачем тебе это?

— А я любопытный. И настырный. Пока не скажешь — не отстану.

— Мне тебя побить?

— Дядя, и не стыдно бить маленьких?!

Вэй Усянь обернулся.

Ростом деточка не уступала Не Минцзюэ. И смотрела жалобными глазами записной сиротинушки. Вэй Усянь подумал было обратиться в ворону и прицельно нагадить на темечко, но решил, что это мелочно. Вместо этого он ответил правду:

— Я не рвался в боги. Да и рожа Нефритового Императора мне не понравилась. А теперь отвали.

Наглец расплылся в широкой улыбке.

— Да и я не причаливал, ты не сосна. Пойдем выпьем!

— У тебя что, есть «Улыбка императора» из Гусу?

— Пф! Надо будет, достанем не только улыбку, но и иные части тела. Так пойдешь?

Вэй Усянь сам не понял, как согласился. Первый раз в жизни он надрался до летающих свиней. Поутру он пришел в себя в роскошных покоях и, маясь головой, вчитался в строки договора, в котором обязался расписать пионовую террасу за еду, кров и не такие плохие по здешним меркам деньги.

Наглец над ним ухохатывался. Ну как, наглец: Вэй Усяню в очередной раз повезло и он нарвался не просто на богатого бездельника, а на градоначальника Хуа. Который выглядел свежим, бодрым и довольным жизнью.

— Никогда не пытайся меня перепить, все равно проиграешь.

— Ну и зачем это тебе?

— Как зачем? Хвастаться перед другими демонами. Не каждому стены и потолок расписывает сбежавший небожитель. Должен же я буду на тебе денег заработать!

— Слушай, я распишу тебе стены один раз и уйду. Можешь их хоть потом спалить.

— А тебе есть куда идти?

— Мне не нужна благотворительность.

— Ну и дурак. Я предлагаю от всего сердца… которого у меня, к слову, давно нет. Знаю, ты сейчас хочешь сдохнуть, но бытие лучше небытия.

— И с чего тебе стараться ради постороннего человека.

— С того, что я был на твоём месте. Я тоже послал Цзюн У.

— За что?

— За дело. Точнее, за множество дел. Но об этом в другой раз. Скажи, а тебя совсем не волнует, что я здесь градоначальник?

— Юноша, по сравнению с Вэнь Жоханем и Безночным городом здесь все очень скромно. И нет золотых нужников.

— Юноша?! — Наглец выглядел задетым до глубины души. — Мне вообще-то восемьсот лет!

— А больше семнадцати не дашь, недоросль недорослем!

— Сказал старик целых двадцати двух лет!

Так они и зацепились языками до самого вечера, обговаривая на ходу, что и как надо расписать.

Пионовую террасу Вэй Усянь сделал в лучшем виде, из одной дерзости написав в середине композиции задницу золотохвостого павлина. Она-то, а вовсе не нежнейшие переливы и переходы цветов, и привела заказчика в восторг. Правда, у слуг Дворца Блаженства появилась присказка: «Где искать нашего господина? Да в павлиньей заднице». И понимай, как хочешь.

Вэй Усянь остался в Призрачном Городе, выкупил убыточную чайную, которую расписал сплошь сценами смертей утонченнейших красавец и красавцев, и постепенно учился жить с тем, что совершил.

Хуа Чэну он в друзья не набивался, просто тот временами либо приходил выпить чаю под личиной и послушать, что говорят горожане, либо подкидывал заказы. Вопиющий ужас произошедшего заключался в том, что постепенно среди демонов Вэй Усянь стал считаться человеком въедливым, ответственным и крайне дотошным. По первости его пробовали задирать, но пара обломанных рогов и живительные пинки под хвостатые задницы убедили, что вот с этой местной достопримечательностью лучше не связываться. И с барышнями из его заведения тоже, потому что не проходило и года, как робкие нежные девушки учились у хозяина вламывать так, что их обидчики не могли собрать костей.

На седьмой год Вэй Усянь услышал зов.

Он расписывал цветами мэйхуа чайник, как посреди бела дня ощутил чужую невыносимую боль. Кто-то умирал. Точнее, с кого-то снимали кожу.

«Господь мой, владыка быстрой смерти, пошли мне избавление».

Вэй Усянь схватил выигранную в кости у Хуа Чэна косу (они тогда мерились жизненными неудачами) и шагнул сквозь пространство и время.

