Work Text:
кэйя шарит по карманам в поисках затасканной пачки лаки страйк, которую ему не без труда удалось выпросить у какого-то парня в баре. дилюк всю ночь смотрел на него из-за барной стойки так, словно хотел испепелить, но сейчас это не важно: в кэйе достаточно спирта, чтобы отмыть грязную душонку от чувства вины.
ему некуда идти, но – когда такое место вообще существовало? с тех пор как его кинули посреди грозы у грёбаного приюта грёбаных рагнвиндров у кэйи не было дома. дома, родни, родины и прочей чуши, за которую обычно люди воюют. воевали, если точнее.
война закончилась. кэйя не то чтобы успел сильно поучаствовать: проторчал в госпитале почти год, пытаясь восстановить убитое зрение. пуля прошила ему глазницу и часть мозга, но добрые врачи вытащили его с того света, чтобы через год снова отправить на передовую. ещё через год война закончилась, но – она закончилась только внешне.
настоящая война – внутри, как шрапнель под зажившими рубцами. как осколок пули у кэйи в мозгу. и грёбаная британская погода ни черта не помогает её выдворить: кэйя шагает сквозь туман, вяло шатаясь из стороны в сторону, трёт ноющую глазницу, спрятанную под повязкой и свистит «катюшу» себе под нос. он ненавидит лондон так сильно, что иногда его тянет взорвать тут всё, что осталось целым после немцев. потом он приходит в себя, вспоминает взгляд дилюка и пьёт. когда не может больше пить – блюёт в переулке или спит... там же. квартира, которую ему на радостях всучило государство, напоминает кэйе склеп.
– hey, – доносится из тумана; кэйе на секунду кажется, что это снова призраки, – have you... blyad!
кэйя успевает увернуться, и голос-из-тумана, обрётший крупное тело и страшный русский акцент, падает на влажную после прошедших дождей дорогу.
– blyad! – повторяет он, – yobanye kamni!
в зубах у него помятая папироса, и кэйя вздыхает, доставая спички. в тумане они зажигаются до бешенства дерьмово: первая гаснет, не успев вспыхнуть, вторая следует за ней, третья зажигается, но тухнет, едва кэйя подносит к ней сигарету. он вздрагивает, когда русский выхватывает у него спички.
– привет, – говорит он на ломаном английском, – держи.
огонёк, танцующий на дереве, словно тянется к его ладоням. когда русский подносит его к лицу кэйи, тот инстинктивно пытается отшатнуться, но вовремя берёт себя в руки. вдыхает горький дым, отчётливо ощущая, как он царапает раздражённое горло.
– местный? – спрашивает русский. протягивает руку с нездорово жизнерадостной улыбкой, – аякс. для своих просто яша.
кэйя откровенно тупит. он вообще не уверен, что этот яша – реальный человек, а не очередной привидившийся ему в алкогольном бреду добрый пацанчик. впрочем, рука у него вполне осязаемая, горячая, словно у чумного. и взгляд такой же – зрачки растекаются по радужке неровными нефтяными пятнами. он выглядит почти так же, как все эти толпы обрадованных окончанием пиздеца гражданок и граждан, разбрасывающих всюду цветы и пускающих остатки переживших войну фейерверков. типа, всё закончилось! типа, ура!
кэйя знает, что ни хрена не закончилось, и праздновать пока рано, но его мнение никого не ебёт. «людям нужно счастье», говорила джинн, надевая красивое жёлтое платье – наследство от матери, не дожившей до сорок пятого. в конечном итоге джинн почти каждую неделю оказывалась там же, где все они – в баре у дилюка. и каждой стопкой чествовала тех, кого не смогла вытащить, как кэйю, с того света.
– кэйя, – медленно проговаривает он, убирая руку. боится обжечься: сам он привык к туманам и холодам настолько, что тепло кажется чуждым и опасным.
