Archive of Our Own

Chapter Text

Мучение Тодороки в том, что все имеющие значение в его жизни люди знают друг друга. 

В день, когда Бакуго Катсуки случайно подрывает половину крыла пустого здания во время тренировки на полигоне и их отпускают с занятия раньше из-за экстренного сбора преподавательского состава, Урарака находит Шото на ступеньках черного входа общаги и грузно садится рядом.

Третий год только начался, а он уже чувствует себя мертвым. Отсюда открывается удивительный вид на катастрофу, вызванную Бакуго, которой все еще занимаются пожарники. Даже эта картина не вызывает в Тодороки ничего.

Очако достает сигарету.

– Огоньку не найдется?

Они практически не общались вне стенок аудиторий все два года, и Шото не знает, с чего вдруг им начинать. Но при нем есть зажигалка, и он ее протягивает. Очако недоуменно смотрит на его руку.

– Ты буквально можешь призывать пламя силой мысли, – завороженно шепчет девушка. – На кой черт тебе зажигалка?

– Ты знаешь, что я не пользуюсь этой способностью из принципа, – вздыхает Тодороки, и девушка переводит пораженный взгляд на его лицо.

– Мне раньше казалось, что ты немного странный, Тодороки. Но теперь я понимаю, что ты напрочь отбитый.

По какой-то причине это вызывает в нем слабую улыбку. Девушка поджигает сигарету и тут же зеленеет в попытке не закашляться.

– С каких пор ты куришь?

– С сегодняшнего дня, – отвечает девушка, и Шото кивает, не пытаясь выяснить ничего больше. В ее голосе и мешках под глазами читается та же всепоглощающая усталость, не вызванная ничем специфически, но неотъемлемо преследующая тебя круглые сутки. Их осанки отражают друг друга в своей безбожной кривизне, когда они выдыхают и опускают плечи.

– Первый тест по углубленной химии, – бурчит Урарака, вдыхая дым уже с большей уверенностью. – Он поставил мне трояк.

– Жестоко, – отвечает Шото, зная, что девушка на стипендии, и такое может нехило подкосить. Всем известно, сколько людей слетело (со стипендии и с катушек в том числе) за последние пару лет. Их ряды неустанно редеют. Очако пожимает плечами.

– У меня уже нет сил злиться или доказывать ему, что его формулировки двусмысленные и условия можно читать по-разному. Я просто посмотрела на этот бланк и подумала... да и ну его нахуй.

Тодороки устало усмехается.

– Звучишь как Бакуго.

– Возможно, – отвечает девушка и стряхивает пепел на бетон рядом. – Может быть, мы все же притерлись в более чем одном смысле.

И ее формулировка настолько странная, что Тодороки поворачивается и смотрит на нее. Затем переводит взгляд на все еще возвышающиеся клубы дыма над полигоном. Снова на нее.

– Ты, – выдыхает он, а Урарака внезапно начинает хохотать.

Вот так он узнает, что Очако переспала с Бакуго.

А затем пришел семестр интернатур, и Очако отчислилась спустя полтора месяца после инцидента на рабочем месте. Она не отвечала на звонки два дня подряд, и только когда Тодороки оказался на пороге ее съемной однушки, она открыла дверь с фразой:

– Ты заебал, Тодороки. Дай мне отоспаться за потерянные три года моей жизни.

Они не расставались с тех самых пор.

Урарака сама верит в то, что ее предназначение не в том, чтобы быть героем, а в том, чтобы знать их. Она намного уютнее чувствует себя за кулисами, в кресле своего агентства, и Тодороки чувствует себя спокойнее с такой женщиной в тылу.

Семь лет спустя Урарака управляет фирмой, курирующей героев, и сама ведет дела двоих главных клиентов, одним из которых является Тодороки.

Семь лет спустя она нанимает Изуку Мидорию без его ведома.

Изуку Мидория разбирает его по полочкам с первого же рукопожатия.

– Так странно, – улыбается Изуку, пока их ладони все еще соприкасаются, – в детстве мой холодильник был покрыт магнитами с лицом Старателя, а теперь я в команде Тодороки. Хоть и младшего, – и ему хватает всего мимолетного взгляда на лицо Шото, чтобы прищурить глаза и сменить траекторию разговора. – Ага. Отец – больная тема. Значит, стратегию фамильного наследия можно сразу вычеркнуть. Она все равно банальная до скуки, даже лучше.

– Ба... – только выдыхает Тодороки, а затем теплая ладонь пропадает из его хвата, и его захватывает ощущение, что он надышался газа.

Урарака самодовольно улыбается ему, сидя на краю своего стола со скрещенными на груди руками. Она знает, что не ошиблась с выбором.

Приближается сезон пересмотра рейтинга героев, и Очако решила, что им нужна сильная предвыборная кампания в этот раз.

– Я заполучу первое место для одного из вас, – заявила девушка месяцем ранее двум людям в своем прямом попечении.

Момо и Шото не уделяют внимания рейтингу на том же уровне, что и другие герои, но по разным причинам.

Момо не верит, что рейтинг даст ей то влияние, которое она хочет производить. Она верит в идейные смещения и харизматичное лидерство. Рейтинг отчасти им является, но это больше политика и заискивание перед влиятельными фигурами геройской индустрии, чем она заниматься совершенно не хочет.

Шото же просто похуй.

Именно поэтому он был уверен, что Очако всерьез займется кампанией Яойорозу и бросит все свои силы в ее лагерь.

Но вместо этого она наняла Мидорию. Одного из менее популярных маркетологов геройской индустрии, известного разве что своим давним конфликтом со Всемогущим. Мидория не приживался в агентствах из-за своего нетрадиционного подхода и несовпадающих с начальством приоритетов. Она наняла революционный ум в лагерь человека, который чувствует себя бесконечно далеко от революционного настроя.

– Он тоже отчислился из Академии, – но это Урарака рассказала ему позже. – Он пришел без причуды и с затуманенным фанатизмом мозгом, надеялся хоть немного прикоснуться к этому миру. А потом ушел спустя полтора года на факультете управления.

Девушка отложила планшет и посмотрела на Шото другим взглядом. Не острым профессиональным взором агента, а глазами Очако. Это личная информация.

– Семь лет назад я говорила с ним, когда обдумывала отчисление. Он был одним из людей, которые повлияли на это решение. Я хочу, чтобы ты выслушал его идеи.

Идеи.

Когда-то Тодороки верил в идеи.

– Чего ты, еблан, встал там! – звук стремительно приближается справа, и Тодороки делает всего один шаг назад, прежде чем тело Бакуго пролетает в сантиметре от его лица с криком.

– С ДОРОГИ, БЛЯТЬ!

Взрыв сметает дюжину деревьев вокруг, и Тодороки переставляет ноги в продуманной комбинации, чтобы принять заземленную стойку и локализировать пожар ледяным кольцом.

Одно из мучений Тодороки в том, что он все еще не знает, какие взаимоотношения связывают Урараку и Бакуго.

Они ни разу не появлялись на публике вместе. Очако никогда не рассказывала Тодороки об их отношениях кроме того самого первого раза, когда Бакуго случайно подорвал здание, встретившись с ней взглядом после их первой ночи, и Урарака смеялась так, словно завтра не наступит, ощутив свое поразительное влияние над другим человеком.

Но каждый раз, когда Очако звонит в его офис, Катсуки поднимает трубку лично. Он отказывает в одолжениях, пока не попросит она. И даже несмотря на то, что она не является его агентом, Бакуго всегда отзывается на ее заказы.

И поэтому Тодороки постоянно застревает на общих миссиях с Бакуго. Часть этой невезучести в том, что из них выходит действительно неплохая команда.

Очако заслужила свою профессиональную репутацию ее способностью курировать двух самых нехаризматичных героев их времени, известных своими отвратительными характерами и неспособностью к социализации. Их репутация стоит на том, что они хорошо делают свою работу и неплохо выглядят, но не дай бог подпустить к ним журналистов.

Бакуго избил двух блогеров в начале своей карьеры и чуть не обанкротился из-за последующего скандала. Он невозможен как человек, совершенно не социализированный и понятия не имеет о бизнес этикете.

Тодороки же исключительно флегматичен к абсолютно всем аспектам своей жизни. Ему плевать.

Да, раньше он верил в идеи. Молодой Шото Тодороки к чему-то стремился и имел видение, которое привело его на геройский факультет. Но теперь он даже не может вспомнить, что это было. Каждый вопрос о его достижениях или целях приводит к неизбежному молчанию, и абсолютно все понимают, насколько пусто за этими глазами.

Шото живет в сером мире, и спасает его только состояние гиперфокуса, в которое он входит на миссиях, и которое оставляет его измотанным на долгие дни после. Эта усталость – самое близкое к удовлетворению из всего, что он чувствовал в последние несколько лет.

Поэтому он продолжает переставлять ноги и страхует Бакуго, пока тот переосмысляет ландшафт детского лагеря, куда их призвали на экстренную спасательную операцию. Когда этот день подойдет к концу, только опустошение внутри и ноющие мышцы будут иметь значение.

Мидория же – идейный человек до мозга костей. Но вот охватывающие его идеи вызывают вопросы у среднестатистического ума.

В его первый день в штабе в качестве главы кампании, Мидория собирает всех в общем офисе и при всех заявляет, что Тодороки ничего не стоит.

– Я сейчас серьезно, – говорит он и указывает рукой на Шото. – Вы думаете, что вы здесь ради этого человека? Чушь. Он работает на вас.

Шото видел, как вздрогнули руки Изуку за пару секунд до того, как он вышел перед всеми и начал свою речь. Как он глубоко вдохнул и прикрыл глаза на один момент, набираясь смелости. Вы бы никогда не догадались, что Изуку Мидория не любит говорить на публику, не увидев этого маленького ритуала.

– Чем являются герои? Герои это иллюзия. Это бренд: лицо, за которым стоят сотни, если не тысячи людей, безустанно работающих на благо общества. Это колл-центры, это инженеры и механики, это медики, военные и цивильные стратеги, маркетологи и экономисты. Это целые компании по производству профессиональной помощи. Только вместо торговой сферы, индустрия героев прячет все свое богатство не за логотипами, а за лицами известных людей. И поэтому многие из нас очень легко забывают, что Шото Тодороки – обычный смертный человек, который обязан вам своей известностью.

Изуку указал на Тодороки, и тот внезапно почувствовал себя видимым, как никогда раньше. Весь офис посмотрел на него как на смертного, а не легенду или сына легенды.

И в этот момент Шото инстинктивно понял, что Изуку изменит сотни жизней, если не целый мир.

– Чего ты хочешь?

Открыв толстый наполовину истерзанный временем и кривым почерком блокнот и вынув ручку с обглоданным концом из-за уха, Изуку уставился прямо в его лицо. В их первую беседу наедине, первый же вопрос вызывает у Тодороки головокружение.

– Я?

Изуку смотрит на него с терпеливостью детсадовского воспитателя.

– Да, ты. К чему ты стремишься? Твои цели, планы, идеалы. Я не могу построить кампанию для человека, о котором ничего не знаю.

– Ты знаешь удивительно много для-

– Для того, кто познакомился с тобой на прошлой неделе? Это моя работа. Знать базовую общедоступную информацию об основных фигурах индустрии. Но это поверхностные знания, которые не дадут мне создать нечто существенное. Ничто не будет чувствоваться аутентичным, если не будет начинаться с тебя. Поэтому вернемся к моим вопросам. Где ты видишь себя через пять лет? Через десять?

Тодороки не может ответить ни на один из этих вопросов.

Но на этот раз это не топит его, потому что Изуку Мидория видел его насквозь с первого же рукопожатия.

Блокнот закрывается с мягким стуком. Изуку откладывает ручку, складывает руки на столе и смотрит в его лицо, как будто искренне хочет понять.

– Ты веришь в справедливость?

Автоматически Шото хочет сказать «да», но что-то его останавливает. Сам вопрос звучит регулярно и является клише в их сфере деятельности, но Изуку задает его иначе. Он реально слушает, что скажет Шото.

И это открытое молодое лицо, покрытое веснушками, его очки для чтения на макушке, темная рубашка с закатанными рукавами и исписанные короткими напоминаниями на день запястья. Эта необъяснимая но безошибочная наполненность человека перед ним. Точное инстинктивное знание, что перед ним глубокая многогранная личность, запертая в сосуд небольшого смертного тела, и непонимание, как его кожа не трещит по швам под напором всего, что скрывается внутри.

Впервые за долгое время Тодороки входит в состояние гиперфокуса за пределами миссии, и его взгляд внезапно сосредотачивается на шее собеседника настолько пристально, что он способен различить маленькие толчки пульса под его ухом. Все его тело со спокойной уверенностью настраивается на Изуку как на радиоволну, и правильный ответ на вопрос вдруг кажется заданием первостепенной важности. Правильным в этом случае будет честный.

– Я... не знаю, – отвечает он, потому что это единственно верный ответ, в котором он не сомневается. Тодороки давно перестал думать о справедливости. Это слово так часто повторяется, что потеряло для него смысл.

И вот поэтому к нему нельзя подпускать журналистов.

А Изуку улыбается и кивает, как будто это и был ответ, которого он так долго ждал.

– Я тоже, – легко признает он, и с этого начинается самая масштабная геройская кампания поколения.

 – Известная история, – кивает Изуку за завтраком, сидя со своими папками перед двумя Тодороки с Ураракой за столиком у окна в их привычном бистро. Очако наматывает бумажную упаковку от трубочки на палец, Фуюми дописывает имейл, клацая ногтями по клавиатуре телефона, а Шото сидит абсолютно неподвижно: у него нет привычки ерзать, когда он нервничает – особенно по утрам. Он всегда был спокойным, и тренировки только усилили эту его черту. Он мельком услышал, как Изуку сказал, что он похож на кота в засаде. То, как мало у него страха перед Шото, даже в некотором смысле оскорбительно. – Ты растешь мечтательным ребенком, мечтаешь о высоком и благородном. Любыми способами пробираешься в лучшее заведение, где тебе обещают, что исполнят твои мечты. Попав в Академию, ты вдруг оказываешься в окружении детей с те ми же мечтами и целями и понимаешь, что ты не особенный.

Официантка подходит и с улыбкой спрашивает, чего они хотят. Она откуда-то знает, как зовут Изуку. Шото с компанией зависают здесь почти каждую неделю, мордас Шото буквально ездит по городу на автобусах, и даже им такой сервис не знаком.

– Доброе утро! – улыбается Изуку и заказывает кофе с девятью ложками сахара, дополнительный мед, кленовый сироп и сгущенку. Все на одни и те же вафли.

– Ты как жив еще? – спрашивает Очако, и Мидория пожимает плечами, сгребая папки в кучку, чтобы освободить место для чашек.