Он стоял посреди до неузнаваемости изменившейся Пристани Лотоса.

По счастью, Вэй Усянь успел отвести глаза стражникам и прошмыгнуть в подвалы, где раньше хранили припасы, а теперь обустроили темницы и пыточные.

В ближайшей к дыбе камере умирала женщина.

Пытки превратили цветущую красавицу в выжившую из ума ведьму. На ее тело было больно смотреть.

Вэй Усянь наклонился, чтобы прекратить ее мучения.

— Ты пришел!

Улыбка осветила то, что было когда-то лицом этой женщины.

— Пришел. Пойдем со мной. Как тебя зовут?

— Минлань, господин. Я… я хотела разобраться. Я… я из Ланьлин Цзин. Я… я и молодой господин Мо, — женщина очень торопилась, — нам приказали разобрать ваши рукописи и расчеты.

Ах вы жадные ублюдки!

— Что-то уцелело?

— Много. Молодой господин Мо сошел с ума. Я… я попыталась пойти по вашей тропе.

Так стыдно и больно Вэй Усяню не было даже в день смерти Павлина.

— Зачем?

— У меня тоже нет ядра. Надоело быть половиной чело... ах! Я… я все поняла. Ваш брат…. это он…

Послышались шаги, которые Вэй Усянь узнал бы из тысячи.

Отдавать ему и так исстрадавшуюся женщину Вэй Усянь не хотел.

— Она ещё жива?

— До утра доживёт, глава.

— И хорошо. Большего от нее не требуется. Почему так холодно! Откройте дверь.

Лёгкий щелчок пальцев — и засов сломался. Вэй Усянь положил руки на измочаленную шею.

— Минлань, сейчас все закончится. Думай… думай о доме. Закрой глаза.

Когда Минлань сомкнула веки, Вэй Усянь лишь слегка потянул голову вверх и все кончилось.

Вернее, он думал, что кончилось.

Минлань, а точнее — ее душа поднялась демоном.

Первое, что она сделала — опустилась перед ним на колени.

— Господин, я желаю служить вам по эту сторону жизни и всюду следовать за вами.

Вэй Усянь так поразился, что чуть не прозевал, когда дверь наконец вышибли.

Цзян Чэну досталось бездыханное тело, а им самим пришлось всосаться в стену.

— Все же умерла. Сожгите труп. Не хватало ещё, чтобы эта дрянь встала. Пепел — по ветру, как всегда.

— Есть, глава!

— Шевелитесь, бездельники. Вэй Усянь, поганая псина, рано или поздно я заставлю тебя сюда прийти!

Вэй Усянь чуть не разорвался между гневным вопросом, как шиди дошел до жизни такой и спасением тела Минлань от надругательства.

Воровать его пришлось прямо с тачки, как и всеми силами держать за шкирку Минлань, решившую расквитаться со своим убийцей.

— Сначала тело, — внушал ей Вэй Усянь, — остальное потом! Или ты хочешь обратиться кучкой пепла на самом деле?

— Нет, господин, лишь отплатить Саньду Шэньшоу той же монетой!

Вэй Усянь утащил и Минлань, и ее тело в Призрачный Город, одолжив денег на первое время на подобающие похороны и жилье.

Сам он отправился разбираться с Цзян Чэном — и едва унес ноги.

Его ядро отлично работало, а кроме того… кроме того, оказалось, что божество, даже падшее, гораздо менее свободно в выборе и средствах.

Вэй Усянь мог прийти к умирающему или к тому, кто стоял на перекрестке и делал выбор, но не к тому, кто никого и ничего не видел, кроме своего гнева и себя.

Спустя месяц к нему явилась Минлань с пепельно-нефритовым браслетом:

— Я уже сказала, что хочу служить вам по эту сторону смерти. Сегодня Минлань, — она сняла с узкого запястья браслет, — вручает вам свою жизнь и кланяется, как учителю.

Без увечий и побоев она выглядела несравнимо лучше. Росту Минлань была скорее среднего, внешность имела самую располагающую и приятную. Она могла сойти за доверчивую сестру-простушку главной героини какого-нибудь романа, если бы не ум и воля, что притаились в приподнятых к вискам глазах. Минлань твердо решила остаться.

Вэй Усянь попытался ее прогнать.

— Девочка, ты спятила?! Мне не нужны слуги! Мне жаль, что с тобой случилась такая дрянь. В этом есть доля моя вины, от этого никуда не денешься. Однажды твой убийца за это заплатит, даю слово. Но живи своей жизнью.

