Work Text:
Бледная кожа словно светилась в ярком свете молочной луны, и Кэйа не мог отвести взгляд. Он смотрел, смотрел и смотрел, упиваясь прекрасным видом мужчины перед ним: Дилюк сидел на траве, щекотавшей его босые ступни, опираясь на выставленные назад руки, откинув голову и закрыв глаза — это было настоящее благословение для Кэйи, который привык видеть только кровь и смерть.
Он чувствовал себя лишним. Сидел тихо, прижав колени к груди, и наблюдал, молясь, чтобы его не прогнали. Он был недостоин находиться здесь и видеть умиротворенного, расслабленного, опустившего возведенные вокруг себя стены Дилюка, который наслаждался спокойной тишиной теплой ночи. Он думал, что потерял право приближаться к этому человеку несколько лет назад, но теперь понял: у него никогда не было такого права.
Дилюк был особенным. Молодой господин уважаемой семьи Рагнвиндр, самый завидный жених Мондштадта, который пленил всех своей холодной красотой, скрывающей горячий характер. Такой человек, как он, должен быть с кем-то под стать себе: красивым, богатым, благородным — таким, чтобы после одного взгляда на них вдвоем не оставалось никаких сомнений, что это самая прекрасная пара, которую только видел мир.
Кэйа не подходил ни по одному пункту. Подкидыш, иностранный шпион, предатель — кто угодно, но не достойный хотя бы теплого взгляда господина Рагнвиндра. Эта мысль сжимала сердце в тисках, врезающихся в него острыми шипами, разрывая мягкие ткани. Сколько бы он ни старался, он никогда не сможет даже приблизиться к человеку, которого так отчаянно любил и желал, даже зная, что не имеет на это никакого права.
Если бы только все могло быть иначе, если бы только судьба свела их при других обстоятельствах… Кэйа бы из кожи вон вылез, чтобы заслужить, стать достойным, чтобы получить хотя бы малейший шанс на взаимность. Кэйа бы знал, что у него есть право пытаться. Но его не было: не сейчас, не здесь, не в их истории. Кэйа был так далек от этого человека, что целой жизни не хватит, чтобы стать ближе — и он принял это. Он мог жить с этим, даже если его душа рвалась на части от боли, которую причиняла горькая правда.
Иногда Кэйа позволял себе мечтать. Лежал на жесткой кровати в своей комнате, глядел в потолок и представлял, что все иначе. Его разум создавал самые прекрасные видения: Дилюк громко смеется, глядя прямо на него; Дилюк берет его за руку; Дилюк обнимает его; Дилюк позволяет утянуть себя в медленный танец, несмотря на то что ненавидит танцевать; Дилюк пьет с ним вино после закрытия таверны и слушает, как прошел его день; Дилюк целует его, зарываясь теплыми пальцами в волосы, и прижимается к его телу, согревая; Дилюк задыхается под ним, цепляясь за его голые плечи; Дилюк задыхается над ним, пока он сжимает шелковую простынь до хруста в пальцах.
Кэйа ненавидел эти мечты и сны, что врывались в его беспокойную ночь, даря надежду и тут же обрывая ее. Он не знал, куда от них спрятаться, где найти убежище для своего скованного болью и тревогой сердца. Ему хотелось бежать, но было некуда: у него больше не было дома — надежных стен, которые подарили ему чувство безопасности и заботу, когда он был брошенным своей семьей и народом ребенком. У него больше не было ничего, кроме любви и нежности, от которых он хотел, но не мог задохнуться.
Это было тяжело. Кэйа так часто ловил себя на страшной, но такой простой мысли: он мог закончить это — с болью, но эта боль не шла бы ни в какое сравнение с его влюбленностью в недостижимого человека. Одно неверное движение в поединке, одно как бы случайно пропущенное нападение — и этому кошмару, в котором он жил последние годы, наконец пришел бы конец. Так было бы легче всем, а ему и Дилюку, которому больше не нужно было бы мучаться от чужого предательства, больше всех.