– Я в режиме активного генерирования идей. Моему мозгу нужны ресурсы. Так, о чем я?

– О том, что дети в героике по сути ксерокопии друг друга, – напоминает Фуюми, клацает «отправить» и откладывает телефон в сторону экраном вниз. Кофе Изуку сверху еще и сливками покрыли, и эта штука даже выглядит радиоактивно. В Шото вспыхивает крохотный интерес. Мидория кивает.

– Спасибо! Да. Это распространенная проблема, поскольку Академия в своей сущности – сборище дилетантов.

Очако фыркает в свой кофе, крошечные брызги разлетаются по столу. Эта фраза не то чтобы смешная, просто она очень любит прямолинейных людей и разделяет пренебрежение к Академии.

Шото, как почетный выпускник, не имеет права отзываться об Академии плохо. Поэтому официально он не имеет ни комментариев, ни мнения о ней в целом.

– Смелое заявление, – говорит Очако, проходясь салфеткой по ламинированной обложке одной из папок (то, как Изуку готов практически к любой ситуации иногда даже пугает). – Уважаю.

– Я просто говорю правду, – вздыхает Изуку. – Основная составляющая их штата – действующие или вышедшие на пенсию герои. Академия, конечно, выставляет это как плюс: девяносто пять процентов преподавателей – практики и знают, о чем говорят. Но в реальности, лишь пять процентов имеют педагогическое образование и знают, как обращаться с подростками. Еще меньше они знают о лидерстве на уровне выше интуитивного и менеджменте знаний.

– Такой существует? – спрашивает Шото, и Изуку щелкает пальцами, усмехаясь ему.

– Вот и я о том же. Они даже не спросят тебя, какие техники управления конфликтами ты знаешь. Просто примут, потому что ты перебил кучу зеков. Понимаешь, где проблема?

– В любом случае, – продолжает Изуку, укладывая локти на стол и взъерошивая волосы. – Дети получают средненькое образование, чаще всего их стравливают друг с другом и подвергают опасностям в качестве «практического опыта» с первых же недель. Они проходят короткий курс деэскалации для галочки. Самооборона без применения квирка даже не предлагается как электив. Их учат быть зависимыми от своих способностей и общественного мнения, внушают тип мышления «моя ценность как личности равна моему квирку и моему рейтингу», – Изуку ест свои вафли руками, что неожиданно для человека с его повадками.

– Академия выплевывает лишенных здоровой мотивации подростков, уставших и зашуганных, и самое главное – уже в долгах. Никто не предупреждает тебя, что все примочки поддержки выдаются тебе во временное пользование в кредит, и ты выплачиваешь проценты, если его раздолбаешь. И что лицензия на геройскую деятельность выдается бесплатно только в первый раз, и каждое обновление тоже стоит немалых денег. Про страховые взносы я даже начинать не хочу. И с этим сталкиваются эти дети-идеалисты, когда им еще по пятнадцать-шестнадцать. Они больше не могут думать о себе как об обычных людях. Да, им прививают кодекс чести и свод правил. Они получают уникальные знания и навыки, этого никто не отрицает. Но эти дети имеют искаженную систему ценностей, представление о реальности и о своем месте в ней. Первая миссия моментально окунает тебя в непосильный долг. Кстати, курс бухгалтерии там настолько слабый, что я буквально проревел полвечера, когда проводил исследование по ним. Им не преподают особенности налогообложения героев, и поэтому для очень многих оказывается шоком, что первые лет шесть-восемь правительство не платит тебе за службу: платишь ты. Итак, что мы имеем? Лишенные мечт и позитивной мотивации молодые люди по уши в долгах из-за налогов на геройскую деятельность. Продолжают работать для того, чтобы вылезти из долга перед правительством и начинают потихоньку презирать государство, под началом которого ведут деятельность. Стремятся подняться в рейтинге для того, чтобы выйти в ноль и иметь хотя бы шанс начать работать на себя. Идеальная почва для коррупции и заговоров, которые и процветают под красивой картинкой дружного сообщества блюстителей общественного порядка. Как вам словесная картинка? Примерно похоже на нашу ситуацию?

Шото с Очако молча кивают, уставившись на Изуку, облизывающего сироп с большого пальца. Он только что, меньше чем за десять минут, словами описал то, что Тодороки чувствовал и никак не мог выразить уже почти десять лет.

– Как? – только может выдать Шото, и Изуку пожимает плечами.

– Семестровый курс налогообложения, прикладная психология для маркетологов, несколько знакомых в индустрии и базовое логическое мышление. Я заморочился со сбором реальных данных, но, если честно, для подобных выводов хватит и мыслительных способностей десятиклассника.

Почему он должен так просто указывать на слабые места Шото? Типа, он прав, но... эй?

– Допустим, – говорит Очако, и ей нужно прочистить горло, прежде чем продолжить. Шото кидает на нее взгляд: черт знает, насколько близко к стопроцентному попаданию приблизился Изуку в ее случае. Очако стала намного лучше прятать свои чувства со школы. Она все еще кажется приятнейшей мягкой булочкой, когда не находится в режиме начальницы, но действует намного осторожнее.

Интересно, Изуку и ее разгадывает или эта честь предоставляется Тодороки? Как почетному обладателю самого низкого показателя эмоционального интеллекта полушария.

– Допустим, но ты же к чему-то ведешь? Что ты предлагаешь с этим делать?

Изуку буквально облизывается, прежде чем улыбнуться. Шото точно знает, что на его губах ничего лишнего не было, и даже не спрашивайте.

– У меня океан идей, – говорит Мидория. Его голос немного звонче и быстрее, чем был полчаса назад. Каждая следующая фраза выдает признаки сахарного удара. – Общественный вклад – непаханое поле, когда речь заходит о рекламе. Я не знаю, почему так мало людей экспериментируют, потому что... ну посмотри на это!

Он откапывает из кучи одну из папок и вручает ее Очако.

– Мы можем зацепиться за любой из аспектов существования героев на виду. Во-первых, Академия. Мы уже установили, что она...

– Парад говна на колесах, – подбрасывает Очако, пробегаясь глазами по строчкам, и Шото не сдерживает смешок. Чуть не пускает воду носом. Девушка толкает его локтем. – Ты в общественном месте. Не смей одобрять выпады в сторону своей альма-матер, понял меня?

– Но ты же-

– Я это я, могу делать все что угодно. Пусть засудят меня, – ухмыляется Очако.

– Так вот об этом, – подхватывает Изуку там, где прервался. – Мы можем направить внимание на улучшение процесса обучения будущих героев. Возможно, образование фонда, поощряющего самодеятельность. Можем запустить программу продвижения финансовой грамотности среди подростков.

– Это, даже если косвенный, но вызов буквально самому влиятельному институту в нашей сфере, – говорит Очако, и Изуку кивает.

– Да, потребует конфронтации, но вспомни, с кем мы имеем дело, – он кивает на Шото, и Тодороки поднимает брови. – Он практически никакой, как кусок теплой глины. Лаконичная претензия к взрастившей его системе с целью сделать ее лучше не выпадает за пределы спектра характерного для него поведения.

– А что выпадает? – спрашивает Тодороки из чистого интереса.

– Организация и добровольное участие в развлекаловках типа фестиваля, – моментально отвечает Очако.

– Съемки в рекламе и периодике, – тут же говорит Изуку.

– Не дай бог ты улыбнешься на фотке, – продолжает Фуюми. Изуку хихикает.

– Или наденешь не футболку поло.

– Понял, – говорит Шото, немного жалея, что дал им разогнаться.

– О, и-

– Да понял я, – вздыхает Шото. – Можно вернуться к идеям для стратегии?

– Вот это вот точно за пределами спектра, – с деланным удивлением замечает Урарака. – Если продолжишь изображать трудоголика, я начну подозревать, что ты температуришь.

– Я всегда температурю, – отвечает Шото. – Это моя работа.

Неожиданно для него (и судя по виду, для Очако тоже) Изуку заходится звонким хохотом. Он все смеется и смеется над глупой шуткой, и Шото чувствует, как его лицо полностью краснеет.

Никто никогда не смеялся так над его шутками.

Бакуго заполняет рапорт по правую сторону от него, когда Шото решает заговорить первым.

– Ты готовишь предвыборную кампанию? – спрашивает он, и Бакуго фыркает.

– Не твое собачье дело, – что на языке Бакуго значит «да». Шото не знает, почему с того самого дня он не может перестать думать об этом, его гложет интерес.

– Зачем тебе место в рейтинге? – спрашивает он, потому что это же не имеет смысла. Бакуго всегда был человеком, плюющим на мнение окружающих. Для него гнаться за популярностью – пик противоречивости. Шото не знает почему раньше не додумался до этого.

В ответ он получает взгляд, практически сочащийся презрением.

– Не все из родились в семье миллионеров, – отвечает Бакуго ровным голосом. – Некоторые здесь должны рвать жопу, чтобы выжить. Не то чтобы такие как ты могут это понять.

Он встает и уходит заканчивать рапорт в другом конце палаты, и Шото вдруг чувствует себя грязным.

Они застревают в лифте по дороге в штаб. Изуку говорит с оператором самым улыбчивым голосом, на который мало кто способен в подобной раздражающей ситуации.

Шото пытается притворяться, что ему легко находиться продолжительное время в закрытом пространстве наедине с Изуку молча, но..

– А чего хочешь ты? – не сдерживается он спустя тридцать секунд тишины.

– Прости? – переспрашивает Изуку, не улавливая сути с первого раза. Они все еще стоят бок о бок вместо того, чтобы стоять лицом к лицу. Изуку сжимает сумку двумя руками, а Шото держит свои по швам – профессиональная привычка.

– Ты спрашивал, чего хочу я. Для кампании, – объясняет Шото, и он так не привык прояснять свои же слова. Урарака с Фуюми понимают его почти без слов, настолько хорошо они настроены на него, а с остальными он не говорит на темы, в которых нужны подробные объяснения своего мышления. – Но ты тоже играешь в ней большую роль, ты ее создаешь. Чего хочешь ты?

Улыбка расползается по лицу Изуку медленно и почти опасно. Это тягучий вид, даже немного коварный. Он кидает последний взгляд на циферблат над дверью лифта, по-прежнему не показывающий никаких изменений, а затем медленно поворачивается к Тодороки всем телом. Шото находит себя отзеркаливающим его движение, потому что его тело успело выработать рефлекс рядом с Изуку за эту пару недель.

– Честно? – смотря снизу вверх прямо в его глаза, говоря с ним, как будто внутри Шото что-то есть, и он не ходячая оболочка, притворяющаяся человеком. Как будто с Шото имеет смысл делиться правдой, шутить и обсуждать серьезные темы. Как будто Шото – причина его улыбки. Изуку делает шаг навстречу, и вдруг между ними намного меньше пространства.

– Я хочу использовать тебя в своих корыстных целях, – тихо но уверенно говорит Изуку. – Я ненавижу то, во что превратилась геройская отрасль, и я собираюсь разрушить ее изнутри, прежде чем отстроить ее заново. Я хочу взять твое имя и эксплуатировать его для продвижения собственной повестки.

В замкнутом пространстве, где голос Изуку окружает его со всех сторон, внезапно это самая сексуальная фраза, которую он слышал в своей жизни. Что-то тяжелое оседает на языке Шото, пока Мидория выдерживает его взгляд, ожидая ответа.

И Шото знает, что это шутка. Наполовину, но шутка. Изуку заворачивает правду в форму, которая заставит его смутиться и отобьет желание задавать больше вопросов. Но загвоздка в том, что-

– Я не против, – неожиданно даже для самого себя выдает Шото, и Изуку моргает.

– Ты... не против? – повторяет он, будто уверен, что ослышался. Шото не дает ему в это поверить. Он, как полный идиот, кивает.

– Очень не против, – повторяет он, и вдруг улыбка Изуку преображается в более яркую – пораженную.

Они начинают смеяться одновременно.

Смех Изуку звонкий и легкий, в то время как Шото смеется скорее серией быстрых хриплых выдохов через нос, но это не главное. Главное то, что они разделяют эмоцию, которой Шото давно не ощущал с посторонними людьми.

– Я так надеялся, что мне показалось, – склоняя голову, говорит Изуку сквозь спадающий хохот. Шото вопросительно мычит, и Изуку снова поднимает взгляд и жестикулирует пальцами между ними. – Ты думаешь, что мы смотрим друг на друга. На самом деле мы смотрим на массивный такой конфликт интересов.

– Не знаю, мне кажется, что наши интересы очень даже совпадают, – глупо заявляет Шото, хватаясь за возможность – за еще хоть один шанс заставить Изуку засмеяться.

Мидория прыскает со смеху и опускает голову, еле касаясь лбом груди Шото.

– А ты же кажешься таким умным, когда молчишь, – бурчит Изуку под его подбородком, и Тодороки не смеет шелохнуться.

– Я буду молчать, если хочешь, – тихо говорит Шото, но на самом деле он говорит: «Я сделаю что угодно, если захочешь». Мидория поднимает голову в последний раз, ни следа легкомысленного веселья во взгляде.

Нечто теплое, но уже более серьезное оседает между ними, когда Изуку еле заметно качает головой.

– Нет, это... Продолжай говорить со мной, – просит Изуку, и земля вздрагивает под их ногами, когда лифт возобновляет свой путь с тихим звонком.

– Итак, народ, – хлопая в ладоши, объявляет Изуку перед всем штабом. Энергия в его лице и голосе заряжает всю комнату воодушевлением. – Меня зовут Изуку, и на период предшествующий официальному обновлению рейтинга я буду мозолить вам глаза и спамить рабочий имейл. Я верю, что вы все – профессионалы и знаете свое дело. Мы все знаем базу, а именно три составляющие геройского рейтинга: популярность, эффективность и общественный вклад.

Низкий паренек в бордовом кардигане поверх клетчатой рубашки, застегнутой на все пуговицы, загибает пальцы, перечисляя общеизвестные факты, и Тодороки чувствует себя второстепенным персонажем пиздецки увлекательного байопика.

– Многие кампании тонут из-за ложной веры в то, что от нас зависит лишь одна составляющая, – продолжает Изуку, расставляя ноги немного шире плеч и разворачивая руки ладонями к слушающим, как ходячее пособие по ораторскому искусству. Как заведенный солдатик, проходящий через движения, спроектированные однажды мастером. – Мы не совершим подобной ошибки. Я хочу, чтобы информационный и справочный отделы работали на полную во время кампании. Я уже внес в ваше расписание две встречи со мной, где мы обсудим режим работы. Нам нужно столько миссий, сколько Шото сможет вынести без истощения. Мы должны постоянно быть на виду и не пренебрегать миссиями из-за так называемой степени важности. Любая гражданская проблема – проблема героя, независимо от его популярности и размера неурядицы. Если придется, Шото будет доставать мячи с крыш. Ты же будешь, Шото?