Ожидаемо, Минлань не вняла его увещеваниям.

— Моя жизнь — это вы. На ночной охоте мое ядро высосал демон, и я чуть не повесилась от тоски и отчаяния. Но мне приказали расшифровать ваши записи, и я поняла, что ядро — это не вся я. Господин, ваше ядро ведь сжёг Вэнь Чжулю?

Что эта девчонка насочиняла о нем?!

— Какая теперь разница?

— Большая! Я и молодой господин Мо разбирали ваши расчеты, восстанавливали ваши ритуалы! Мы поняли, что вас подставили и за темную энергию вы взялись не от хорошей жизни, но… мне приказали покинуть орден. А молодой господин Мо сошел с ума. У меня…. У меня очень хорошая память, я помнила ход ваших мыслей и могла вести почти полноценную жизнь, охотиться и колдовать. Я прожила ещё полтора года, путешествуя из города в город. Пока меня не сцапали в Юньмэне. — Минлань очень горько улыбнулась. — Остальное вы знаете. Господин, я больше жизни люблю математику. Я хочу учиться у вас.

И хотя Вэй Усянь поклялся никогда больше не использовать темную энергию, он не смог устоять перед спокойной целеустремленностью Минлань.

— Господин, я ученая. Я не боюсь работы. Я не боюсь лезть в могилы. Я вообще ничего не боюсь. Не гоните меня.

— Не прогоню, хотя тебе и надо дать по шее. Мне нужна старшая над барышнями, наша Янь-Янь вышла замуж.

Уже после, через год Вэй Усянь разговорил Минлань и узнал, что мать ее обмывала покойников, а отцом был Цзинь Гуаншань, которому приглянулась хорошенькая плакальщица.

— Мама была умная, и, поняв, что забрюхатела, окрутила матроса, который вскоре потонул в шторм. Она считалась приличной женщиной и вдовой, а у меня рано проснулся дар. Все было чинно и прилично. Только это меня не спасло. Я и молодой господин Мо стали лишь камнями в чужой игре.

— Что за молодой господин Мо?

— Мой сводный брат. Хороший, хотя и несколько не от мира сего юноша. Способности у него средние, но считал он очень хорошо. Ума не приложу, что с ним случилось.

После Минлань были и другие. Одних Вэй Усянь с трудом выписывал на перерождение, других — брал в ученики, всеми силами пытаясь на деле показать, что темная энергия — это не игрушка, а последний резерв, прибегать к которому следует лишь в самых отчаянных случаях, когда прочие выходы ещё хуже. И если барышни слышали его с первого раза, то юношам не добавляла ума даже смерть.

— А чего это Минлань платят больше, чем нам, она же ничего не делает!

Тогда Вэй Усянь либо долго таскал ученичков за уши, либо на сутки превращал в жаб.

— С того, что Минлань здесь управляющая и работает за десятерых! А вы, недоумки, только и годитесь для того, чтобы пойти на жабий суп!

Иметь дело с толпой взрослых и до крайности своевольных людей, то есть, простите, демонов и призраков оказалось тяжело, но Вэй Усянь справлялся. Строить барышень и юношей, жаждущих запретного и проклинавших Цзян Чэна оказалось не страшнее, чем опытному генералу толпу новобранцев. Только новобранцев набрали не пойми из кого.

Дошло до того, что Хуа Чэн на День Города предложил открыть большую школу, вроде императорской, но учить взрослых, а сочинения Кун-цзы торжественно сжигать раз в год.

— С ума сошел! Я прикладник, а не начальник!

— А если я очень попрошу? Ни у кого другого такой школы нет, а у нас будет.

— Нет!

— А если я дам тебе толкового счетовода, управляющего и заместителя?

— Нет. Чему я их учить буду?!

— Да всему. Смерть, знаешь ли, не повод завершать образование. Ну, хоть за красивое здание?

— Нет. Кто за него аренду городу платить будет?

— Все лишь бы не работать!

Но про школу Хуа Чэн все равно заговаривал по меньшей мере четыре раза в год под разными предлогами, а Вэй Усянь слал его в сады богини Сиван-му. Собственная беспомощность и невозможность пойти и дать Цзян Чэну по голове злила до белых глаз.

— Будь ты демоном, — говорил ему Хуа Чэн, — можно было бы действовать через третьи руки. Наш брат умеет искушать и совращать, но действовать самим, пока не дали повода — нет. Закон Цзюн У.