они не обмениваются фамилиями, и хорошо. очевидно немецкая фамилия не особо вяжется с его внешностью, но каждый раз без исключений до усрачки напрягает незнакомцев. а пьяных драк на этой неделе кэйе достаточно – он всё ещё замечает кровь, когда мочится в темзу.
– знаешь, где тут можно переночевать? – спрашивает яша. его русский акцент становится почти невыносимым на таком расстоянии. – я только приехал. торгую... игрушками.
что-то в его взгляде настолько очевидно говорит о том, что он пиздит, что кэйе почти смешно. впрочем, он не коп и не разведка, чтобы расспрашивать. и ему плевать, настолько плевать, что, узнай об этом дилюк, линчевал бы его на месте. проклятый патриот.
– нигде, – медленно отвечает кэйя и, когда яша вздёргивает рыжую бровь, поясняет, – больно подозрительный. люди боятся. сошёл бы за ирландца, но акцент тебя с потрохами сдаст.
да и к ирландцам здесь, будем честны, относятся не особо дружелюбно. кэйя лезет в карман, натыкаясь пальцами на ключи от квартиры. раздумывает пару секунд, сканируя яшу цепким взглядом. пускай у него один глаз, но он видит им насквозь.
– можешь перекантоваться у меня, – в конце концов, говорит кэйя.
что ему терять? ничего ценного в этой душной квартирке отродясь не было.
– о, – взгляд яши становится чуть мягче, – спасибо. я заплачу.
кэйя кивает: деньги на саморазрушение ему нужны больше, чем условная безопасность. кроме того, что этот парень ему сделает? даже будь он из советской разведки, в лондоне не на что смотреть, кроме остоебавшего биг бена, тумана и темзы.
и разрухи, конечно.
в квартире кэйи всего одна кровать, похожая на койку в казарме, помятый драный диван, воняющий не то котами, не то просто ссаниной, и пара табуреток у покосившегося столика на кухне. цветок, который шестого сентября подарила ему джинн, засох и выглядит, как мумия, наполовину высунувшаяся из гробницы. в холодильнике – пиво, самогон и яйца месячной свежести.
– угощать нечем, прости, – не очень искренне извиняется кэйя.
– ничего, – фыркает яша. – ты живёшь в другом месте? у жены?
в груди словно образуется вакуум. кэйя секунду осмысляет этот вопрос, а потом сгибается пополам от смеха, держась за голову, в которой от резких движений начинает отчётливо звенеть боль. жена. шикарно. он что, похож на человека, у которого может быть вообще хоть кто-нибудь? он даже собаку угробит.
– эй, – промеж лопаток ложится горячая рука, и кэйе становится дурно, – ты в порядке?
– в полном, – выдыхает он. – в полном.
на самом деле он чуть не уехал в очередную истерику, но этого яше знать не положено. никому не положено знать, что бурлит внутри у гордого и наглого кэйи альбериха помимо алкоголя и сигаретного дыма.
и этому парню – особенно. он неправильный, неестественный, кукольно-гротескный в каждом своём движении и жесте, и кэйя ловит себя на том, что смотрит на него неотрывно, пока они пьют за столом. закуски нет, но яше как будто бы всё равно: он опрокидывает в себя палёный виски, как воду.
улыбается. эта улыбка кэйе знакома, он видел такие до войны, когда ещё был копом. и на войне – когда сталкивался с некоторыми ублюдками лицом к лицу. эта улыбка – убей или будь убит; улыбка карточного шута, издевающегося над всеми твоими потугами. кэйя заочно ненавидит эту улыбку – и всё равно лыбится в ответ.
у него такая же. кэйя чувствует сходство с яшей на уровне чутья, видит в том, как он тянется к стопке, своё отражение, в колодцах зрачков – подобную пустоту. словно война – или что-то другое – вымела из его нутра всё живое, оставив лишь скорлупу тела.