– Я? – и вдруг быть центром внимания в собственном штабе так непривычно для Тодороки, словно он впервые на общем собрании. Изуку смотрит прямо на него, и на секунду он забывает, что Шото – его геройское имя, а не то, как зовут его самые близкие люди. – Да, конечно, – кивает Тодороки, и Изуку улыбается еще шире, подмигивая ему.

Тодороки так и не узнал, это Изуку теперь его начальник или наоборот? Это уже потенциальная катастрофа, но просто интересно, в какую сторону?

– Замечательно, – говорит Изуку, снова обращаясь к полусотне людей в переговорной. – Итак, нам нужны миссии и заказы. Эффективность все еще остается приоритетом, корнем профессии, и мы должны бить в классику независимо от того, какой путь мы выберем. Точная стратегия еще уточняется, но вот список наших болей, которые мы будем решать.

Изуку достает из нагрудного кармана маркер, как истинный готовый ко всему заучка. Шото действительно, не в шутку, начинает возбуждаться, когда Мидория начинает чертить прямо на серой стене.

– Популярность. В нее входит много факторов, но под ударом находится имидж, – Изуку обводит слово в кружок и проводит резкую стрелку вниз. – Шинсо стремительно поднимается в промежуточных опросах. Он целится в другую нишу, но претендует на слишком схожее амплуа. С этого момента он является нашим прямым конкурентом в разделе имиджа. Дальше – репутация. Мы знаем, что Граунд Зеро собрал мощную команду и готовит агрессивную кампанию. Да, наш офис очень тесно работает с его в последнее время, но мы все знаем Бакуго, – бросает Мидория в зал, и получает слишком уж много приглушенных смешков. – Вполне вероятно, что он совершит атаку, и мы должны быть готовы. Мы решим, что больше подходит бренду Шото: контратака, активная или пассивная защита – с маркетинговой командой. Я уже занес совещание в электронный календарь, будьте вовремя пожалуйста. Далее в популярности идет медиа присутствие. Дальнейшие указания поступят в ближайшее время, но я хочу, чтобы анализ поиска имени Шото и всех сопряженных героев был у меня в течение двух рабочих дней. Кого еще гуглят наши фаны? Какой типаж им симпатичен? Какие их ожидания? Чего им не хватает, что болит? Мне нужен портрет нашей аудитории, включая все зудящие точки. Если никто из наших конкурентов не удосужился, мы почешем их.

Изуку не отвлекается от рисования схемы на стене и не видит, как забавно сворачиваются лица некоторых молодых сотрудников в ответ на метафору. Тодороки переполняет какой-то странный сорт волнения, как пузырьки и пена, вырывающиеся из бутылки с содовой до того, как успеешь снять крышку. Очако толкает его бедром и шикает. Шото понимает, что все это время тихо и довольно фыркал через нос.

– Итак, для вступительного совещания достаточно. И перед началом работы, – Изуку клацает колпачком на маркере, поворачиваясь к сотрудникам штаба Тодороки, словно заканчивает урок в младшей школе. – Я хотел бы сказать, что для меня честь работать с вами. Мы все здесь по своим причинам, но мы все еще работаем в одной из самых удивительных индустрий мира. Шото, подойдешь сюда, пожалуйста?

Тодороки с удивлением замечает, что обращаются к нему, когда Урарака толкает его вперед. Он становится рядом с Изуку. Мидория кивает ему и говорит что-то еще, пока Шото стоит за его плечом и ощущает себя так далеко от зоны комфорта в собственном офисе. Его так не колбасило даже в первый день в Академии.

Великолепное чувство.

– Я не стремлюсь быть вашим другом, и я не хочу навязывать вам свои мечты и веру. Но все же мы как коллектив разделяем определенные корпоративные ценности, о которых я хочу напомнить.

Изуку разводит руки, обращаясь ко всему залу, только этот жест не делает его шире или больше. Он не стремится развернуть себя, не стремится поглотить комнату в своем влиянии. Каждый его жест остается в пределах самого Изуку, лаконичный и мирный.

– Все мы здесь вкладываем наши усилия и веру в этого человека, – колпачок закрытого маркера утыкается в грудь Тодороки, как будто он доска, по которой стоит постучать указкой, чтоб дошло лучше. – Этот человек не только выполняет миссии, которые мы вставляем в его расписание. Он создает фронт, на котором мы работаем, выплачивает нам зарплату и дает надежду людям, ради которых мы трудимся. Поэтому, как и каждый из нас, Шото Тодороки заслуживает уважения в этом пространстве. Всем понятно?

Весь офис единогласно кивает, и так строить их может только Урарака. Самому Шото никогда не удавалось удержать внимание хотя бы троих человек на полминуты.

Изуку кивает и взмахивает руками.

– Если у вас есть любые вопросы по поводу кампании, смело обращайтесь ко мне или прямо к Шото. Наши двери всегда открыты. На этом мы закончили!

Тодороки все еще стоит за его спиной, пока Изуку с улыбкой прощается с расходящимися людьми, и наблюдает за их вдохновленными лицами.

– У меня даже нет кабинета здесь, – бурчит он так, чтобы услышал только Изуку. – А если бы и был, я не соглашался оставлять дверь открытой. Меня даже не спросили.

– Еще слово, и ты будешь рекламировать акционные йогурты, – цедит Изуку сквозь зубы, не отрывая взгляда от сотрудников, и Шото прячет улыбку за его плечом.

На второй день спортивного фестиваля Юэй Тодороки находит себя на диване в офисе Момо, окруженным людьми.

Да, у них автоматически стоит бронь в вип-ложу как у топ-героев, но так намного проще. Раз в год они собираются в штабе вместе с командой Момо, Тодороки, Очако и возможно еще пары-тройки героев агентства. Таким образом на них нет камер, и они могут бухнуть и подремать когда им вздумается.

Большинство сотрудников приходят как раз бухнуть и подремать.

Тодороки смотрит на широкий экран без особого энтузиазма. Каждый раз, когда кусок арены попадает в поле зрения, что-то прохладное проходится по его затылку. Он даже не замечает лица детей, они все смешиваются в размытые фигуры на знакомой сцене, которая вызывает не слишком приятный сорт ностальгии.

Он отрывается, чтобы взять новую бутылку холодного чая, и Мидория сидит по правую сторону от него. Появился словно из ниоткуда.

Расстегнутая на две пуговицы рубашка, развязанный тонкий галстук. Локти уперты в расставленные колени, торс наклонен вперед, пока глаза неустанно наблюдают за экраном. Поза человека, поставившего на свою команду и наблюдающего за матчем с интересом намного интенсивнее спортивного. Он замечает взгляд Тодороки периферийным зрением и усмехается.

– Каждый из них прямо сейчас молится, что ты их видишь. Задумывался об этом?

И... нет. Тодороки не думал о студентах. Мидории даже не нужен вербальный ответ, он читает его в тишине.

– Кого из них ты взял бы на попечение?

Шото переводит взгляд на экран. Так странно думать о себе как о потенциальном наставнике, спонсоре. Кажется, еще пару месяцев назад он стоял на этой же арене, молодой и упрямый, и какая-то навязчивая мысль заставляла его идти дальше и выкладываться на все сто. Какая-то другая эмоция захватывала его, когда он наблюдал за боем Урараки и Бакуго. Он уже не может призвать те моменты обратно.

Но он может посмотреть на эту арену новыми глазами.

– Думаю, я взял бы кого-то с причудой, совершенно непохожей на мою, – говорит он после паузы. – Не хочу, чтобы мой интерн строил свои навыки на имитации моих приемов.

Его взгляд цепляется за парня, который может вызывать краткосрочный паралич, и его соперницу, создающую электромагнитные щиты хлопком ладоней. Он бы попробовал развить эти щиты, нашел им кучу применений. Он сам смог бы научиться у нее паре приемов.

Изуку хмыкает и забирается на диван полностью. Он садится на свои же ноги, все еще наблюдая за экраном.

– Мне нравится этот ход мыслей, – бурчит он отвлеченно, и Шото больше не интересен турнир. Он смотрит на профиль Изуку.

Люди вокруг них уже настолько привыкли собираться здесь каждый год и не получать никаких распоряжений об оформлении интернатуры, что начали воспринимать просмотр фестиваля как корпоратив. Они окружены галдежом, запахом пива, звоном бутылок и невидящими их глазами. Проявление интереса само по себе уникально в этом контексте.

Они практически наедине в этом контексте. Контекст меняет много вещей.

– А кого бы выбрал ты?

Изуку прикусывает ноготь большого пальца и еле заметно усмехается.

– О, я не думаю в этих рамках. Я не имею дела с причудами, мне нечему их научить, – и Шото по непонятной причине точно знает, что это заученный ответ, что Изуку ему врет. И его это раздражает.

Он заходит с другой стороны.

– Тогда кого бы ты хотел взять к нам? – глаза Изуку медленно переходят на его лицо, и это смещение внимания ощущается как неоценимая победа. Зубы все еще вокруг аккуратного ногтя, его брови медленно поднимаются.

– Нам? – спрашивает Изуку сквозь улыбку. – Мне уже можно и в таких решениях принимать участие?

Я тебе полностью доверяю.

Тодороки не говорит, но видит, как игривая улыбка меняется на что-то теплее, и знает, что хотя бы часть этого послания была получена. Это почти опьяняющее чувство рядом с Изуку.

Подготовительный этап кампании идет полным ходом по будням. Изуку уже провел два собрания с маркетинговым отделом по поводу их основного фокуса, и Очако загадочно улыбнулась ему, когда Шото спросил, как все прошло. Может, это исход этих собраний, а может, это его нехарактерный интерес во внутренних делах штаба, которого он до этого не проявлял.

Они оформили заявку на создание фонда после долгих обсуждений, и Изуку почти подрался с правительственным работником из-за подписи в левом углу бланка вместо правого. А потом чуть не расплакался, когда им отказали в прошении на слушании двумя часами позже. Тодороки присутствовал там как представляемое лицо и для расставления подписей, но даже без этих обязанностей он бы пришел, чисто чтобы посмотреть на Мидорию в своей стихии, навигирующего штормы бюрократии, как миниатюрный, но живучий упрямый пират.

Их заявка обрабатывается, и, если ее подтвердят где-то к следующему месяцу, Шото станет создателем первого фонда финансовой помощи начинающим героям. Он будет покрывать процент выплат страховым компаниям за квалифицирующихся молодых героев в течение их первых двух лет в индустрии. А если апелляция Мидории пройдет через комиссию, он откроет курс финансовой грамотности для потенциальных интернов в своем штабе.

Но до этого самого момента Шото не задумывался, что это значит, что ему придется начать брать интернов.

Изуку чешет затылок и смотрит на ногти на своей свободной руке.

– Когда я еще был в школе, я вел целые тетради с профилями героев. Записывал анализ их способностей, их показатели. В пятнадцать лет я мог наизусть выдать статистику первых пятидесяти героев в топе без подготовки.

Шото хмыкает. Изуку продолжает.

– Я записывал их стаж, причуду, ее сильные стороны и ограничения, как характер причуды повлияет на популярность. Я тогда не знал о трех составляющих, просто предполагал. Я пытался предугадать, в каких ситуациях эти герои будут наиболее полезны, и потом смотрел новости, чтобы понять, на какие места их чаще вызывали.

– Мир потерял первоклассного диспетчера, когда ты решил уйти в маркетинг, – замечает Тодороки, и Изуку смеется, откинув голову назад.

Он бы с руками оторвал диспетчера с такой головой, как у Изуку. Он был бы идеален в этой работе. Быстро анализировать ситуацию, исходя из пары описаний от звонящего, выяснить все данные, быстро определить, какой из доступных героев имеет самые подходящие способности для вызова, и отправить на него запрос. Изуку был рожден для этого.

Но нет, Мидория сидит на диване рядом с ним и смеется с самой идеи. А потом вытирает глаз запястьем.

– Ты удивишься, но ты не первый, кто мне это говорит.

– Ты хотел стать героем тогда?

– Хотел? – улыбается Изуку. – Да я не видел своей жизни никак иначе. В моих планах не было никаких «либо». Только стать героем, чего бы ни стоило.

– И когда это изменилось?

Шото не знает, что делает его таким болтливым, но каждая следующая минута разговора с Мидорией заставляет его мозг вырабатывать все больше и больше вопросов, фраз и мыслей, приемлемых и не очень. Изуку отвечает не сразу. Переводит взгляд к экрану, где подходит к концу текущая дуэль. В этой относительной тишине Шото хочет ударить себя за то, как много вопросов он вываливает на человека, которому очевидно хочется посмотреть турнир. Но он не успевает извиниться – Изуку отвечает, не смотря на него:

– Я встретился со Всемогущим.

У Изуку есть одно пятно на репутации. Может, даже не пятно, но один момент, который сделал для него сложным начало в геройской индустрии. Его судебный процесс против Всемогущего. Шото так и не узнал подробностей, но то, как меняется лицо Изуку, моментально возрождает этот интерес.

– Я не мог не спросить его. Смогу ли я стать героем даже без причуды.

– И что он сказал?

Изуку усмехается, как будто рассказывает анекдот.

– Сказал, что полицейские тоже спасают людей, даже если к ним относятся с иронией. Он дал мне один хороший совет по поводу риска. Но в конце концов, вел он себя, как зазнавшийся старик.

– И ты понял, что герои не такие, какими кажутся на экране?

– О нет, это произошло позже. В тот день я поговорил еще кое с кем, и он заставил меня начать мыслить иначе.

Шото не просит рассказать ему, но все его тело будто притягивается к Изуку. Он усаживается в более удобную позу, и даже если эта поза ровно на пять сантиметров ближе к Изуку, это случайность. Мидория пробегается глазами по его коленям, ремню, плечам и останавливается на лице, и Шото вдруг не может оторвать взгляд. Его видение превращается в воронку, пока воспоминание проигрывает в его ушах.

« Я хочу использовать тебя».

– Каччан, – говорит Изуку, и Тодороки хмурится, пытаясь вспомнить, где слышал это прозвище.

– Бакуго? – чуть ни взвизгивает он, когда до него доходит, и Изуку кивает. Прикусывает губу.

– Мы учились в школе вместе. В тот вечер он опять плел мне про его репутацию, и что ему не нужна помощь, чтобы стать героем. Я набрался смелости и спросил его, как он собирается стать героем, когда в нем так много злости и разрушения. Знаешь, что он мне сказал?

Тодороки достаточно работает с Бакуго. Он знает, что Катсуки очень умный и осознанный человек под толстым слоем пота и мата. Но прямо сейчас он не может не подкинуть фразу из арсенала любимых ответов Бакуго.