— А боги?

— А богу нужен мандат неба и нефритовая бирка. Ну и особое дозволение небес на вмешательство в человеческие дела. Их тебе не дали.

— Закон Цзюн У?

— Ты верно угадал.

— Но обходят же их на кривой козе!

— Обходят. Но для этого надо быть либо демоном, либо богом, а ты… бунтовщик. Очень трудно пнуть тушу мертвого слона, когда ты сам мертвый. И когда в деле есть твоя личная выгода.

— Дурацкие законы! Постой, ты же их обходишь!

— У меня нет помешанного брата, который убивает в мою честь. Знаешь, в чем ирония: этот Цзян Ванъинь – твой самый преданный верующий. По меньшей мере четыре раза в год он приносит тебе человеческие жертвы. И до сих пор не попросил у тебя блаженства, которое его забодает.

Вэй Усянь ушел с чувством, что у него связаны руки. Сделать что-то с Цзян Чэном он не мог шестой год: за шаг до разговора и откручивания ушей все летело в пропасть, а сами обстоятельства становились на дыбы. Сама судьба показывала ему язык.

В отчаянии Вэй Усянь пошел на крайнее средство и явился Цзян Чэну во сне. Так он узнал о том, насколько у его названного брата богатое воображение, потому что запытать его жаждали всеми возможными способами, ещё и выписали для этого дела палача из столицы. Но палача через свою приятельницу и постоянную клиентку с Верхних Небес свела с ума Минлань.

— Я, конечно, очень хочу оторвать ему голову, господин. Но я же знаю, что это ваш брат и нехорошо так поступать. Поэтому желаю я главе Юньмэн Цзян, чтоб у него, прости Будда, всю жизнь стояло на красивых и опасных мужчин, а он, лицемер проклятый, никогда бы себе в этом не смог признаться! И чтобы ему вообще никто не давал: ни юноши, ни барышни!

Так что, идя по теневым тропам в Юньмэн Цзян, Вэй Усянь был готов к очередному несчастному или несчастной, которую придется долго лечить, учить и помогать обустраиваться в Призрачном Городе.

Да, к этому он был готов.

Но не к сбежавшему  со своей собакой сыну шицзе. Цзинь Лин в очередной раз вляпался, иначе этот ребенок просто не умел.

Сегодня, например, он нарвался на дух висельника, который заманил его в самую топь. Пока Вэй Усянь его искал, он поражался царящему здесь запустению. Здесь будто перестали охотиться и ходить с огнем и мечом, вот и сидевшие прежде под корягами призраки обнаглели.

Тот, с петлей на шее, стоял и причмокивал толстыми губами, вытянув вперёд когтистую лапу.

— Какие сладкие, должно быть, у молодой госпожи косточки!

— Гав! Гав!

— Фея, тихо! Я тебя ленточки разрежу!

— Скорее, я тебя, молодая госпожа. Ты пока ещё не начала пахнуть козлом, у тебя самое вкусное мясо на свете. И начну я, пожалуй, со спинки! А островок-то опускается!!!

Вот же урод! Вэй Усянь сосредоточился, перетекая совсем в другую форму и становясь ниже ростом.

— Поймай сначала! Придет мой дядя и переломает тебе ноги!

— А что у тебя за дяди, мальчик: один святоша не от мира сего, другой подлец, третий — душегуб, а четвертый — падший бог, ни то, ни сё, ни мужчина, ни женщина! Так кто из них придет?

Терпеть это гнусное хихиканье больше не было никакой возможности. Вэй Усянь вышел из-за дерева и без лишних разговор отрубил висельнику руку одним ударом косы.

Вернее, отрубила.

— Я от его матери. Есть тебе что сказать перед смертью?

Висельник в ужасе завопил на все болото:

— Мы так не дого…

Пустая башка с острыми зубами улетела точно в середину топи. Вэй Усянь протянул мальчишке древко косы.

— Без Феи не пойду. Сестрица Илинь, а чего так долго?!

Вот и спасай этого поросёнка!

— С того, что кому-то надо носить с собой компас. Лезь.

— Только с Феей.

Собака тяжело вздохнула. Пятый год она пыталась задружиться с сестрицей Илинь и все никак не могла её очаровать. Вэй Усянь проклял все на свете и шагнул в топь. Будучи женщиной, собак он боялся намного меньше. Точнее, не боялся вообще. Утонуть в болоте ему не светило.