– так у тебя правда никого нет? – допытывается яша. литра палёного виски в нём не видно, как и шести папирос, бычки которых, притулившись друг к другу, ютятся на подоконнике. – ну, в смысле. семья там, друзья.
до войны у него было многое. тёплый взгляд дилюка, нежная улыбка джинн, мягкий голос барбары. наставления лизы, сарказм розарии, раздражительность варки. блинчики ноэлль, вечно подгорающие завтраки рейзора и беннета. эмбер, вечно тискающая барона зайчика и поднимающая настроение одной улыбкой. эола, с которой они вечно соревновались в том, кто кого переспорит. кли и её вечный старший брат альбедо.
– никого, – сознаётся кэйя.
что не забрала война, украли её последствия. джинн перестала искренне улыбаться с тех пор, как потеряла счёт погибшим у себя на руках. барбара перестала петь – сложно петь, когда ты ничего не слышишь. варка умер от сепсиса в сорок втором. ноэлль, запытанная до полусмерти в одном из лагерей, вернулась в родной городок – без ведущей руки ей теперь сложно готовить что-то сложнее яичницы. рейзора и беннета ещё в начале войны эвакурировали в сент-дейвидс, и больше кэйя о них не слышал. лиза уехала в процветающие штаты. альбедо и кли бесследно исчезли после одной из бомбёжек – со слов джинн. эола после контузии потеряла память, эмбер перестала улыбаться после того, как ей обожгло половину лица. розария перестала разговаривать – совсем. дилюк... кэйя не хочет думать о дилюке.
все эти истории так коротки, со смешком понимает кэйя. любая счастливая жизнь обрывается лёгкой рукой случая. интересно, у яши есть эта жизнь? по его глазам не скажешь.
– сочувствую, – улыбчиво и опасно мягко говорит он. – у меня большая семья.
он не вдаётся в подробности, но его голос полон тепла. и это тепло всё такое же обжигающее, непривычное, почти пугающее. пару мгновений кэйя хочет забрать назад свои обещания и выпроводить яшу обратно на улицу, в сырую промозглую лондонскую ночь. и не делает этого. что-то мешает, словно невидимый барьер.
прикончив вторую бутылку, они расходятся по комнатам. кэйя задерживается на кухне, чтобы открыть форточки: без сквозняка в квартире от сивушных паров будет нечем дышать уже через пару часов. когда он проходит мимо дивана, яша уже лежит, закинув ноги на подлокотник и неловко примостив голову на другом. он слишком большой для этого дивана, но кэйя решает не тревожить его – мало ли, вдруг уже вырубился.
засыпать, зная, что в доме есть кто-то ещё, странно. кэйя слушает дыхание лондонского ветра и гадает, спит яша или нет. нормально ли ему на вонючем диване или стоит уступить мерзотную кровать с сеткой, впивающейся в позвонки сквозь тонкий матрас. ловит ли он вертолёты после палёного виски – или, как и кэйя, привык к спирту в крови настолько, что трезвость ощущается как болезнь.
ночью, несмотря на алкоголь, приходят кошмары. каждый лишний звук, каждый упавший камешек и присвист зимнего ветра кажется острым, как выстрелы. кэйя просыпается от особенно громкого звука, и ещё долго горько смакует ощущение пули, врывающейся в глазницу. форточка на кухне стучит снова – за окнами занимается буря, – но кэйя не поднимается, чтобы её закрыть.
за шторами – рассвет. небо наливается синяками туч, подчистую закрывших солнце. кэйя вдыхает утренний воздух, совсем не чувствуя холода, и трёт лицо. джинн говорила, что ему нужно отдохнуть, что-то там отпустить и всё такое – многие говорили ему это.
только что отпускать, если внутри ничего не осталось? в прошлом месяце кэйя задумался, что его держит здесь, в лондоне, и оказалось, что ничего. просто идти ему тоже некуда. с таким паспортом в ближайшие лет десять люди будут коситься на него, как на врага, даже если до арийской внешности ему как до луны.