– Хули ты меня допрашиваешь, ты что мусор что ли? – цитирует Тодороки своим лучшим голосом Бакуго. Глаза Изуку комически расширяются, и он почти падает с дивана. Он смеется так сильно, что ему нужно за что-то схватиться, чтобы удержать себя в сидячем положении. Ему под руку попадается колено Шото. Стремительно теплеющее колено.

– Блин, ты, – хрипит Изуку, и люди смотрят на них. Шото не может смотреть на них в ответ, он все еще сосредоточен на румянце Изуку как на спасательной миссии. – Ты действительно хорошо его знаешь.

Шото пожимает плечами и ждет, пока Изуку придет в себя и вытрет слезы с глаз. Мидория пару раз заново срывается на хохот, прежде чем сделать два глубоких вдоха и открыть глаза. Он смотрит в лицо Шото и продолжает:

– Он сказал мне эту цитату... о том, что значит мирный человек. «Быть мирным значит быть способным на запредельное насилие. Если ты не способен причинить боль, ты не мирный – ты безобидный». А потом он послал меня.

Изуку смеется снова, но уже больше от воспоминаний, и Шото вдруг видит эту холодную ноту в его глазах, эту гордость за то, что он скажет в следующую секунду.

– И поэтому я засудил Всемогущего.

– Потому что хотел причинить боль?

Изуку качает головой. Шото кажется, что он привык отвечать на этот вопрос, настолько неторопливо он развевает неверное предположение.

– Потому что я понял, что нет единственного способа достижения мира. Я не внесу вклад, если останусь безобидным. Поэтому я подал на Всемогущего жалобу за ущерб муниципальной собственности, а именно раздолбанный в процессе моего спасения от злодея тротуар. И хочешь угадать, к чему это привело?

Глаза Изуку загораются, как Шото видел только под влиянием девяти ложек сахара и в первый день, когда Изуку дали прямой доступ к одному из живых легенд, с которым он может играться как с пластилином. Это энтузиазм вырвавшегося на свободу гения.

– До этой жалобы правительство перекладывало ответственность за ремонт поврежденных героями общественных благ. Дороги оставались убитыми, фонари и люки месяцами стояли сломанными, потому что законодательство писалось на ходу и ответственность так четко и не указана для многих случаев столкновения героев и муниципалитета. Но как только самый известный герой оказался посреди скандала с ущербом имущества города? Его команда сразу же наняла юристов, которые разложили зал суда как домино, вскрыли эту проблему, и поправка об ответственности появилась в кодексе геройской деятельности в течение двух месяцев. Просто потому, что никто раньше не осмеливался повесить на Всемогущего ответственность за нанесенный им ущерб. И вот тогда я понял, что могу делать этот мир лучше даже без причуды. Причуда – костыль для желающих помогать обществу. Кстати-

Изуку имеет эту привычку начинать речи очень сильно, отвлекаться и уходить в совершенно новое русло, переливаясь в бубнеж. Это одна из его слабых характеристик, с которой он просто не может бороться.

Тодороки находит ее самой очаровательной чертой Изуку.

Он вспоминает, что этот самый человек был тем, кто убедил Урараку, что оно того не стоит. Что жизнь существует за пределами героики, и эта жизнь может быть намного лучше, если она в нее поверит.

И Шото лишь на секунду смеет представить, какой была бы его жизнь, если бы он встретил Мидорию тогда.

– Но да, – заканчивает Изуку и снова меняет позу. Опускает ноги на пол и закидывает одну на колено так, что его щиколотка влетает в голень Шото. И остается там. – Я бы тоже предложил кого-то с другим классом причуды. Видел девочку с электромагнитными щитами?

Тодороки еще никогда так сильно не хотел придушить себя подушкой в самом лучшем смысле.

Тодороки смотрит в зеркало.

Он побрился сегодня. Раньше расписания.

Обычно он может позволить себе бриться каждый четвертый день без превращения в неопрятную бродячую шавку (каким его делает его неровная щетина). Но сегодня только второй день с последнего раза. Казалось бы, что особенного в сегодняшнем утре?

Что особенного?

Тодороки задается тем же вопросом, высматривая свое лицо в зеркале. Что в нем такого? Что он может предложить?

Его уставшая пресная морда, его тускнеющий цвет волос (через неделю придется снова докрашивать), его сухие губы в трещинах. Вот реалистично, чего в нем особенного?

Раньше он об этом не задумывался. Его причуды и физухи хватало, чтобы выделяться в профессиональной сфере. Этого было достаточно, чтобы обеспечить ему независимую жизнь, позволить держать нужных людей рядом. Но с тех самых пор, как Мидория посмотрел на него снизу вверх прямо в глаза в лифте их офиса, он не может перестать задумываться: что он может предложить поразительному человеку, которому плевать на причуды? С чего Мидории вкладывать в него время за пределами этого проекта и своих рабочих обязанностей?

Так вот об особенном событии.

Вчера они решили пустить Тодороки на интервью. Выбрали одного из лучших интервьюеров индустрии, который слюной подавился бы в начале своей карьеры, ответь ему Тодороки Шото согласием. Теперь же он написал очень лаконичный благодарственный имейл, от прочтения которого Изуку почти застонал. Но Тодороки волнуется не поэтому.

Первое интервью за несколько лет значит, что ему нужна первоклассная подготовка. И кто лучше подготовит его как не ведущий специалист по имиджу и рекламе? Да, Мидория проведет с ним день сегодня. Он вписал короткие встречи с собой между каждым пунктом в расписании Шото, что значит, они будут вместе в его машине, в лобби, между миссиями на день, в лифтах.

– Доброе утро, – сияет Изуку в неположенное для солнца время дня. Пять тридцать утра, ради всего святого. Тодороки залезает в автомобиль и приветственно хмыкает. Изуку осматривает его лицо. – Ты всегда такой тусклый? Теперь я понимаю, почему твои последние два главы маркетинга уволились.

– О да, такую морду очень сложно раскрутить, – бурчит Тодороки, и они трогаются. Он чешет за ухом. – Мы можем заехать за кофе по пути?

– Меня спрашиваешь? – усмехается Изуку. – Это твоя машина и твоя встреча. Если это такой намек, чтобы я сгонял тебе за кофе, то не прокатит. Я тебе не ассистент.

Шото оскорбляется самому предположению, что это его намерения, хотя оскорбляться по идее хотел Изуку. Он покупает Мидории большой кофе, доверху наполненный сахаром, с двумя сиропами и взбитыми сливками. Сверху он набрасывает вафлю для него и сэндвич для себя. Когда он возвращается в машину, Изуку моргает, как будто его веки пытаются слипнуться. Шото удивлен, что он весь еще не закарамелизировался с такими предпочтениями.

– Кажется, это твой заказ? – спрашивает он, хотя Изуку не просил его купить ему что-нибудь. Мидория занюхивает кофе вафлей, как заядлые алкаши занюхивают водку своим носком, и Тодороки не может перестать смотреть и думать: господи, он идеален.

– Тебе нужно передать, что твой приоритет находится за пределами Юэй, – повторяет Изуку, как будто Тодороки с первого раза не понял. – Не смотри на меня так. Ты думаешь, что понял, но я по твоим ответам слышу, что ты ничего не уяснил.

С внезапного прочтения мыслей Тодороки выпрямляется и быстро корректирует ебало. Мидория кивает.

– Если бы твоей целью было просто бросить вызов какой-то шараге, это обесценило бы тебя как символ принципа. Как бы придурочно это ни звучало.

– Для тебя принципы глупые? – хмурится Шото. Изуку отмахивается.

– Не смещай тему, поговорим об этом потом. Пробуем еще раз: Шото, почему именно в этом году ты активизировался и решил одновременно создать фонд, открыть интернатуру в своем отделении и занялся предвыборной кампанией? Что изменилось? – спрашивает Изуку немного завышенным голосом, которым он пародирует других людей. Он говорит в свою ручку вместо микрофона, а затем кончик ручки переходит к Шото, останавливаясь где-то под его носом.

Шото смотрит на причину этих изменений и понимает, что он не может сказать правду. Изуку убьет его. Он собирается с мыслями и заявляет:

– Э, – потому что это единственная мысль, явившаяся на собрание, и Изуку роняет голову с тихим вздохом.

– Я думал, это займет пару дней, Тодороки, – шепчет он. – Но боюсь, я не подготовлю тебя до января.

– Я подарю тебе настоящий микрофон на Новый Год, – пытается подбодрить его Шото и получает ручкой по лицу.

– Я обязательно должен это делать? – вздыхает Шото, смотря на тренировочный полигон Б Академии Юэй. Здесь они сдавали свой первый практический тренинг на первом курсе. Было проще простого.

– Ты не должен ничего делать, если не хочешь, – пожимает плечами Мидория, стоя рядом с ним. – Но, если ты вдруг откажешься, Очако точно открутит тебе уши.

Шото вздыхает снова, на этот раз еще более выстрадано.

Урарака объяснила это ему еще неделю назад, но он все еще не понимает, словами Бакуго, нахуя все это.

– Мы как могли отказывали Академии, пока ты работал вне их зоны видимости. Ты для них всегда занят и очень жалеешь, что не сможешь явиться. Но, как один из звездных выпускников, ты должен оказать дань уважения своей альма-матер, – говорила Очако, пока Тодороки смотрел в потолок на ее диване.

– Тем более, сейчас ты попытаешься забрать их хлеб и указать окружающим, что у Академии есть недостатки, – догоняет Фуюми по видеосвязи, и у Шото ощущение, что он застрял в дне сурка. Одни и те же фразы каждый день. Так и работает политика? Ты вбиваешь окружающим одну и ту же идею день за днем так упорно, что сам начинаешь в нее верить, если не  сходишь с ума? – Поэтому сейчас как никогда важно проявить свое уважение и лично посетить их. Мы все работаем для общей цели.

– И я должен в это верить, пока вы за моей спиной высмеиваете Академию?

– Ну почему сразу так? – дует губы Очако. – Мы можем высмеивать ее и тебе в лицо, если захочешь.

– Еще раз, что мы здесь делаем? – спрашивает Тодороки. Изуку не отрывает взгляд от громадных ворот. Все в Юэй гротескно габаритное. Включая некоторых преподов.

– Сегодня один из последних практических семинаров по геройской деятельности у третьегодок. После этого они сдают на лицензию. Факультет хотел устроить им небольшой мотивационный презент и показать выпускников в деле. Плюс, это полезные знакомства в индустрии, все дела. Вдруг ты приглядишь себе первого интерна, – Изуку пожимает плечами и тут же вздрагивает, вспоминая, почему он здесь. – Кстати об этом, – он переходит на писклявый пародийный голос интервьюера, – вы открываете интернатуру на более чем одну позицию. Почему штаб Шото открывает места для выпускников за пределами геройского курса?

Тодороки вздыхает и пересказывает ответ, который Изуку успел вбить в него с пяти утра:

– Наша индустрия полна людей разных специальностей, и я считаю большим упущением то, что тех же специалистов поддержки, диспетчеров, механиков и аналитиков оставляют в тени и проводят практику на перифериях индустрии. Лучший опыт приобретается внутри самых загруженных штабов, и я хочу дать этим студентам шанс набраться опыта наравне с выпускниками геройского направления.

Изуку кивает, забирает ручку от его лица, и Шото с удивлением замечает, что его плечи расслабляются. Он начинает вырабатывать реакцию на этот идиотский кусок дешевой канцелярии.

– Хорошо. Очень хорошо. А тепе-

– Какая интересная встреча выпускников однако, да? – выдает уж слишком довольный и энергичный голос, и Тодороки еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. – Что, даже доброго утра не пожелаем?

Шото поворачивается со всей накопившейся за неделю усталостью и встречается глазами с Каминари Денки. Изуку молчит и наблюдает за ними, четко зная свою роль в этой динамике, и Шото ценит это как никогда.

– Оно доброе? – спрашивает он, и Денки заливается хохотом, подходя еще ближе, чтобы встать наравне с ними. Он вдыхает пыль и песок так, словно впервые за год оказался в дышащем свежестью лесу.

– Да, ты не меняешься, Тодороки. Как жизнь? Тоже не смог выпутаться из этой херни? Я Каминари Денки, кстати, – он наклоняется и протягивает руку Изуку для рукопожатия.

– Не смей, – рычит Тодороки, когда рука Изуку уже жмет чужую, и Мидория удивленно моргает на него.

– Чт-

А затем микроскопический разряд тока проходится по пальцам Мидории, и он дергается от удивления, а Денки тихо хихикает. Если бы Тодороки позволяло его воспитание и рабочая этика, он бы влупил ему подзатыльник не сдерживаясь.

– Пардон за это, – улыбается Каминари. – Однажды выучил, что от рукопожатия зависит то, запомнят тебя в итоге или нет, и вот. Запоминаюсь как могу.

Изуку сжимает и разжимает кулак, смотря на него, прежде чем посмотреть на Денки.

– Не переживай, – выдает он ровным тоном и не моргая смотрит прямо в глаза героя. – Я тебя запомнил.

Его тон даже у Шото вызывает мурашки на затылке, и Каминари смотрит на Мидорию пару секунд, прежде чем засмеяться.

– Хорош! Где ты его откопал? – спрашивает он Шото.

– Его нашла Урарака, – бурчит Тодороки, чувствуя себя немного проигравшим от того, что не может хвастаться Мидорией как своей заслугой. – Он тоже здесь учился.

– Да ну! В Юэй? – Каминари переводит взгляд на Изуку, и это самая энергичная беседа, в которой Шото был задействован за эту неделю. Он уже устал. Его социальный ресурс не бесконечный, знаете ли.

Изуку пожимает одним плечом.

– Отчислился спустя два года на управлении.

Несмотря на ожидания, Каминари прищуривает глаза и молчит пару мгновений.

– Слушай, а я тебя помню. Ты-

Шото так и не спросил Изуку, комфортно ли ему находиться здесь. Для Тодороки с Каминари это место как второй дом. Они жили в этой общаге, разносили эти полигоны, отрубались от переутомления в каждом из множественных корпусов. Годы жизни Тодороки прошли здесь, и он ушел на самых лучших условиях, которые ему могли предоставить.

С Изуку же другая история. Он разуверился в индустрии и отчислился. После этого он, хоть и не прямо, но способствовал отчислению еще нескольких людей, с которыми общался. Это не говоря уже о его терках со Всемогущим, который, если он правильно помнит-

– Юный Тодороки! Как же давно я тебя не видел!

-все еще здесь преподает. Точно.

Всемогущий по-прежнему очень хорошо вписывается в атмосферу Юэй по части габаритности.

– Вам пора перестать меня так называть, – осмеливается сказать Шото, потому что он чувствует себя особо смелым сегодня. – От юности в этом теле практически ничего не осталось.

Может, ему и кажется, что Изуку сдерживает короткий смешок за его плечом. Но даже если и так, Шото примет это за комплимент. Он уже давно заслужил, чтобы хоть кто-нибудь посмеялся с его убогих шуток.