Но он никогда этого не делал. Он позволял себе получать все больше ранений, наивно полагая, что забота о физической боли отвлекает от душевной. Он ходил на грани жизни и смерти, но всегда склонялся к первой. Не потому что трус. Потому что иначе Дилюк останется совсем один, а Кэйа не мог допустить того, чтобы самый родной ему человек остался в одиночестве и без защиты, без заботы, которую Кэйа оказывал ему тайно, не желая нарваться на его гнев.
Когда, возвращаясь после очередного задания, Кэйа увидел струящиеся по ровной спине, словно языки пламени, локоны, он просто не мог пройти мимо. Игнорируя борьбу внутри себя, он неуверенно подошел к мужчине, который не обратил на него внимания, но точно заметил его присутствие, и сел неподалеку, соблюдая, тем не менее, почтительную дистанцию. Его не прогоняли, и чужие плечи были по-прежнему расслаблены, несмотря на его присутствие, и Кэйа позволил себе остаться и смотреть, цепляясь за эту крохотную возможность побыть рядом.
Дилюк был особенно красив этим вечером. Он распустил волосы, позволяя им свободно падать на плечи, дав теплому ветру возможность легко трепать их. Верхние пуговицы его тонкой рубашки были расстегнуты, не было привычных жилетки и сюртука. Сапоги были отставлены в сторону, и Кэйа мог видеть тонкие бледные лодыжки. Но главное изменение было на его лице: вместо обычной отстраненности оно выражало покой и удовольствие — Кэйа так давно не видел его таким, и грудь против воли наполнилась щемящей нежностью.
<tab>Если бы только он мог прикоснуться, заправить осторожно выбившуюся прядь за ухо, провести по нежной коже кончиками пальцев и заключить в объятия, чтобы снова ощутить тепло — родное, знакомое, так сильно напоминающее о детстве. Кэйа сдержал разочарованно-болезненный стон, прикусил губу и отвернулся. Его хватило не больше, чем на минуту: он вновь посмотрел на мужчину рядом с собой и вздрогнул, встречая неожиданно теплый взгляд алых глаз, что заглядывали, кажется, в самую душу.
— Кэйа.
Тихий голос обжег своей мягкостью, и Кэйа повел плечами, чтобы сбросить с себя странное ощущение. Он молча смотрел в ответ, не в силах отвести взгляд, и не знал, что ему делать с этой нежностью, которая вдруг заискрила в воздухе и электрическими импульсами потекла по его венам прямо к сердцу, что замерло в ожидании. Если его прогонят, он не уверен, что сможет уйти — не вот так, не после такого взгляда, который зажег в нем пламя, что он отчаянно пытался потушить.
— Мы так много сломали, — Дилюк продолжал смотреть, и Кэйа не возражал: пусть смотрит, пусть заглянет в самую душу и увидит, какой там беспорядок. — Мы не сможем ничего вернуть, ты знаешь? Но… мы можем построить новое. Вместе. Если ты хочешь.
— Дилюк… — Кэйа запнулся, не зная, что должен сказать. Слова застряли у него в горле вместе с рыданием, и он оказался способен только на тихий всхлип.
— Я не настаиваю. Если тебе нужно подумать, у тебя есть все время в мире, — Дилюк заботливо стер слезу с его щеки, и Кэйа поспешил схватить его за руку, чтобы прижать долгожданное тепло к своей холодной коже. — Мы можем двигаться медленно. Шаг за шагом. В любом удобном для нас темпе.
Кэйа всхлипнул и бросился в его объятия, повалив мужчину на спину. Дилюк тихо усмехнулся и прижал его к своей груди. Его длинные бледные пальцы запутались в бирюзовых волосах, успокаивая своими прикосновениями. Он ничего не говорил и позволял Кэйе в его сильных и надежных руках выплакать всю боль и горечь долгой разлуки, отпустить свои страхи и раствориться в моменте поделенной на двоих нежности.
Они не могут ничего вернуть, но могут построить новое. Вместе. Шаг за шагом. И пока Кэйю согревает мягкое тепло чужого тела, он готов попробовать приблизиться к совершенству, чтобы стать достойным.