— Давай сюда свой блохастый коврик!

— Это не коврик, а боевая собака-оборотень и мой сладкий пирожочек! Это ты какая-то не такая!

В руках Вэй Усяня Фея попыталась изобразить самую любвеобильную на свете маленькую диванную собачку и зализать насмерть, да так, что они чуть оба не провалились от неожиданности. Цзинь Лин хохотал на островке до икоты, но вылез обратно, к счастью, без приключений.

— Она тебя так любит, а ты ей даже косточек не даришь.

— Ну что я могу сказать, любовь бывает зла. Ты что ночью на болоте забыл?

Цзинь Лин повесил нос.

— От дяди сбежал. Сестрица Илинь, все говорят, что я должен уважать дядю. Он великий воин и праведный заклинатель. Говорят, он правильно делает, что судит темных заклинателей, потому что они твари и даже не люди. Совсем как эта свинья Вэй Усянь!

Вэй Усянь стало почти больно. Ну что же, у шиди было право его ненавидеть.

— А что бы сделал с Вэй Усянем ты?!

— Я?! За то что он убил моего отца и мать я бы разрезал его на ленточки! Я бы пронзил его мечом! Я бы искупал его в кислоте! Но… те заклинатели — тупые деревенщины! Они ничего не знают! Они не Вэй Усянь!

Вэй Усянь не знал, что ему делать и говорить, такой мучительный стыд затопил его.

— Хотя, — поправился Цзинь Лин и скривился, — они пошли по дорожке Вэй Усяня, и значит, это он виноват. Он убил их, а не дядя. Ну… так дядя говорит.

— Так в чем противоречие, если твой дядя везде, всегда и всюду прав.

— В том, что я так не могу! Мне… мне противно. Я… я, — Цзинь Лина затрясло, — я увидел, что схватили человека. Он на рынке талисманами торговал. Увидел, что дядя пошел вниз. Я… я наврал, что прилетел гонец, стащил ключи и выпустил его. Я… я взял Фею и сбежал. Не хотел… не хотел видеть. Я дурак, да?

— Что сбежал на болото, где расплодилось столько нечисти — точно дурак. Пойдем, надо отсюда выбираться.

— Не хочу в Пристань Лотоса, хочу в Ланьлин, к тёте. Сестрица Илинь, а твоя коса… ну, она летает?

— Нет. Но на паром я тебя посажу.

Обратную дорогу пришлось прорубать через заросли и буреломы. Вэй Усянь изрядно притомился. Неприятно признавать, но при дяде Цзяне такого безобразия не было.

Под конец Цзинь Лин дёрнул его за рукав:

— Сестрица Илинь, ты, конечно, мастерица нагородить чепухи и вздорна, но тебя что, правда матушка ко мне присылает?

Сказать правду неизбежно значило раскрыться, поэтому Вэй Усянь выбрал заведомую ложь.

— Правда. Сестрица Илинь немало задолжала твоей матери. Мы, порядочная нечисть, помним свои долги. Твоя мама, заноза, была самым лучшим, добрым и справедливым человеком.

— Вот только этот подлец Вэй Усянь ее убил! — Ответил Цзинь Лин задиристо, точь в точь молодой петушок. — За нее одну с него следовало содрать кожу!

Здесь Вэй Усянь был с сыном шицзе согласен от и до.

— И вернуло бы это твою мать? Или тебе бы стало легче?

— Не знаю, не пробовал… А его в аду сильно мучают, не дают спать, под ногти иглы загоняют?!

— Меня не пускают в Диюй.

— Жаль. Сестрица Илинь, ты же живёшь в Призрачном Городе?

— Может, и живу.

— Возьми меня с собой! Я обещаю мыть посуду! Мы с Феей много места не займем, правда?

— Гааав!

Вэй Усянь не знал, смеяться ему, или плакать. Очень хотелось разбить голову о дно какого-нибудь колодца. Дожили, сын шицзе просится к нему жить! Яньли бы его прибила.

— Призрачный Город — неподходящее для детей место. Вырасти сначала, а там посмотрим!

— Но я взрослый!

— Не в ближайшие пять лет.

До Юньпина они шли ещё два часа. На набережной у парома Вэй Усянь встретил господина из Цинхэ Не со свитой.

— А-Лин, вот так встреча! Что же ты здесь делаешь?