Всемогущий смеется громко, но Тодороки знает, что смеется не с его шутки. Всемогущий вообще странно смеется. Он как будто заполняет паузы смехом или напряженным взглядом. Третьего не дано.

– Ты же знаешь, что для меня значение имеет только дух! Правда, Юный Каминари?

Денки весь наэлектризован от волнения. Он охотно кивает и протягивает Всемогущему ладонь для «дай пять». Но в момент, когда их ладони соприкасаются, его слабый заряд тока потерян в силе хлопка старшего героя, и Каминари в удивлении чуть не отлетает в сторону.

– А Вы сохранили свою характерную... силу, – кряхтит Денки вместо того, чтобы упомянуть «нехарактерную для Вашего возраста дурь». Тодороки коротко выдыхает через нос, но этого уже хватает, чтобы Денки понял, что над ним смеются.

А затем глаза Всемогущего переходят на Изуку. Конечно, это же один из самых галантных мужчин, которых Шото встречал в жизни: он не может допустить и минуты, не признав всех присутствующих и не втянув их в общую беседу.

Надо их представить, вдруг Всемогущий не помнит Изуку. Было бы легче, если бы не помнил.

– Всемогущий, познакомьтесь, это-

– Юный Мидория! – перебивает наставник Тодороки с такой легкостью, словно здоровается со старым другом. Он протягивает руку Изуку для рукопожатия, и тот с уверенностью хватает огромную сильную ладонь, которая чуть не прибила Денки секундами ранее. – Давно тебя не видел, ты так вырос! Возмужал! Ты придерживаешься курса, который я тебе составил?

Изуку пожимает плечом немного виновато, и улыбка Всемогущего становится самую малость шире. Тодороки не думал, что это возможно.

– Стараюсь, когда время есть. Знаете же, жизнь штука такая... Но взаимно. Рад снова встретиться.

– Знаешь, как говорят: со многими людьми жизнь случается. Легенды же случаются сами раз в жизнь.

Изуку улыбается.

– Очень мотивирует, спасибо. Но Ваши мудрости мне коммуналку не оплатят. А вот он, – Изуку кивает на Шото, и эта возможность перебрасывать внимание на других может серьезно соперничать со Всемогущим. Тодороки чувствует, как нагреваются его уши, когда взгляды обоих переходят на него.

– Юный Тодороки? Поверить не могу! Двое из моих любимых учеников работают вместе. Мое сердце разрывается от гордости!

– Учеников? – озвучивает Каминари вопрос, тут же возникший в башке Шото. Мидория взмахивает рукой.

– Долгая история. Я засудил его, потом отказал пойти на геройский курс по рекомендации, а затем все как-то само пошло. Не суть, – он переводит взгляд на Всемогущего, выпрямляет спину и надевает свою деловую улыбку. – Мы здесь ради учеников, и у Шото довольно нагруженный график, поэтому мы бы очень оценили, если бы все началось по расписанию. Где студенты?

Всемогущий снова смеется, чешет затылок и кивает в сторону одного из корпусов.

– Все стоят на высоком старте. Я для начала хотел убедиться, что все готовы.

Шото оборачивается, чтобы увидеть, как по взмаху наставника, толпа молодняка начинает стремительно приближаться и окружает их в течение трех минут. Каминари присвистывает, оглядывая пестрое разнообразие костюмов. Когда-то было время, когда все они лично заморачивались с тем, как нарядиться на пару по геройке. Шото был таким ебланом со своей белой рубашкой, аж стыдно.

Он осматривает юные (господи боже ж ты мой, у него ощущение, что его заразили болезнью от одного этого слова) лица и игнорирует обычные похвалы в свою сторону, пытаясь понять, есть ли хоть в одном из них хоть что-то цепляющее. Двумя неделями раньше он спрашивал у Урараки, как понять, что он делает правильный выбор, и этот студент подойдет ему как интерн.

– О, это просто. Он попытается убить тебя, – заявила Очако и засмеялась, и Шото понял, что в этом мучении он сам по себе. Никто не поможет ему почувствовать, что его решение правильное. Он уже взрослый и должен уметь такое сам.

Всемогущий представляет выпускников Юэй текущим студентам и объявляет, что в этот раз их семинар будет выглядеть немного иначе:

– Я наблюдал за вашим ростом долгие месяцы, и я знаю, как далеко вы продвинулись, – обращается он к классу 3А, и черт, он реально хороший оратор. – Я вижу, что вы сами чувствуете этот прогресс, и вы действительно должны им гордиться.

– Но, – шепчет за плечом Тодороки Изуку с улыбкой.

– Но, – тут же объявляет Всемогущий, и Тодороки внезапно дико хочется прыснуть со смеху, как будто он снова в школе и ржет с соседом за последней партой, как никогда в жизни не делал. – Но вам предстоит экзамен на лицензию и выход в реальный мир, где вы столкнетесь с самыми разными злодеями высокого ранга, широкомасштабными катаклизмами и профи другого уровня. Сегодня я хочу познакомить вас с двумя из них. Герой Шото и герой Разряд Молнии помогут вам понять, насколько вы готовы. И поэтому в рамках этой тренировки наши гости будут играть злодеев. Тренировка в городских условиях, приоритет героев – целостность здания и гражданских. Приоритет злодеев – удержать оружие. Вы знакомы с этой схемой, злодеи имеют фору пять минут. Начинаем!

Тодороки кивает и поворачивается к скрипящей открывающейся двери. Каминари несется вперед, уже планируя засаду вслух. Шото оборачивается, чтобы увидеть Изуку замершим на несколько шагов от него.

– Ты идешь? – спрашивает он, чем удивляет Изуку. Его брови взлетают вверх, и он показывает на себя. Шото одним взглядом пытается передать «Ну а кто еще? Что за вопрос?» и Изуку улыбается ему.

– На тренировку приглашали только тебя. Я не собираюсь мешать.

– Глупости. Мне нужно готовиться к моей речи, – тут же выдает Шото, призывая его рукой. Изуку, хоть и выглядит скептически, но следует за ним. Тодороки ждет, пока он окажется между Изуку и ожидающими студентами. – Мы взяли заложника, – добавляет он Всемогущему и молодежи (господи, он начал употреблять слово молодежь, Урарака бы его как бифштекс прожарила, услышь она его мысли).

Уже почти войдя на территорию полигона, он вспоминает еще одну вещь и поворачивается в последний раз. Группа смотрит на него, готовая вдыхать каждое его слово. Всемогущий выглядит до невозможности гордым.

– Кстати, – говорит Шото почти скучающим голосом, и да, самая малая его часть где-то глубоко внутри наслаждается этим моментом. – Можете нападать все вместе.

Он проходит мимо застывшего Изуку и осмеливается увести его вперед рукой на плече. Каминари со свистом прокладывает им путь, пока Мидория продолжает как-то странно смотреть на Шото, и тому хочется совсем немножечко заморозить самого себя и разбить на пару сотен осколков.

Он даже не думает о том, что Изуку до этого ни разу не видел его в действии вживую.

– Это странно же, да? То, как меня возбуждает идея быть злодеем на день? – спрашивает Денки, приближаясь к их выбранному месту засады практически вприпрыжку.

Он держит их условный захваченный объект под рукой. Тодороки помнит, как условный объект уменьшался по мере продолжения учебы. От двухметровой картонной глыбы до артефакта размером с теннисный мяч и до захвата условного чипа с информацией на выпускном экзамене. Денки несет черную коробку размером с обувную и почти светится. Он тоже помнит эти мучения, и сейчас радуется, что может сделать жизнь такой же сложной для этих детей, какой ее делали для них.

– Подумай об этом с другой стороны: если бы тебе настолько промыли мозг, что ты не мог допустить мысли о злодействе даже в шутку, не было бы это хуже? – спрашивает Изуку, и сейчас все еще слишком рано для подобных вопросов. Денки почти заклинивает на пару секунд, и Тодороки не может винить его.

Это, в самом деле, в некотором смысле приятное подобие встречи выпускников. Каминари прокладывает свои провода над плиткой на потолке, попутно хвастаясь своим новым приемом, на освоение которого он потратил полтора года.

– Я честно заебался и почти потерял веру. Почему никто не предупреждает, что как раз мелкие приемы самые сложные в освоении?

Нам буквально говорили об этом на первом же году, – думает Тодороки, наблюдая за ним с запрокинутым подбородком. Ему не столько интересно, сколько чутье подсказывает, что бытие лохом – не возрастное явление в случае Каминари, и он обязательно попытается ебнуться, если его не страховать.

– Понимаю, – поддерживает он разговор вместо того, чтобы пытаться казаться самым умным в комнате. Он никогда таким не страдал, и его отец считал это его самой большой проблемой. Поэтому как раз эта характеристика укоренилась покруче застывшего цемента. – Я попытался адаптировать прием манипуляции на клеточном уровне и чуть не умер от лихорадки. Меня так не штормило, даже когда я заморозил стадион.

– Мамочки, как же я скучаю по твоим выходкам, – вздыхает Каминари и смотрит вниз со своей позиции между перекладинами на кортах. Тодороки пытается смотреть ему в глаза, но каждая следующая секунда дает ему убедится в том, какие же узкие штаны выбрали для его костюма. Его команда совсем его не жалеет? Его глаза сияют предвкушением. – Пообещай, что к хренам заморозишь как минимум здание сегодня? Ради меня?

Тодороки чувствует улыбку как ком в горле, поднимающийся вверх. Он отчасти завидовал Каминари и тому, как работает его мозг. Он всегда умел веселиться, когда ситуация не доводила всех до грани смерти, и он не становился самым продуктивным напарником, пока не вырубал сам себя. Они вынуждены были делить комнату во время ремонта в их жилом корпусе, и Денки был тем, кто заставил Тодороки выбраться на общий пикник, когда ему совсем не хотелось, и рассказывал ему тупые каламбуры на ночь. Его одноклассники – его люди – заставляли Тодороки улыбаться.

Изуку хмыкает рядом с ним, и он отвлекается от промежности своего соседа студенческих лет. Мидория переводит взгляд с одного на другого и с улыбкой выдыхает:

– Чем больше провожу времени в компании профессиональных героев, тем больше убеждаюсь: вы просто кучка поощряемых социумом психопатов.

Каминари ржет так сильно, что реально чуть не слетает с перекладины. Он цепляется щиколоткой в последний момент и повисает вниз головой, как летучая мышь, и в этот момент они слышат звук стартового гонга.

Они ждут довольно долгое время, и Изуку узнает стратегию выжидания. Тодороки кивает, когда он озвучивает свое предположение: вид психологического давления. Они дают им время напрячься и сделать первый ошибочный ход.

Если бы кто и купился на это, то это Каминари семь лет назад. Но они недооценивают силу опыта.

Каминари барабанит по коробке и донастраивает маленькие бегунки и рычажки на портативной контрольной панели на своем предплечье, которую скрывает рукав его костюма. Он настроил ее на датчики на проводах на потолке и нескольких локациях, которые они встречали по пути сюда. Изуку изучает механизм взглядом, но не спрашивает о нем, хоть и очевидно хочет.

– Ладно, я погнал, – говорит Денки посреди тишины. Толкает коробку к Изуку и салютует им двумя пальцами. – Старая добрая игра в перехват: встречу их внизу.

Тодороки кивает. Они работали по этой схеме раньше, и никто не будет менять рабочий расклад без причины. Каминари уносится к лестнице, оставляя их одних. Шото поворачивается к Изуку, медленно обводящему ребро коробки пальцем. Тот поднимает глаза.

– Как мне отвечать, если спросят про Шинсо? – спрашивает Тодороки, и Мидория моргает, прежде чем засветиться улыбкой.

Первый «герой» добирается до них спустя двадцать минут. Зная Каминари, Тодороки ожидал, что он задержит их дольше.

Но с другой стороны, это около двадцати учеников Всемогущего, и он сказал им нападать вместе, так что...

В один момент он слушает наставления Изуку, сидя практически спиной к одной из дверей в зал, а в следующую глаза Мидории на долю секунды съезжают за его плечо, и капля удивления в его взгляде – все, что нужно Тодороки.

Стена изо льда средней толщины взлетает между ними и проемом как раз вовремя, чтобы остановить порцию шипов, летящую в них на скорости, позволившей им проткнуть корку и застрять в импровизированном щите. Шото не сдвинулся с места. Он поворачивает только голову, чтобы увидеть покрасневшее от неожиданности лицо Изуку и оценить ситуацию.

Шипы остались в месте напротив лица Мидории. Ни одного у затылка Шото.

– Целишься в заложника? – спрашивает он уставшим голосом.

– Случайность! – доносится до него веселый женский голос. Он тихо фыркает, встречаясь взглядом с Мидорией. Тот выглядит немного всполошенным таким стремительным развитием событий. Тодороки показательно закатывает глаза на фразу девушки, отчасти чтобы успокоить его, отчасти – чтобы выебнуться перед объектом своих симпатий, потому что давайте признаем: к этому моменту весь этот эпизод превратился в один большой повод показать себя самым сильным в песочнице.

Шото хрустит шеей и смещается, все еще сидя прямо на полу. Сканирует пространство. Девушка с длинным светлым хвостом стоит прямо в дверях с самодовольным выражением на лице.

Привлекает внимание. Она знает, что это не просто упражнение: она должна запомниться. И иногда это значит сыграть против правил. Но она не учла того, против кого играет. Тодороки не впечатляют такие приемы.

Его вообще мало что впечатляет в последнее время.

Он мимолетно задумывается, как бы отнесся к ней Бакуго. Он вел себя так же в ее возрасте. Атаковать заложника, чтобы сбить злодея с толку – гениальный ход по мнению девятнадцатилетнего Катсуки. Но Тодороки никак не может предугадать, позабавило ли бы его это сейчас, или же он стер ее в порошок. Собственный ход ему даже не надо обдумывать.

Стена стремительно срывается с места без заметного движения с его стороны. Он улучшил контроль за эти годы. Теперь он может минимизировать движения тела для контроля льда, чтобы противнику было сложнее предсказать его приемы. Его щит подлетает к девушке за секунды, направляя ее же шипы против нее. Она реагирует довольно быстро: подпрыгивает, и в этот же момент щит раскалывается на три части. Одна летит вертикально вверх, направляясь ей под ступни, две другие – окружают с двух сторон.

Они схлопываются в тот же момент, когда Изуку произносит его имя. Внимание Шото само переходит на него, и глаза Мидории быстро направляются к потолку в углу зала.

Шото следует его указанию и видит, как панели одна за другой вздрагивают под определенным весом.

Эта девушка умнее Бакуго в ее возрасте. Работает в команде. Кстати о ней.

Шипы снова летят в их сторону, и Тодороки не заморачивается со стеной в этот раз. Он признает, что ему придется поднять хотя бы одну руку.