– holodno, pizdets, – низким, хриплым со сна голосом говорит яша.
он подкрадывается, как кошка. кэйя даже вздрогнуть не успевает: к окну протягивается рука, закрывает створки, опускается на плечо.
– доброе утро, – говорит яша.
по пробуждении его акцент кажется ещё более карикатурным. кэйя пытается повторить это у себя в голове. «гуд мор-р-р-р-рнинг». выходит не очень. тишина, кажется, яшу ничуть не смущает. он зевает, плюхаясь на табуретку, чешет живот под футболкой – кэйя замечает длинный бугристый шрам, всё ещё фиолетового оттенка, у него на боку – и трёт лицо. светлая щетина блестит у него на подбородке.
– когда ты уезжаешь? – вдруг спрашивает кэйя.
его никогда не тянуло в страну советов, но сейчас он вдруг загорается этой идеей, как лампочка. кэйя прекрасно знает, что просочиться в страну практически невозможно, но... война только-только закончилась. на его стороне будет яша. наверное.
– завтра... или послезавтра. как получится. а что?
– могу я уехать с тобой?
яша молчит. пялится, не моргая, и его зрачки то сужаются, ловя редкий слабый свет, то вновь растекаются по радужкам, почти полностью вытесняя синюю кайму. в этом взгляде – пустота, пропасть, бездна, в которую до отчаяния страшно провалиться. кэйе на мгновение кажется, что дыра вместо глазницы у него под повязкой – и та менее страшная, чем яшин взгляд.
– может быть, – говорит яша. – посмотрим, как пойдут дела.
ближе к девяти утра он уходит. кэйя следует своему стандартному расписанию, не особо задумываясь, какой сегодня день недели и месяца. он одевается в неудобный чёрный костюм, затягивает на шее удавку галстука, поправляет повязку, – и едет через медленно приходящий в себя лондон на очередные похороны.
кэйя правда думал, что они закончатся... ну, через месяц. но следом за сентябрём пришёл октябрь, следом за октябрём – ноябрь. в начале декабря кэйя осознал, что это будет длиться ближайшие полгода. кого-то вывозили вперёд ногами из лагерей, кто-то умирал на больничной койке, кто-то совершал самоубийство. это длилось, и длилось, и длилось, хотя кэйе казалось, что у него никогда не было такого количества знакомых.
сегодня это драфф. кэйя едва ли знает его, но глядя на девчонку, едва доросшую до четырнадцати, худую, как скелет, с острым цепким взглядом и кошачьей крадущейся походкой, он вспоминает тучного мужчину, с которым впервые в жизни выпил вина – ещё в приюте. в том же приюте он развлекал эту девчонку.
– диона, – тихо говорит кэйя, подходя к закрытому гробу, у которого она стоит, не в силах положить свой цветок.
– кэйя, – она горько усмехается. – как мало от нас осталось, да?
она смотрит не на него – сквозь. кэйя даже не пытается защищаться, только печально разводит руками. ему кажется, что от него – того кэйи, который играл с той маленькой дионой, пухлой, розовощёкой и обожающей кошек – не осталось совсем ничего. словно мясо подчистую стесали с костей.
кэйя кладёт цветок на полированную крышку гроба и отходит. дожидается, пока могилу засыплют землёй. похороны не вызывают у него ничего, кроме тоски и оскомины на корне языка, потому что он знает, что завтра умрёт кто-нибудь ещё. и послезавтра. долго и счастливо люди живут в каком-то другом мире, не в этом.
с кладбища кэйя уходит вымокший до нитки. ледяной ветер намекает на будущий снегопад: может быть, кому-то удастся красиво справить рождество. может быть, кому-то санта принесёт подарки вместо ебучих флешбеков от каждого шороха.