С большим трудом Вэй Усянь узнал в одеждах главы Нечестивой Юдоли Не Хуайсана.

— Домой еду, пятый дядя. Мы со старшим дядей опять поругались.

Судя по всему, цапались Цзинь Лин и Цзян Чэн в последнее время чем дальше, тем больше.

— Скорее поднимайся в мою каюту! Госпожа, спасибо за заботу об этом ребенке. Чем я могу наградить вас за труды?

— Ничем. Делай добро и бросай его в воду!

— Как мило, — лицо у Не Хуайсана стало нечитаемое, — ваш профиль кажется мне смутно знакомым. Мы с вами прежде встречались?

Вэй Усянь стукнул обухом косы по причалу.

— Думаю, нет.

— Какое у вас необычное оружие.

— Вполне подходящее, чтобы сносить головы. Желаю вам доброго пути. И хорошего нового года.

— И вам, госпожа. Сдается мне, вы ещё встретимся.

Вэй Усяня не покидало чувство, что Не Хуайсан его узнал. Слишком уж внимательными глазами тот смотрел ему вслед. И слишком быстро спрятался за веером.

Ну, узнал и узнал. Главное, что не пытался приставать. Почему-то к сестричке Илинь благородные и не очень мужья так и норовили запустить руку в вырез платья, пощупать, как выражалась та же Минлань, «два достояния Родины».

Прилично себя вел один только Хуа Чэн, и то потому, что его не волновали женщины.

— Охота тебе на шее два мешка с мукой таскать!

— Охота. Во-первых, это красиво.

— А во-вторых?

— Во-вторых, когда благородные господа смотрят мне в вырез, они не пялятся мне на лицо.

—Довод. Хороший довод. Только как бы тебе сказать…

Надо сказать, они оба были порядком пьяны и во избежание неприятностей дали слово не чудить и ничего не подписывать.

— Да говори!

— В черно-красном у тебя такой вид, будто ты говоришь: «Я очень плохая девочка и сейчас тебя отшлепаю. А тебе это понравится».

— Убери-ка та свои домыслы от приличной женщины...

— Женщина приличная, а вырез безнравственный. Глубоко безнравственный, я бы даже сказал.

К слову, о безнравственности. С Цзинь Лином Вэй Усянь так и познакомился несколько лет назад: этот ребенок с детства отличался крайним любопытством, свалился в усадьбе Цинь в колодец и чуть не попал на зуб духу умученной служанки. Вэй Усянь, само собой, это верещащее от восторга и страха маленькое чудище вытащил. Хотел было сбежать, но тут из воздуха, не иначе, нарисовался Цзинь Гуанъяо, который рассыпался в благодарностях  и, сволочь такая, оценил наилучшее ханьфу.

— Ваша отвага потрясает. Но, госпожа, я не видел вас среди прислуги своей покойной тещи.

— Я не прислуга, я гадалка! Шла мимо, слышу крики.

— Странно, но вас никто не видел….

— Потому что ваши слуги, — Вэй Усянь отжал подол ханьфу, — ничего не видят и не слышат. Хоть Великую Стену по кирпичу уноси.

— Гадалка? А не погадает ли госпожа по руке?

Гадать Вэй Усянь не умел, но умел вдохновенно молоть чепуху.

— Ай, дорогой, на плохой дороге ты. Сворачивай, пока шею не свернул!

— Госпожа ошибается. Я доволен жизнью и успешен.

— Руки твои говорят другое. Всю жизнь будешь метаться между злом и добром, между тем, чего хочешь и что положено. Заморочишь головы тем, кого любишь и не принесешь им ничего, кроме разочарования в себе и горя. Сворачивай, дорогой. Но помни, что палач уже наточил меч и достал шёлковую удавку.

Цзинь Гуанъяо аж перекосило, а Вэй Усянь понял, что ненароком соврал правду.

— Госпожа ошибается. Я благодарен вам за спасение Цзинь Лина, но прошу покинуть этот дом.

— Да с радостью!

Цзинь Лина, конечно, потом спрашивали, как же гадалка могла помочь тебе подняться из колодца, который был закрыт?

— Сам не знаю, — отвечал Цзинь Лин и обнимался с обретенным мохнатым чудовищем, — я по сторонам не смотрел.

Он так и проболтался никому, что его спасительница поднырнула снизу и стукнула призрак служанки камнем по голове. Зато в следующий раз, когда Цзинь Лин его позвал — сын шицзе обещал вырасти очень мистически одаренным — то сразу спросил напрямик:

— Ты что, демон?