Взмахивая правой, он создает купол диаметром в полтора метра. Левой он хватает Изуку за плечо и подвигает к себе, чтобы изолировать зону поменьше.

– Ящик у тебя? – спрашивает он, прикладывая руку к полу и пытаясь по вибрациям определить, где находится оппонентка. Изуку отвечает коротким и четким «да».

Тодороки кивает и прикладывает вторую руку к полу. За пределами купола два выстрела отправляются в сторону девушки, и та снова уворачивается в прыжке. В момент, когда она приземляется на пол, Тодороки раскалывает купол и замораживает все поверхности за его пределами, позволяя куполу осыпаться вниз, пока пол, стены и потолок покрываются прозрачной коркой. Ботинки девушки примерзают на месте, и Тодороки чувствует, как вены взбухают на его руках от высвобождаемой энергии. Его выдох выходит облаком пара. Это освобождающее и немного опьяняющее чувство. Масштабные приемы как этот давно перестали его напрягать: они требуют наименьшей степени контроля и ощущаются как хруст суставов – приятные и дают ощущение немного неожиданного физического облегчения.

– Прием – старье! – восклицает девушка, выбираясь из своих массивных ботинок. – Я ожидала больше от звездного профи.

Тодороки одаривает ее невпечатленным взглядом.

– Я ожидал больше от третьекурсницы геройского, – отвечает он без капли эмоции в голосе и слышит смешок Изуку у своего плеча.

А затем первое тело пробивается через потолочную плитку, и Тодороки моментально бьет левой рукой по полу, высвобождая тепловую волну на всю область поражения. Лед начинает таять с шипением, и Шото применяет больше энергии, чем за весь день, чтобы крикнуть:

– Сейчас!

И слой воды, покрывший всех в итоге этого быстрого приема действует как идеальный проводник, когда Каминари запускает ток по заранее проложенным проводам, приводя технику студентов в разлад, награждая их тела точным рассчитанным разрядом, достаточным, чтобы парализовать на несколько секунд, и лишая все здание света одновременно.

Время истекает спустя шесть секунд тишины, следующих за вспышкой.

Когда Тодороки поворачивается к нему, крохи инея восседают на ресницах Изуку Мидории, пока он смотрит на него с неописуемым выражением.

Им нужно довольно далеко пройтись, чтобы выйти из зоны поражения «злодеев». Тодороки замечает следы горения и маленькие поды-проводники, которыми Каминари обзавелся еще на выпускном году. Сам Денки довольно потягивается и дает «пять» двум студентам, которые идут рядом с ним.

Два симулированных квартала спустя они встречаются с ожидающей их группой. Тодороки тут же слышит взвизг, когда низкая фигура вылетает из толпы им навстречу и летит прямо к девушке, которая атаковала Изуку.

Всемогущий похлопывает Каминари по плечу и награждает их своими комментариями, пока студенты приходят в себя и делятся впечатлениями. Изуку внимательно слушает разговор наставника и Денки, пока Шото не может оторвать взгляд от парочки.

– Я разрешил одной группе из факультета управления наблюдать за занятием, – объясняет Всемогущий, замечая его взгляд. – Им полезно для их занятий по аналитике.

Шото и без него бы догадался, что это студенты управления. Девушка, налетевшая на женскую версию Бакуго (Тодороки не имеет ни капли ресурса, чтобы запоминать имена, если это не представляет жизненной важности, еще с шестнадцати лет), низкая и до невозможности энергичная. Она начинает тарахтеть в лицо своей подруги с фразы: «Ты как всегда впечатляющая!» 

Но интересно то, что идет за этим.

Да, Тодороки подслушивает.

– Но нападать на заложника – совершенно не по протоколу. Ты подвергла опасности гражданского этим приемом!

– Он был с Шото, ему ничего не угрожало.

– Видишь! Ты мыслишь в рамках симуляции, когда это совершенно не цель упражнения! Ты поступила глупо и отказываешься это признавать из-за внешних условий, которые тебе специально сказали опустить на время занятия. Плюс: бить в открытую? Ты с ума сошла? Твоя причуда рассчитана на быстрые неожиданные атаки из укрытия и прикрытие сокомандников с причудой для рукопашной. Какого хрена ты поперлась в лоб? И снимать свое снаряжение посреди боя – очень необдуманный ход. Ты моментально лишаешь защиты уязвимую часть тела и теряешь физический баланс: твоя форма распределена по весу для оптимальной нагрузки на мышцы, и этим ты напрягла спину и ноги, рискуя травмой. Ты понимаешь, что была бы мертва или в реанимации, будь это реальностью?

Девушка закатывает глаза на нее, и Шото вдруг кое-что чувствует.

Игнорируя Всемогущего, Каминари и подошедших с вопросами студентов, он разворачивается и делает несколько уверенных шагов в сторону парочки. Останавливается в метре от них. Его рост позволяет ему смотреть сверху вниз на обеих, и девушка с высоким хвостом упрямо выпрямляет спину и смотрит куда-то за его плечо.

– Мне не нужны ваши наставле–

– Как тебя зовут? – игнорируя ее, обращается Тодороки к ее подруге, и та практически проглатывает язык от неожиданности.

– А... Тоджи Аяка, сэр, – выдает она, и Шото почему-то хочется умереть от слова «сэр» в свою сторону. Она уморительная.

– Тоджи, – кивает он и вдруг понимает, что ни малейшего понятия не имеет, как это делается. – Ты учишься на управлении?

– Д-да, сэр, – кивает она уже более уверенно, и Шото знает, что она заставляет себя казаться смелее. Он уважает это в людях.

Небеса знают, Шото пугает детей до усрачки, хотя на самом деле сам их боится и не знает, как вести себя с ними.

– Программа геройского менеджмента и курирование спасательных операций, – заканчивает Аяка, и Шото хмыкает.

– У тебя есть занятия завтра? – спрашивает он, и к этому моменту все смотрят на них как на солнечное затмение. Глаза Тоджи чуть ли не вылезают на лоб, и Шото осознает, как стремно эта фраза могла прозвучать от него без контекста, поэтому он тут же добавляет:

– Я хочу предложить тебе интернатуру. Если ты можешь завтра прийти ко мне в штаб для собеседования и если тебя устроят наши условия, я готов предложить тебе место в моем штабе или в агентстве, представляющем меня.

Тишина растягивается на весь полигон, как смола. В этой тишине он видит побелевшее лицо Аяки, открытый от удивления рот ее подруги и догадывается, что все остальные испытывают похожие эмоции.

Тодороки сам с себя охуел, если честно.

В этой тишине он вспоминает, что это его первое в жизни предложение интернатуры, и он вообще не ебет, правильно ли он это делает. Он резко оборачивается, пока не находит глазами Изуку.

– Мы же можем это устроить? – спрашивает он.

Он не знает, видит ли Изуку в этой девушке то же, что и он; знает ли он, что происходит прямо сейчас. Но Мидория загорается самой яркой улыбкой, которую Шото на нем видел, и кивает ему.

– Мы с удовольствием это устроим! – отвечает Изуку, и так Тодороки принимает первого в своей жизни интерна.

– И как это было? – спрашивает Урарака и отрезает очередную прядь.

Тодороки покорно сидит на табуретке и позволяет судьбе взять все в свои руки. А точнее в руки его агентки.

– Радуга и фейерверки, – бурчит он, и Очако тихо хихикает. Шото вздыхает. – Я понял, о чем ты. Я на несколько секунд понял, что если упущу ее, я не забуду этого.

Ее речь меньше чем на минуту, ее горящие глаза и то, как ее мышление вышло за грани этики и сразу же перескочило на весовые характеристики снаряжения...

– Пакт секретов? – спрашивает он хрипло, и Урарака издает удивленный звук.

– Активирован, – отвечает она несмотря на то, что это первый раз, когда он об этом просит.

Пакт секретов – ее фишка с Яойорозу и Фуюми. Шото даже сам не знает, каким образом оказался окружен компанией фееричных женщин в своей жизни, но они все почему-то начали работать вместе с ним одновременно. Очако объединилась с Яойорозу, открывая свою фирму, и они пригласили Шото как второго клиента. Фуюми помогала в свободное время на первых парах. Теперь она входит в совет спонсоров агентства и иногда помогает с бумажной работой Урараки и заходит навещать Шото.

Пакт был изобретен в те ранние времена, когда Очако приходилось идти на странные вещи, чтобы выбиться на поверхность среди других агентов с устоявшейся репутацией. Пакт позволяет делиться любой информацией в узком кругу, и никто никогда не использует ее. Шото никогда сам не активировал его, но оказывался негласно в него включен, и уважает его сильнее федерального закона.

Яойорозу рассказала о своих страхах во второй год их общей работы, и Очако спросила, хочет ли она изменить курс, по которому движется ее геройский имидж. Яойорозу запретила ей вносить изменения, сказав, что выговориться поможет намного лучше, чем бежать от иррационального страха.

А потом она вместе с Очако засудила самый крупный новостной портал страны за обнаженку, которую они получили во время съемки спасательной операции. Она лишила страха не только себя, но и множество девушек в геройской индустрии, создав судебный прецедент.

Иногда выговориться может помочь. И даже если мысли Тодороки не настолько важны и глубоки, он все еще человек. Он сидит в квартире своей лучшей подруги, пуская ее с ножницами настолько близко к своим ушам, и это был тяжелый день. Он заслужил выговориться.

– В тот момент я понял, что я с ней сработаюсь. Я лично хочу ее себе, и поэтому я хочу, чтобы ты выучила ее в мою команду.

– Ничего себе, – мычит Очако, и он слышит эту сладкую зубастую улыбку. Урарака улыбается нежнее всех, кого Тодороки встречал. Сейчас она делает это намного реже, когда они на людях. – И мне не придется ставить тебя перед фактом. Ты можешь сам их выбирать, оказывается. Дети так быстро растут, – она наигранно всхлипывает.

Но это не вся правда.

Мир потерял первоклассного диспетчера, когда ты решил уйти.

– Я увидел в ней Мидорию, – признает Тодороки, и-

Ничего не происходит.

Урарака молчит, дает ему время сказать больше. Когда этого не происходит, Шото поднимает голову и бросает взгляд в зеркало.

Девушка стоит над ним в своей черной майке, упаковка краски у ее рта. Она отрывает кончик зубами и начинает смешивать эмульсию ядреного красного цвета.

– Я очень рада, что вы сработались, – говорит Очако выверенным голосом, и она знает. Она видит его насквозь, и поэтому она осторожна там, где Тодороки проявляет уязвимость. Он не привык ощущать подобное, не то что им делиться, и он по-настоящему любит Урараку в этот момент.

– Я никогда такого не чувствовал, – говорит он, продолжая смотреть на отражение ее лба в зеркале ее ванной. – Мне хочется показать ему все свои награды из старшей школы, убить для него кого-то и задушить себя. Все одновременно и с невероятной интенсивностью. Каждую секунду, что я его вижу.

И он видит ее – ухмылку, пробившуюся через стоическое лицо Очако. Он знает, что она не смеется с него, и в этот момент ему до смерти хочется улыбнуться вместе с ней.

– Это в рамках пакта, – добавляет он. – Но можешь смело смеяться.

– Нет, – тут же говорит девушка. – Я бы ни за что не смеялась над тобой из-за такого. Я просто... – она отставляет контейнер с готовой смесью и встречается с ним взглядом через зеркало. – Я очень рада, что ты хоть раз это почувствовал. Ты выглядишь намного живее в последнее время.

Тодороки кивает с тихим хмыканьем. Это первый его такой разговор. В жизни.

Что вообще отвечают на подобное в свою сторону? Он должен воспринять это как комплимент?

– А теперь мы закрываем эту тему и никогда больше о ней не говорим, – бурчит он, взмахивая рукой в сторону своего уха в жесте «начинай уже с этим».

– О, мы определенно говорим об этом снова, – полноценно улыбается Очако, пока натягивает черные силиконовые перчатки.

Это одна из немногих вещей, которые искренне бесят Тодороки в геройской индустрии уже очень долгое время. Его волосы уже давно потеряли насыщенные четкие цвета. Там, где раньше была почти идеально разделенная на два шевелюра из белого и красного, теперь пробивается блеклая седина.

Долгие годы стресса, физического истощения и работы на износ делают такое с твоим телом. Оно начинает стареть.

Но из-за того, что Тодороки прославился в молодости именно с этим фирменным видом и его волосы стали его отличительной чертой среди широкой публики, он не может позволить своему истинному цвету показаться.

Будь его воля, он бы сбрил эти выдохшиеся от краски остатки волос и позволил дикой снежной седине отрасти, как ей вздумается. Он бы выглядел как нормальный сын на фотках с матерью. Но нет. Его маркетинговая команда определила, что его бренд все еще находится в зоне роста, и ребрендинг до того, как бренд достигнет зрелости, это практически рекламное самоубийство. На заседаниях с этими людьми Шото еле сдерживается, чтобы не упомянуть классическое.

Поэтому он снова и снова приходит к Очако с упаковкой краски и позволяет ей колдовать.

– Ты меняешься на глазах, жду не дождусь услышать о твоих новых успехах, – продолжает Очако немного издевательским голосом, потому что она любит толкать Тодороки дальше его зоны комфорта и смотреть, как его накрывает. – Уже предвкушаю день, когда ты согласишься поучаствовать в фестивале.

Непроизвольный фырк вырывается из Тодороки.

– Только через мой труп, – выдыхает он, чувствуя, как холодная паста расползается по его скальпу. Очако набила руку до уровня профи, но это не значит, что Шото привык к этому ощущению. – Скорее океаны высохнут. Или Бакуго согласится.

Он слышит ее приглушенный смех, и она на секунду убирает руки от его головы, потому что они трясутся. Он продолжает:

– Нет, я серьезно. У него хотя бы есть какие таланты показать. Он умеет на фортепьяно играть, ты знала?

Очако издает неописуемый низкий звук, и Тодороки моментально знает, что совершил ошибку.

– И я бы имела его на этом фортепьяно часами без перерыва, пока он не попросил пощады. В стиле «Красотки», – говорит Очако, и Тодороки боится даже поднимать глаза на ее отражение. Почему он чувствует себя на грани самовоспламенения, когда краснеть должна она?

– Я считаю эти два предложения персональной атакой. Я подам в суд за нападение.

– Слабак, – улыбается девушка без капли стыда, и вот поэтому Тодороки так и не в курсе, что между этими двумя все-таки происходит. Он слишком боится, что может услышать, если наконец спросит.

Телефон Очако на кварцевой поверхности у раковины начинает вибрировать словно по команде. Шото видит фотку контакта и почти закатывает глаза. Урарака облокачивается бедром на столешницу и бросает веселый взгляд на телефон.