кэйя уверен, что его на рождество ждут очередные похороны, очередная бумажная волокита со списками тех, кто умер на его глазах, тех, кто выжил, тех, кто дезертировал, тех, кого заперли в лагерях и так далее, и тому подобное. память редко его подводит, и, если честно, кэйя всё бы отдал за большую и страшную амнезию, как у эолы.
итак, он идёт на похороны, потом в штаб заполнять бумажки, потом к раненым делать вид, что всё замечательно, а потом в бар, чтобы напиться до зелёных чертей под испепеляющим взглядом дилюка. и, может быть, разосраться с ним. кэйя знает, что на одной из полок под барной стойкой лежит десятый смит-вессон и, наверное, где-то в глубине своей мёртвой души надеется, что дилюк его пристрелит.
как раз, когда кэйя выполняет последний пункт своего ежедневного плана, на его плечо ложится рука. взгляд дилюка неуловимо меняется с испепеляющего на недоверчивый, плечо чуть опускается, позволяя руке достать револьвер. кэйя позволяет себе пьяно рассмеяться, прежде чем оборачивается.
– о, – говорит он. – яша.
– завтра, – тихо говорит яша, – в двенадцать. будь дома.
и растворяется в полумраке бара, словно его и не было. только пахнет чем-то едва уловимым, как соль.
кэйя не спит всю ночь и упрямо ждёт до полудня. ничего не происходит – только утренняя морось сменяется мокрым снегом. кэйя засыпает с открытыми форточками, съёжившись на вонючем диване – он и сам не понимает, чего ждал. чуда? смешно. как будто кто-то правда может прийти и забрать его отсюда.
после выстрела – мгновение осознания, куда летит пуля. увернуться нет времени: тело реагирует слишком медленно. боли нет, только ошеломительно громкий хруст, и мир становится словно слегка обрезанным по правую сторону. в ушах звенит, тёплое заливает лицо. бах! – рядом тоже кого-то ранило. бах! – кто-то впереди подорвался на мине. звуки меркнут, цвета сливаются в один – грязно-коричневый. цвет сырой земли и запёкшейся крови.
кэйя подскакивает от очередного взрыва и осознаёт, что это всего лишь стук в дверь. за окнами давно ночь, крупные хлопья снега кружат в свете редких уцелевших фонарей, застилая дороги, газоны и крыши сахарно-белым одеялом.
за дверью – яша. бешеные глаза, руки в крови, пистолет зажат в руке. кэйя не узнаёт марку, что-то советское, тяжёлый металлический корпус оттягивает ладонь.
– какого хре... – начинает кэйя, но окровавленная рука закрывает ему рот.
стальной, чуть сладковатый запах крови щекочет ноздри. яша молчит, втаскивая его вглубь прихожей, запирает дверь, оглядывается по сторонам. спрашивает грудным голосом:
– всё ещё хочешь со мной?
кэйя понятия не имеет, кого он убил. кэйя понятия не имеет, насколько он опасен. кэйя понятия не имеет, чего хочет. он всего лишь оболочка старого себя, скорлупа, которой нужно, чтобы кто-то её наполнил, но рядом лишь остовы старых знакомых, скелеты, надгробия и мёртвые маски на живых лицах.
осознание, что он отчаянно хочет жить, бьёт кэйю по затылку, как взрывная волна. оглушает на несколько долгих мгновений, оставляя после себя только чёрных мух перед глазами и звон в ушах. он отчаянно хочет жить, смотреть на кого-то и чувствовать себя счастливым, а не проживать один и тот же день на протяжении полугода, топя сознание в алкоголе и табаке.
яша кажется живым, несмотря на бездну в глазах.
– хочу, – охрипшим голосом говорит кэйя. – хочу.
яша улыбается – это по-настоящему пугающая улыбка, но кэйе совершенно нечего терять. он цепляется за последнюю ниточку, не выгорит – можно будет со спокойной душой пустить себе пулю в лоб.
– пошли.