— Есть немного.

— И ешь человечину?

— Жуткая гадость.

— А почему мне тогда помогла?

Здесь оказалось соврать сложнее всего.

— Потому что больше всего на свете любила твою маму и обещала ей присмотреть за тобой.

— Ну это враки! Мама не могла дружить с демоном!

То-то юньмэнские водяные старались не притопить их с Цзян Чэном лишний раз, чтоб Яньли меньше огорчалась!

— А ты много о своей маме знаешь? Кого она любила, чем жила?

— Само собой, знаю. Любила отца, дядю и готовку, но это все женщины любят, потому что так положено. Особенно лотосовый суп!

Вэй Усяню стало обидно. Яньли точно заслуживала памяти лучшей и большей, чем как та, что любила мужа и брата, и вечно варила суп.

— А ты знаешь, что твоя мама очень любила запускать воздушных змеев?

— Нет.

— А что умела защищать всех, кроме себя?

— Ну это вранье! Мама же была такая маленькая и слабая!

— А ты что, — Вэй Усянь понизил голос, — думаешь, что сила заклинателя — это только мышцы, магия и меч?

— Да, а что?

— А ум и воля?

— Ну это само собой. Сестрица, расскажи… расскажи про матушку побольше.

И Вэй Усянь рассказывал. И даже показал пару трюков.

Лет до двенадцати Цзинь Лин слушал, затаив дыхание, пока в прошлом году не спросил без обиняков:

— Сестрица Илинь, ты что, любила матушку не как положено?

— Не как положено — это как?

— Не строй из себя дурочку! Как женщины в гареме, когда у них мужчины нет!

— Как сестру, что ли? Ну да!

— Да нет, как мужчина женщину! С желанием и лечь и чтобы дети были.

Вэй Усянь восторженно взвыл, чем вызвал недоуменное поскуливание Феи и сердитое пыхтение с попыткой себя поколотить.

— Да с чего ты взял?!

— С того, что ты никогда слова доброго не говорила об отце!

— Так я его и не любила, с чего мне о нем хорошо вспоминать?!

— Уйди, противная, выворачиваешь мои слова наизнанку! Да или нет?

— А какая разница?!

Вэй Усянь ушел и не приходил почти полгода.

Через полгода ему угрюмо сообщили, что нельзя наследнику двух великих орденов и молодому господину из хорошей семьи якшаться с демонским отродьем.

— Уйди. Не приходи больше. Не то дядя тебя прибьёт.

— Мы ещё посмотрим, кто кого.

Цзинь Лин не звал его почти год, и вот, пожалуйста, вспомнил. Впрочем, это и в самом деле пора прекращать.

Дома Вэй Усянь поставил косу под навес. Он страшно утомился, но сын шицзе выпутался из очередного переплета, а тот несчастный, которого сегодня должны были умертвить, сбежал живым и почти непобитым.

В опустевшей главной зале его ждала Минлань.

— Господин, доставили приглашение на новогодний банкет.

— Хорошо. Не хочешь пойти со мной?

— Господин, я не ваша супруга и не спутница на тропе совершенствования. Пойдут разговоры.

— Пойдут и перестанут. И ты, и остальные барышни заслуживаете праздника.

— Господин, я не пойду! Там опять все перепьются!

На банкет в честь Нового Года Вэй Усянь пошел один. К его удивлению, в этот раз все прошло чинно и прилично, как в императорском дворце.

— Хуа-Хуа, ты не заболел?

— Воспалением хитрости. Пусть привыкают к умеренности, через год или два я женюсь. То есть замуж выйду. То есть…

— Я понял. Его высочество уже согласились?

— Его высочество, — с величавым достоинством ответил Хуа Чэн, — любезно приняли мое кольцо.

Вэй Усянь пожелал им обоим счастья.

Откуда ему было знать, что пройдет всего ничего времени,  и окажется, что на троне небес сидит Великое Бедствие, которое едва забороли, а их дорогой градоначальник Хуа вдруг исчезнет. Даже хуже: испарится.

Призрачный Город встал было на уши, демоны бросились драться за власть и влияние, но сестрица Се живо навела порядок, укоротив парочку самых отчаянных на голову.

— Уважаемые торговцы, не забывайте платить налоги и сборы. Соблюдайте законы и спите спокойно. Город собирается ремонтировать дорогу и строить мост, поэтому сбор за продажу хмельного временно увеличен.

