Work Text:
— Танец, Артемий, — протягивает Данковский с полуулыбкой, чуть сжимая руку у него на плече, — это вертикальное выражение горизонтального желания.
Раз-два-три, раз-два-три — скрипят деревянные половицы.
Не сбиться прямо сейчас удаётся ему одним лишь чудом: Бурах с трудом удерживается от озвучивания того потока мыслей, что за секунду проносится у него в голове. Одним лишь чудом — и целой горой недюжинного самообладания, которым он посчастливился напастись рядом с этим змеем на всю оставшуюся жизнь.
Он не чертыхается себе под нос и не сбавляет ход, немного неуклюже, но уверенно ведя Даниила в танце. Даниил степенным шагом вальсирует за ним по кругу, с невозмутимым предвкушением поглядывая на выражение его лица.
Раз-два-три, раз-два-три — терпеливо отсчитывает Артемий у себя в голове, не забывая ровно и глубоко дышать.
— Ты, ойнон, таких слов не говори, — по обыкновению хмуря брови, отмахивается Бурах. Он бы добавил что-то про травяных невест и степные ритуалы, если бы не был твёрдо убеждён, что Данковский попросту его провоцирует. К тому же, пусть с погребения всех их драгоценных чудес под аккомпанемент пушечного выстрела прошло уже немало дней, но любая мысль о старом Укладе всё ещё отзывалась тянущей болью в сердце и грохотом в ушах.
Сейчас, впрочем, мотив веселее будет. Раз-два-три, раз-два-три — играет на исидоровой кухне их старенький граммофон. Мелодия неподходящая, какая-то слишком уж нежная на его вкус, плавная, хотя довольно нетерпеливая: только и поспевай за Даниилом, кружащимся в танце с порывистой, отчаянной ловкостью и чётким профессионализмом. Весь он — в бордовой рубашке с закатанными до локтей рукавами, со своими скользящими шагами, расправленными плечами и приподнятой головой, суетящийся, и всё-таки расслабленный до невозможности. Как уж на сковородке — мог бы отметить Бурах, но снова промолчал.
Да, действительно, слишком уж нежная, лёгкая. Не для его, Гаруспика, шагов. Он держит столичного учёного за талию, и, как ему кажется, пришпиливает к земле, к дощатому полу. Тянет, тянет за собой, чтобы тот не улетел к своим далёким холодным звёздам. У Артемия самого перед глазами уже одни звёзды: выстраиваются в ряд и водят дружные хороводы в его мозгу, заставляя заниматься не пойми чем вот уже который день подряд.
Данковский, впрочем, не лучше.
— Хочешь сказать, я не прав?
— Хочу сказать, что ты пьян, Дань, — называть его так просто, по имени, чертовски странно и непривычно, но так и просится под язык. Вообще-то, всё происходящее здесь и сейчас странно и непривычно, но Бурах не в силах остановиться, а Даниил слишком пьян, чтобы вспомнить об этом к утру. — А я как битый дурак пляшу под твою дудку.
— Ну, как ты можешь заметить, пляшем мы вместе.
Артемий недовольно заглядывает в недобро поблёскивающие в свете горящей свечи глаза напротив и поудобнее перехватывает его руку. Тот прижимается ближе, проводит ладонью по плечу, по напрягшимся под пальцами мышцам.
— Бурах, ты слишком напряжён.
— Данковский, ты доиграешься.
Ещё пару шагов, и хирург немного грубо и резко закручивает Даниила в сторону, но из рук не выпускает. Бакалавр с какой-то подозрительной грацией возвращается обратно, обвив себя чужими ладонями. Стоит так ещё несколько секунд, прислонившись спиной к широкой груди, а Бураху видно его макушку и думается: должно быть, от выпитого в ушах у него шумит ещё сильнее, чем у самого Артемия.
— Я всё никак не пойму: чего ты от меня добиться хочешь? — голос его слегка хрипит, то ли от усталости, то ли от того, что сухо во рту. Это ему бы впору сейчас выпить, а лучше вообще напиться до беспамятства, но голова у него идёт кругом и без того весьма прилично.
Голос его слегка хрипит, так, что Данковский еле заметно вздрагивает и машинально понижает свою собственную речь на несколько тонов.