ночной лондон, укрытый снегом, поразительно тих. ветра нет, и никто больше не пускает победные фейерверки. не слышно выстрелов, взрывов, воплей сирен, – ничего, кроме дыхания и шороха шагов. кэйя садится на заднее сиденье незнакомой машины следом за яшей и смотрит в спину водителю.
они едут к побережью. неприметная яхта ждёт их в паре километров от берега; к ней они добираются на дурацкой вёсельной лодке, грозящейся перевернуться от каждого гребка. яша треплется на русском, и голос у него с каждым словом становится всё веселее.
уже на яхте он говорит:
– придётся выучить русский, – и кэйя кивает, как болванчик.
дилюк назвал бы его дезертиром... дилюк назвал его дезертиром ещё два года назад. кэйя оборачивается в сторону берега, но ничего не видит в кромешной темноте, только море, чёрное, как бездна, плещется где-то внизу, и небо сыплет мокрым снегом сверху.
первую остановку – совсем короткую – они делают в гамбурге. именно тогда кэйя вдруг осознаёт, что лондон далеко позади, и рядом с ним только яша, которому, несмотря ни на что, сложновато довериться. гамбург в декабре сорок пятого больше похож на огромное кладбище: скорбные лица, вооружённые люди, вереницы пленных и осуждённых, выцветшие агитплакаты, так и не содранные с некоторых стен.
кэйю ломает от недостатка алкоголя, но все бары в гамбурге одинаково похожи на убогие притоны, из которых до сих пор не ушли отголоски войны. кэйя убирается оттуда после второй стопки непонятного пойла, горького и отдающего полынью: не может видеть, как парочка особенно ублюдочных американцев насилует обмякшую, как кукла, немку.
раньше он бы вмешался. сейчас единственное, что он может – это не представлять себя на её месте. он прекрасно знает, что солдаты не особо парятся над дыркой, в которую пихают член.
вытирая рот от кислой рвоты, кэйя ловит себя на том, что боится. яша вторые сутки спит с ним на одной кровати в отеле, во сне периодически перехватывая поперёк живота и прижимая к себе. он мягкий и тёплый, когда спит, когда его глаза, полные пугающей жажды чего-то, чего кэйя не понимает, закрыты.
– новый год встретим дома, – улыбаясь, говорит яша, когда гамбург остаётся позади.
и правда: в пригороде берлина они пересаживаются на самолёт и в мгновение ока оказываются в петербурге. таком же сером, промозглом и туманном, как лондон. яша, правда, не спешит здесь останавливаться: открывает перед кэйей дверь машины прямо в аэропорту и заводит двигатель.
ещё сто тридцать километров – и они на месте. дома.
дом яши – деревянная изба на окраине опустевшей деревни, у маленького озера. в резном окне горит тёплый свет, из печной трубы вверх поднимается серый дым. за низеньким деревянным забором ютится крошечная ёлка, украшенная фантиками от конфет. ещё дальше кэйя замечает кресты, но поначалу не обращает на это внимания.
свет в окне – это тевкр, читающий сказки у керосиновой лампы. тевкру восемь, он слегка не в себе, но яша смотрит на него с такой любовью во взгляде, что у кэйи язык не поворачивается что-то сказать. он просто впитывает их взглядом, словно холодный металл, поглощающий тепло.
яша сжимает руку тевкра и выходит на улицу, пропахивая ногами глубокие сугробы. показывает – вот это мама, вот это отец, вот это тоня, сестрёнка. вот это – антон, самый младший. ваня, сашка, кирилл.
у яши правда большая семья – состоящая из надгробий, надгробий, надгробий и маленького мальчика, которому нужно больше, чем яша может дать, – и кэйя, наблюдая за тем, как он держит эту маленькую ладонь, глядя на покосившиеся деревянные кресты, впервые за мучительно долгие шесть лет кромешной пустоты чувствует глухое, болезненное желание защитить их обоих.
а ещё нежность – огромную, как лавина, и тоскливую, как похороны.