И улыбнулась своими острейшими зубами так, что никто не посмел с ней спорить.

Вэй Усянь продолжал работать за себя и счетовода, которого он так и не нашел. Кабанья Башка пробовал пакостить, но как-то по мелочи.

— Не хотите подняться на небеса? — спросил его Се Лянь, заглянув как-то вечером — Там стало чище и лучше. И там очень не хватает толковых людей. Бедная Лин Вэнь сама скоро станет великим бедствием!

Вэй Усянь представил, сколько придется работать, и содрогнулся.

— Ваше высочество, мне и здесь хорошо. Лучше приводите ее божественность к нам. Отдохнуть и музыку хорошую послушать.

— Это можно. Скажите, вы ведь не сомневаетесь, что Сань Лан вернется?

— Даже не думаю. Поскорей бы.

В конце весны Вэй Усянь сидел после закрытия и пытался посчитать жалование барышням, которые жаловались на дороговизну платьев. С выручкой в этом месяце было не очень. Как бы им не пришлось затянуть пояса. Это не считая того, что в последние дни у Вэй Усяня дико болела голова, будто дверь, в которую колотила сапогами голодная императорская армия.

— Старейшина Илина, вы ещё не закрыты?

Звякнула музыка ветра. В главную залу вошла сестрица Се.

— Я прошу прощения за то, что так поздно, но мы все же нашли ваши сто тысяч! Давайте оформим возврат!

Пришлось подписать двести бумажек и поставить сто печатей, прежде чем кошелек с законными деньгами Вэй Усяня вновь перешёл ему в руки.

— Наша совести чистая, — они с сестрицей Сё ударили по рукам, — ваша то…

Голова Вэй Усяня взорвалась невыносимой болью, перед глазами заплясали огненно-красные, раскаленные круги, а затем его втянул в себя распахнувшаяся помесь вихря и воронки. Последнее, что он услышал, было истошное:

— Господииин!!!!

Но дальше его накрыло беспамятством и тьмой.

*

Ветер, что налетел неведомо откуда и забрал господина неведомо куда, утих, разметав столы по всей чайной. Минлань повертела головой, помогла подняться госпоже Се и вылезла из укрытия. Уши у нее кровоточили.

— Это что же делается?

В углу лежало чье-то смутно знакомое тело. Минлань поспешила к нему, стараясь не спотыкаться, и перевернула.

— Молодой господин Мо! – вскрикнула она потрясённо. Ее сводный брат ошалело вертел головой:

— Госпожа Фэй! Но… старшая сестра, вас же убили!

— А вы сошли с ума! Что… что вы сделали с господином?

По привычке, Минлань попыталась просчитать последствия и они ей не понравились. Мо Сюаньюй схватился за шею.

— Я не помню. Все… все было в таком тумане… Минлань, я… я отдал ему свое тело.

Это конец. Это хуже конца.

Господин непременно нарвется на своего брата и… что тогда?!

— Всегда есть, куда хуже, — сказала госпожа Се и кивнула на окно, — погляди, что там!

На свою беду, Минлань выглянула и выругалась так, что покраснели бы и грузчики, и солдатня.

Напротив их чайной собрались демоны с видами и битами. Минлань их знала. Это были работники Кабаньей Башки.

— Поздравляю, — госпожа Се закатала рукава и достала из воздуха меч, — мы в осаде. Этот мешок с дерьмом, что, решил, если градоначальника пока нет, ему все можно? Минлань, скажи барышням спуститься в подвал и этого скорбного головой убери. По-бе-се-ду-ем!

Лезвие меча госпожи Се запело, чуя кровь и близкую расправу.

*

Вэй Усянь умер паршиво, но к жизни вернулся совсем скверно.

Точнее сказать так: жизнь приветствовала его хорошим пинком.

Он огреб от какой-то свиной туши, ничего не соображал, а как избиение кончилось, очень долго смотрел на не свои, да что там, явно чужие руки с тремя порезами.

В зеркале отражалось совсем другое лицо, тело, что ему досталось, тоже ни на что не годилось, но самое главное… самое главное было другое.

Вэй Усянь ни гуя не помнил о том, где провел эти тринадцать лет.

И что страшнее, ни гуя не понимал.

— Ну что мне делать, — чужой голос звучал выше и испуганней, — юноша, вы обратились не по адресу. Какой из меня мстительный дух?

Молчание было ему ответом.