– Ты посмотри, какая реакция, – она переводит эти сияющие глаза на Тодороки и прикладывает палец к губам. – Тебя здесь нет, понял?

– Нет, не подвергай меня этом-

Очако бьет по кнопке «принять вызов» и ставит на громкую связь несмотря на мольбы. Девушка оставляет телефон у раковины и возвращается за спину Шото, чтобы закончить с покраской его затылка.

– Доброе утро, тыковка, – говорит она преувеличенно сладким голосом в сторону мобильника, и они оба слушают тишину мучительные пять секунд. На часах шесть вечера. Шото надеется, что Бакуго сбросит сразу же.

Но после оглушающей паузы:

– Ты там чернил от принтера нанюхалась?

Тодороки замечает острую ухмылку Очако в зеркале.

– У меня сегодня особенно хорошее настроение, – говорит она, – поэтому выкладывай, чего звонишь, пока я не перешла на клички поинтереснее.

– Я должен быть напуган?

Это либо вызов, либо флирт. Зная Бакуго, ему неизвестна разница.

О, как бы Тодороки хотел закровоточить из двух ушей одновременно прямо сейчас.

– Я въезжаю в город, буду через десять минут, – продолжает Бакуго в своей «сразу к делу» манере, и руки Очако застывают.

– Будешь... где? – спрашивает она, и Шото по лицу видит, что она уже знает ответ. Тишина снова иронично натягивается, но на этот раз Тодороки сам чувствует напряжение.

Он не готов столкнуться с Бакуго в свой выходной. Особенно с пятнами от краски на висках.

– Ты издеваешься надо мной сейчас? – спрашивает Бакуго тихим голосом, и Тодороки почти его жалко в этот момент. Почти. Себя ему жалко больше.

Очако снова смотрит в сторону телефона, сверяет время, а затем с решительной хваткой возвращается к Шото и начинает ловко перебирать его пряди уверенными пальцами.

– Я не забыла, Катсу. Ежедневник остался в офисе, и я не уследила за временем. Поэтому я сейчас не собрана. Можешь дать мне... минут сорок?

Ответом служит неопределенный хрип, а движения Очако посылают мурашки за уши и вниз по затылку Шото. Это пересечение стимуляций порождает страннейший, сбивающий с толку опыт. Если его мозг начнет ассоциировать голос Бакуго с касаниями за ушами, он спрыгнет с моста без нотариально заверенного завещания.

Урарака ускоряется, и ее движения становятся более сфокусированными, и так Тодороки знает, что она чувствует себя хуже, чем звучит. Это немного мило, как она способна предвкушать время, проведенное вместе с грязнейшим ртом рейтинга героев, когда Тодороки может только готовиться к нему, как к подступающей судороге.

– Спасибо, Катсуки. С меня ужин, – бросает она.

– Хрена с два ты будешь платить, – тут же отрезает он, и Шото хмурится на телефон девушки.

– Ты хочешь со мной спорить сейчас? – вздыхает Урарака, и Бакуго отвечает как-то слишком энергично.

– На кой черт спорить, если я в любом случае выиграю?

– Ты и в прошлый раз так говорил, – улыбается Очако. Бакуго снова замолкает.

Ты не хочешь знать, что было в прошлый раз. Ты не хочешь, не смей, ты не-

– Заткнись, а? – гавкает Бакуго, и Очако запрокидывает голову, чтобы проржаться. У Тодороки ощущение, что он снова в школьной столовке и сел за стол уже к концу тупого анекдота. – Сорок минут?

– Да, ровно сорок, – кивает Очако. – Что, думаешь, лучше надеть?

– Мне похуй, в чем ты, – отвечает Бакуго, и эта фраза может иметь два значения в этом контексте. Тодороки знает Бакуго достаточно, чтобы даже он уловил, что это второй вариант. «Мне все равно, в чем ты будешь, если это будешь ты», – и прямо сейчас даже эта формулировка слишком сентиментальная и вызвала бы рвотный рефлекс у человека с меньшей подготовкой.

Бакуго, оказывается, такая тряпка.

Он меняет свое решение еще до того, как Очако успеет ответить:

– На улице дубак пиздецкий. Надень самое теплое, что есть. Никаких, блять, платьев.

И вот, когда тебе кажется, что Катсуки не может быть хуже… он оказывается способным на проявление заботы. Мерзость какая. 

И конечно же, Очако надевает платье. Тодороки сидит с пакетом на башке, ожидая звонка таймера, когда она присоединяется к нему на кухне и показательно кружится.

Это облегающее платье мелкой вязки медного цвета. По длине доходит до середины бедра, где с подолом встречаются шерстяные темные гольфы, оставляя открытой сантиметровую полоску кожи. Шото поощряет бунтовой жест, но он точно знает, с какой целью она бунтует, и вот об этом думать совершенно не хочется.

– Веди себя хорошо и никакого телевизора допоздна! – улыбается Урарака, набрасывая на плечи длинную куртку, прикрывая всю красоту обманчивым камуфляжем. Тодороки, выглядя как сидящий на ее шее вылетевший из шараги брат-наркоман в своей футболке с порванным воротом, мокрым пакетом на голове, коробком сока в руке и торчащей между зубами трубочкой, посылает ей невпечатленный взгляд. Она подмигивает ему и выбегает ровно через тридцать девять минут после звонка Бакуго.

Шото лениво переводит взгляд к окну ее кухни, чтобы увидеть стоящего под подъездом Катсуки. Что-то в его осанке кардинально изменилось с последнего раза, когда Шото его видел. То ли отсутствие веса его формы на плечах, то ли нечто иное.

Урарака выскакивает наружу и подбегает к нему с энтузиазмом девочки, которую Шото встретил на первом курсе. Она останавливается перед Катсуки и смотрит на него снизу вверх, пока сам Бакуго незаметно немного выпрямляет спину, что является грубым нарушением его характеристики персонажа. На секунду Шото хочет протереть глаза и удостовериться, что ему кажется, потому что Бакуго физически не способен на прямую осанку.

Но они оба стоят и о чем-то говорят, руки Очако держат сумку, а Бакуго держит свои в карманах. Девушка смеется над чем-то, и Шото видит, как глаза Катсуки на момент ускользают от ее лица в эмоции, которая на человеческом лице была бы смущением. Бакуго коротко кивает в сторону, и оба стартуют свое медленное движение вдоль улицы, как два школьника на первом свидании, и Шото не знает, что ощущает по поводу всего этого эпизода.

Кстати, пора смывать краску и заснуть на чужом диване, как будто ему даже капельку не завидно.

Тодороки выныривает после предпоследней километровки на сегодня. Воздух врывается в горло  и легкие острой свежестью с привкусом хлорки. Свет ослепляет глаза на одну секунду, прежде чем глаза замечают движение сбоку. Изуку сидит у бортика и машет ему. Шото вынимает руку из воды и неловко машет в ответ.

До него доходит, что Изуку ждет его, а не кого-то другого, с постыдной задержкой. Он жестом показывает, что ему остался еще один подход, и Мидория кивает.

Он подплывает к боковому бортику после, и экран планшета сразу же прилетает в его лицо.

– Выбери цвет и оттенок, пожалуйста, – тарахтит Изуку, и тут же продолжает при виде озадаченного лица. – Маркетинговая команда обновляет твой мудборд, и нам нужно знать новый цвет формы до девяти вечера. Какой тебе нравится?

Раньше Тодороки не особо спрашивали о его форме. Только на первом году в Юэй, когда он принимал много тупых непрактичных решений с задранным носом, считая себя самым прагматичным человеком на планете.

–  Синий? – выдыхает он, облокачиваясь на борт локтями и смотря на сухого, полностью одетого Изуку снизу вверх. – И еще черный.

Изуку кивает, поворачивает планшет к себе и клацает по экрану пару раз, прежде чем повернуть его обратно. Перед Шото оказывается набор из нескольких прямоугольников, заполненных полосками разных оттенков: в каждом присутствует вариация синего или черного.

– Хорошо, у нас есть вот такие палитры. Все подобраны уже с учетом нового костюма и твоего цветотипа, так что все будут тебе идти, – он улыбается с неожиданной скромностью. – Это последний выбор на сегодня, и я отстану.

Предположение, что меня утомляет выбирать квадратики с цветами, должно быть оскорбительным – думает Шото. Но что его заботит еще больше, так это предположение Изуку, что он может надоесть Тодороки.

Но не то чтобы он способен выразить хоть одну из этих мыслей вслух.

Он рассматривает палитры и выбирает самую контрастную, состоящую из синего и очень специфического металлического оттенка, который притягивает его глаза. Изуку кивает и прямо там, сложив ноги накрест на мокром бортике частного бассейна, печатает имейл своей команде подчиненных с обновлениями от Тодороки. Уши Шото немного шумят от перепада давлений, и его окружают звуки воды и клацанье сенсорной клавиатуры под пальцами Изуку.

– Хорошо поплавал? – спрашивает Мидория, не отрывая глаз от экрана, и Шото возвращает взгляд к нему. Он никогда не замечает, во что одеты другие люди. Ну, кроме тех случаев, когда Урарака намеренно одевается с целью вызвать у Бакуго кровь носом. Это всегда забавно. На Мидории сегодня рубашка темно-серого цвета и черные брюки. Вся его фигура выглядит солиднее и старше в темных цветах.

– Да, – отвечает Тодороки без малейшего понятия, как схватиться за этот вопрос и развить из него разговор, чтобы Изуку не подумал, что он скучный собеседник, и не уходил как можно дольше. Иногда просто не дано, даже если очень хочется. Изуку кивает.

– Хорошо.

Он заканчивает имейл, рассылает уведомление команде, отмечает что-то в календаре и отключает планшет со вздохом. Поднимает глаза на Шото.

– Я тут подумал… Ты можешь сказать мне заткнуться сейчас. Я полностью понимаю, что у тебя был тяжелый длинный день, и меня слишком много, и ты устал, и-

– Мидория.

– И у меня постоянно какие-то новые идеи, и я сам говорил, что нужно определиться с курсом и придерживаться его, и я все еще так думаю, но я просто не могу се-

– Мидория.

– И эта фраза, она не вылезает у меня из головы, и я не могу просто ее игнорировать, не вылив куда-то, и да, ты прав, для такого люди заводят дневники, но мне не помогает! Черт, может, мне к терапевту записаться, это уже за-

– Изуку!

Мидория заикается и опускает глаза на его лицо. Шото не может просто взять и сдержать улыбку.

– Дыши. Пожалуйста.

Изуку открывает рот, закрывает. А затем отражает его выражение: мягкая вечерняя улыбка, как закатные лучи на щеках.

– Дышать каждый дурак может.

Шото не отвечает. Урарака могла бы придумать что-то остроумное в ту же секунду, но Шото так не умеет. Да и его цель не в этом.

– О чем ты думал?

– А. Да, – Изуку моргает и чешет затылок, возвращаясь к своим мыслям. – Помнишь, что сказала та студентка в Юэй? Про старые приемы?

– Ты тоже думаешь, что я недостаточно молодежный? – пытается пошутить Шото, но, видимо, его гримаса недостаточно саркастическая, и руки Изуку взлетают в панике.

– Нет-нет! Все совсем не так! Она просто натолкнула меня на новую тропу мыслей о твоем имидже.

Шото очень хочет сказать, что пошутил, но это сделает разговор еще более неловким. Он вздыхает и напрягает руки, чтобы подтянуться из воды и сесть рядом. Изуку двигается на пару сантиметров, наблюдая за медленными движениями. Он почему-то смотрит на руки Тодороки. Пристально.

– У тебя бывают мысли, не касающиеся моего имиджа? Хоть иногда? – с неуверенной улыбкой спрашивает Тодороки, и Изуку коротко довольно фыркает.

– Если ты так спрашиваешь, думаю ли я о тебе перед сном, то да. Каждую ночь, – он улыбается, и любой другой на его месте подмигнул бы, но Изуку этого не делает. Что-то сжимается в животе Тодороки от его слов, улыбки и того, как их голоса путешествуют по стенам пустого бассейна и скользят по воде туманными призраками гласных.  

– Я понял, какая тебе подходит ниша, – продолжает Изуку, очень гордый тем, что собирается рассказать. – Это просто идея, но я не могу перестать о ней думать.

– Я слушаю, – подтверждает Шото, пока Изуку снова не углубился в один из своих монологов. Мидория смотрит на него краем глаза, кивает и переводит взгляд на софиты под потолком. На улице уже стемнело.

– Знаешь, почему Всемогущий стал универсальным символом мира в таком молодом возрасте и набрал такую широкую популярность?

– Потому что он был бешеным одержимым подростком, который отказывался сдаваться, пока его не признали? Потому что у него характер лабрадора-спасателя? Он взял избирательный комитет в заложники и обнимал их своими громадными ручищами, пока они не отдали ему первое место в рейтинге?

Да, он украл две из трех фраз у Очако, но смеющемуся Изуку знать об этом не обязательно.

– Все очень правдоподобные сценарии, – кивает Изуку, пытаясь вернуть себе серьезное лицо, но у него не получается. – Но это внутренние теории, которые мы выдвигаем как знающие его лично люди.

– Это практически факты, – бурчит Тодороки.

– Практически. – Изуку кивает. – Геройский маркетинг изучает Всемогущего так же, как классический маркетинг препарирует Эппл. На первом же курсе, очень затянуто и доводя до тошноты две трети учащихся, – Тодороки угукает. Изуку продолжает. – Они рассматривают это как условия рынка, сложившиеся в тот самый момент, когда Всемогущий вышел на рынок труда. Мы не помним это время, но наши родители помнят. Тогда с регулировкой причуд все еще было очень плохо: они все еще были пугающей новинкой. Классификация причуд была еще в разработке, поэтому их регистрировали рандомно, не причисляя к классам. Плюс скачок в преступности. Можешь представить, какой бардак происходил.

Шото кивает. Он никогда не говорил с родителями о прошлом, об их воспоминаниях. Он почти уверен, что отец в то время все еще не определился, где он отличится лучше всего: в геройстве или злодействе. Для него это было время расцвета.

– Портрет типичного жителя на тот момент очень простой: их болями была экономическая и политическая нестабильность, высокий уровень криминала, чувство незащищенности и неопределенность. Основными нуждами потребителей были стабильность и простота.

– И в этот мир выпустился Всемогущий, – продолжает Тодороки, воспоминания о какой-то паре возникают у него в меж ушей. Он подозревает, что они проходили что-то об этом, но ему было плевать. Изуку кивает.