— Вот как… Я-то думал, из нас двоих сейчас я менее сообразительный, — под его полушёпот затихает и музыка — Даниил возвращается на исходную позицию, кладёт ладони ему на плечи, в глаза заглядывает своим хитрым лукавым прищуром.
Бурах беспокойно хмурится и совершенно не понимает, куда деть себя, куда деть глаза и руки. Думает о том, как близко подпустил к себе этого змея, о том, что продолжает работать с ним вместе, звать к себе на ужин и семейные посиделки, а иногда выпивает с ним или пускает к себе из проклятого бара Стаматиных, прямо как этой ночью. До Омута далеко — идти по поздним улицам через весь город, а до Застроек засидевшимся столичным пьяньчугам рукой подать.
Гаруспик как сейчас помнит первый такой визит своего коллеги. Помнит, как он, недовольный и заспанный, встревоженный, шёл к двери, готовясь увидеть на своём пороге ночного пациента, которому нужно оказать неотложную помощь, но встретил того, кого уж точно встретить в такое время не ожидал. Сначала не поверил, проморгался и устало протёр глаза. Недовольно опёрся на дверной косяк, окидывая Данковского полусонным, непонимающим взглядом.
— Данковский. Какая муха тебя надоумила сюда прийти?
Тот шутливо, немного неловко улыбнулся.
— Да так… Видимо, внутренний компас.. барахлит.
Так и повелось. Что вот он, здесь, рядом: маячит в его жизни и где-то на подкорке головного мозга, не исчезает из мыслей и из этого города. Такой, как и всегда, знакомый и привычный, смягчённый немного событиями прошедших дней, Бакалавр любезничает, умничает и задирает нос, не упускает шанса при Артемии съязвить, влезть в очередной занимательный спор; он занимается градоустройством и работает с ним в больнице, тянется к нему, привыкает к его детям: Спичка вокруг учёного хвостиком вьётся, лезет в ученики и впитывает знания, а Мишка, горделиво насупив носик, пихает ему под руку книгу и поудобнее устраивается в постели: читай давай, мол.
Бурах всё думает, думает, и никак разобраться не может. Ну что это за коллега такой непутёвый, который любит приглашать на танцы по ночам и шептать на ухо вот так близко, до мурашек на коже? А сам он кто такой, чтобы так просто соглашаться? Дурак, не иначе. Этот столичный танатолог, ему веры нет: опутает ведь шею гремучим василиском, укусит, пустит по венам яд да сбежит от него куда подальше, как мог бы сбежать тогда, в Столицу. Но не сбежал почему-то — остался. И сейчас остаётся, как оставался всегда, где-то рядом и под рукой, готовый помочь, предложить ночлег и еду, укрыть на пару часов, поделиться догадками и опасениями.
Неплохой, в общем-то, коллега, вот только особенно любит поиграть на его нервах, проверить на прочность терпение и острый язык. Постоянные соревнования на остроумие давно вошли в их привычку, обернувшись в шутливый флирт да так и оставшись там, на подкорке, отдаваясь задушенным трепетом где-то в районе груди. Вопросы остаются без ответов, так и не сформированные смелой состоятельной мыслью.
Бакалавр вздыхает и со смешком роняет лоб на его плечо.
— Мы должны поцеловаться, как нормальные люди, Артемий.
А впрочем, может, ответ и так лежал на поверхности, не нуждаясь в заумных объяснениях и словесных формулировках, и оттого жёсткие мозолистые пальцы сами собой находят дорогу к чужому лицу. Поднимают за подбородок, неловко мажут по горящей щеке, задевают случайно нижнюю губу.
Оттого, может, это у них получается так естественно, когда Даниил прикрывает глаза и подаётся вперёд, накрывая его губы своими, притягивает ближе, зарываясь руками в светлые волосы. И целует, целует, целует, не отрываясь, столь увлечённо и бесхитростно, не ожидая ответа, но всё-таки его дожидаясь: Артемий теряет самообладание, по крупицам собранное, теряет голову, теряется сам — в этих властных подрагивающих ладонях, в опущенных ресницах и сухих искусанных губах, в этом тёплом дыхании, в этом запахе: живого, человеческого.
Он с трудом вспоминает ритм. Раз-два-три, раз-два-три — выламывает рёбра его грохочущее сердце.