– Молодой герой с простейшей для понимания причудой в мире. Физическое усиление и невиданное упрямство. До того, как прозвать его Всемогущим, люди всерьез пытались называть его скалой, – Тодороки прыскает, и Изуку самодовольно оглядывает его. – Пока не появился Скала, которого мы знаем. Но ты понимаешь, о чем я? Нюансные причуды с несколькими уровнями были слишком сложными, и публика отвергала их, потому что намного сложнее доверять тому, чего не понимаешь. Всемогущему повезло иметь причуду, на которую был наибольший спрос у современников. Нет, я не отрицаю, что он выдающийся герой: если бы он грамотно не воспользовался этими обстоятельствами, он бы не был в той позиции, где мы его видим сейчас, но все же. Все дело в нише.

– Ага, – подтверждает Шото как идиот. – И я к этому отношусь?..

– Ты не видишь? – спрашивает Изуку, сверкая глазами. – Ты подходишь под то же описание. Ты можешь занять нишу Всемогущего.

На секунду мозг Тодороки замыкает. Ладно, на две. Может, три.

Чего?

– Сейчас другие условия, и да, идет расцвет постмодернизма и моды на экстравагантные и мультислойные причуды. Но ниша Всемогущего все еще устойчива, поскольку теперь еще и несет в себе большую долю ностальгии. Всемогущий теперь не просто символ мира: он реликвия золотых времен и напоминание об «эпохе спокойствия». Ты же вписываешься в это как никто другой. Твоя причуда понятная даже ребенку. Твой нрав далек от взрывного: ты самый стабильный герой, которого я встречал. Плюс ты учился у Всемогущего, понимаешь? У тебя есть все предпосылки, чтобы заменить и превзойти Всемогущего в его категории!

Шото продолжает пялиться вперед невидящим взглядом. Изуку продолжает говорить, не замечая.

– И это наш способ отделаться от Шинсо как конкурента! Да, его амплуа и поведение многим напоминает твое, но его причуда недостаточно прямолинейная, чтобы равняться с тобой. Бакуго слишком непредсказуемый поведенчески, чтобы быть хотя бы в километре от зоны квалификации. Многие другие герои рейтинга не дотягивают чисто по силе и физическим характеристикам. Яойорозу – и я знаю, что вы друзья, но мы здесь профи, и я работаю на тебя – имеет историю судебных процессов. Хоть она и выиграла, очень много консервативных людей смотрят на нее как на «экстремальную либералку», и я считаю это комплиментом, но не все-

Он поворачивается и наконец замечает застывшую фигуру Тодороки. Звонкая речь прерывается, и Шото чувствует, как на него накатывает оцепенение.

Он давно не ощущал его в такой степени. В последний раз, когда его захватило это неопределенное чувство, он перелил его в гнев и заморозил целый стадион. Но это явно не злость. От злости пальцы так не дрожат.

– Шото? Ты в порядке?

Он сомневается, что он в порядке.

– Шото?

Он бы хотел сказать Изуку, что все нормально, чтобы он не переживал. Почему-то его рот остается открытым, а веки просто не могут моргнуть. Его тело застыло и отказывается слушаться.

А затем пальцы касаются его челюсти, чтобы повернуть голову в сторону, и легкие с хлопком старого станка приходят в работу. Воздух снова наливает дыхательные пути, как вода пущенная по иссохшим трубам. Тодороки громко вдыхает через рот. Изуку держит его челюсть двумя пальцами и изучает его лицо.

– Смотри на меня, – инструктирует он, и это самая простая вещь в мире, когда ее говорит Изуку и когда ты физически не способен моргнуть.

Его кожа горит в месте, где чужое тело соприкасается с его. Еле-еле, как будто он создан из  хрупкой материи: нежные клетки и ломкие волокна живой ткани.

– Сколько пальцев я показываю? – спрашивает Изуку, поднимая четыре пальца перед глазами Тодороки.

– Э, – хрип в ответ, и Мидория встряхивает рукой с улыбкой.

– Согласен, трудный вопрос. – Он в такой момент еще и шутит? – Сколько пальцев я показываю? – снова пробует он, и пальцы исчезли с лица Шото. Он очень хочет вернуть их обратно.

– Один.

– Замечательно. Теперь следи за ним.

Мидория водит пальцем в воздухе, и глаза Шото повинуются. Он медленно переводит палец вниз и вверх, по сторонам и по диагонали. Движения плавные, почти ритмичные.

– Какого цвета дверь за моей спиной? – спрашивает Изуку тихим голосом. – Можешь посмотреть туда.

– Белый, – отвечает Шото и возвращает взгляд на руку Изуку. Он видит его улыбку в периферии.

– Молодец, – шепчет Изуку, и Шото хочет взвыть. – Какого цвета пуговица на моем воротнике?

– Черная.

– Замечательно. Сколько в этом бассейне дорожек?

Шото знает ответ, но пересчитывает на всякий случай.

– Девять.

– Хорошая работа, – улыбается Изуку, и Шото замечает, что его дыхание устаканилось. Он моргает.

А затем Изуку убирает все еще мокрые волосы с его лба.

– Лучше?

И из Тодороки вырывается звук через сжатые зубы, а его нелепая голова сама подается вслед за рукой, когда Изуку пытается ее отнять. Шото боится открыть глаза. Он не сможет объяснить, что с ним происходит. Что его тело всегда было жадным к прикосновениям, и он, несмотря на свой характер, с самого рождения был очень тактильным. Что каждый год, когда его гигиенистка измеряет его пульс двумя пальцами на запястье перед началом приема, его душа вылетает из тела на долгие часы. Что пять секунд прикосновения сухих пальцев к его мокрому лбу по ощущениям равны физическому исцелению.

Он открывает глаза и встречает взгляд Мидории. И в этом вся прелесть: Изуку читает его с первого рукопожатия.

– Хорошо, – еле слышно, и рука опускается к его плечу. Пальцы проходятся по руке до предплечья и обратно, как прикосновение пера. Изуку не отводит взгляда. – Это что-то, что я сказал?

– Это…

Он мог бы и в этот раз выпустить все в гнев и высвободить тысячи джоулей энергии и прокричаться, избить получившуюся глыбу льда на осколки. Но Тодороки очень сомневается, что это привело бы его туда же, где он находится сейчас.

Пальцы Изуку перемещаются к его лопаткам. Медленно, давая достаточно времени, чтобы Шото увернулся, если ему некомфортно. Приземляются на его первый позвонок и нежно спускаются вниз, один за одним, словно пересчитывая их. Тело Тодороки расцветает. Спустя минуту его голос вливается обратно в горло.

– Всемогущий, – хрипит он, опуская глаза. – Меня растили с единственной целью – превзойти его. Мой отец был одержим этой идеей. Все мое воспитание и сноровка от рождения и до поступления…

Это чувство давно затихло в нем. Эта смесь презрения, беспомощности и несправедливости давно уже не дергала его струны так сильно, как в доме, где он был рожден. Но эти слова Изуку почему-то заставили этот ядовитый коктейль проснуться и выплеснуться по всему телу.

Господи, как же это жалко.

– Это все глупости, я… – Шото пытается отвернуться, но рука на его спине все еще перебирает позвонки, как бусины на четках: вниз и вверх, и снова вниз.

– Прости меня.

– Что? Нет, это не т-

– Я сказал неправильную вещь, которая задела тебя лично. Мое поведение неприемлемо, и я прошу тебя извинить меня за него, – повторяет Изуку тверже, и выдох Шото ощущается как белый флаг. Он больше роняет голову, чем кивает.

– Хорошо. Я тебя прощаю.

– Я больше никогда не упомяну эту тему и не заставляю тебя делать то, что не делает тебя счастливым, – какой интересный выбор слова. Счастье. – Только скажи – и я сейчас же сверну всю кампанию, и мы выйдем из гонки или найдем новое направление.

– Реклама йогуртов? – пытается пошутить Тодороки, желая любой ценой отвлечь внимание от своего эпизода. Изуку коротко выдыхает через нос, и улыбка сочится в его голосе, свежая, как цитрусовый сок между зубами.

– Назови мне что угодно, и к утру оно будет носить твое имя.

Изуку имеет эти взаимоотношения со словами. Он умеет управлять ими как никто другой, создавая и разрушая целые миры в паре предложений. Иногда они подводят его и выливаются все одновременно, несуразно, но в те моменты, когда Изуку сконцентрирован и видит ясно…

Шото думает, что позволил бы ему себя разрушить.

Они сидят и наблюдают за еле заметными движениями воды, за бликами солнечных зайчиков на стенах в отсутствии солнца. Шото умирает от усталости, но не хочет, чтобы этот вечер заканчивался.

– Что бы ты придумал? – спрашивает он, лишь бы Изуку говорил еще.

– Вариантов множество. Мы могли бы присоединить тебя к элитному спасательному отряду и продвигать вас вместе. Вроде Большой Тройки. Не делай это лицо, я знаю, что тебе это не нравится, и поэтому мы отмели этот сценарий сразу же.

– Правильно.

– Спасибо за подтверждение, что я не полный идиот. Всегда приятно знать.

Шото улыбается.

– Еще есть унылый вариант полностью сменить тебе имидж, но для этого нужен катализатор, и нам пришлось бы инсценировать какое-то событие вроде нервного срыва, травмы или чего-то вроде. Мы бы полностью изменили твой внешний вид, форму, номенклатуру твоих заказов и все прочее. Но для этого требуется изменение и в твоем поведении, тщательно курируемое, и мы не хотим подвергать тебя этому, – Изуку отвлеченно стучит по его косточкам в размышлениях и хихикает, вспомнив что-то. – Кстати о катализаторах. Самый смешной вариант это драматическое заезженное раскрытие личной жизни. Найти тебе пару то есть. Потому что никто не может устоять перед сплетнями о личной жизни известной фигуры.

– И это смешно?

– Заставить весь мир поверить, что Тодороки Шото способен любить? О, уморительно.  Учитывая твою текущую репутацию, это очень сложная задача. Не в обиду тебе, но я читал отчет по итогам маркетингового исследования, и весь раздел по общественному восприятию твоей персоны… – Изуку показательно свистит, и Шото очень хочется засмеяться. Он и не думал обижаться: он знает, как подает себя этому миру. – Но самой веселой частью было бы искать человека, который подошел бы на роль пары. Потому что, объективно размышляя, больше половины населения этого города с удовольствием бы бросились тебе на шею. Но вот найти такого человека, с которым тебя не замкнет на месте…

Изуку мечтательно вздыхает.

– Просто представь все эти кастинги, сколько встреч было бы в твоем календаре. Я бы сделал тебе расписание банальных свиданий точно по часам, а поддержка бы веселилась, подбирая вам сочетающиеся повседневные наряды. Тебе бы пришлось регулярно проводить время еще с кем-то кроме Каччана, – глаза Изуку загораются внезапным  озарением. – Кстати!

– Даже не думай, – перебивает его Тодороки, и Мидория заходится смехом, звонким, как монета, брошенная в хрустальный бокал.

– Так и представляю усердие на твоем лице, – вздыхает Изуку. – Ты знаешь, что у тебя на лбу вена вздувается, когда ты пытаешься поддержать светскую беседу? Все думали бы, что это твое влюбленное лицо. Я же говорю, уморительно.

Шото кивает и улыбается вместе с Изуку, пока они сидят бок о бок. Мидория трогает пальцами воду.

– Звучит кошмарно, – бурчит Тодороки.

– Знаю, ты был бы безутешен, – копирует его тон Изуку.

– Но я умею проводить время с людьми, – говорит Шото. Я умею любить. – Просто это должны быть правильные люди.

– Я это знаю, – отвечает Изуку. – И другие это знают. Урарака, Фуюми, Момо. Но мы работаем на публику, а публика только думает, что знает все.

– Если я… Когда-нибудь… – Шото не находит сил закончить мысль. Она слишком нелепая даже в его голове. – Мне нужно будет и об этом консультироваться с рекламщиками?

Конец фразы выходит каким-то грустным и тихим. Пальцы на его спине перешагивают вверх, не останавливаясь на затылке. Они прокрадываются дальше и мягко вплетаются в загривок. Короткие ногти проходятся по коже, и Шото готов сломаться пополам.

– Ты никому не должен. Ты можешь делать все, что захочешь, – говорит Изуку, уверенный и стабильный, каким Шото хотел бы быть. – И если захочешь, я буду здесь, и я обо всем позабочусь.

В наряд Тодороки для интервью вошло больше мыслей и расчета, чем он когда-либо думал за всю свою жизнь. Его дизайнеры и стилисты специально подбирали цвета и текстуры для идеального соединения небрежного и профессионального. Его ведущая дизайнерка Сеши назвала это «бизнес-кэжуал».

– Рубашка с чистыми прямыми стрелами, никакого галстука, две пуговицы расстегнуты, – диктует она, пока поправляет рубашку на его плечах. – Оттенок бразилин идеально подходит его цветотипу и добавляет изысканности, к которой не привыкли люди, видящие его в синем костюме. Темные брюки с черным поясом. Ни один из элементов не должен кричать о своей цене: все и так знают о социальном и финансовом статусе Шото. Весь лук проецирует непринужденную осознанную лаконичную роскошь, – Сеши поправляет очки, отступает на шаг и осматривает Тодороки с гордой улыбкой. Поворачивает голову в сторону и кивает третьему человеку в ее студии. – Все понятно?

Шото медленно поворачивает голову к молодому парню, строчащему каждое ее слово в блокнот. За последние две недели в его офисе оформили четверых интернов. Дизайн, финансовый отдел, маркетинг и диспетчерская. Оказалось, многие в штабе очень открыто относятся к обучению свежей крови и фонтанируют идеями. К Шото никогда так много не обращались в его же штабе.

Хоть убейте, он не помнит имени этого пацана. Помнит, что Сеши сама попросила его, и он не имеет образования в геройской сфере. Оказывается, в их офис годами приходят письма с просьбами взять молодых многообещающих сотрудников. Этого пацана посоветовала его начальница, на ателье которой мальчик пахал четыре года с тех пор, как вылетел из дизайнерской школы за неимением средств на продолжение обучения. По ее словам, это самый способный ее работник, с интересом к экзотическим тканям и материалам, который загибался там, пришивая в день по сотке молний на юбки-карандаши. Сеши подошла к Тодороки с распечатанным письмом дамы, посмотрела ему в глаза и сказала:

– Дорогой мой, мне нужен этот мальчик. Скоро я уйду на пенсию, и мою студию нужно передать в надежные руки из правильного места. Можешь нанимать в свои маркетинги и аналитики кого хочешь, но на моей территории будут только мои люди. Либо он, либо сам будешь шить свои трусы, понял?

Тодороки был согласен еще на «дорогой мой». Вот тебе и «наши двери всегда открыты».

И сейчас он смотрит на этого парня, на пацана без семейных денег, которые позволили бы ему потягаться за престижное место в индустрии, если бы не его настойчивая начальница, и он чувствует что-то.  Несправедливость, с которой он никогда лично не сталкивался, и ощущение, что хотя бы что-то он делает правильно.

Но запомнить имя? Хер там.

– Ты… Как ты тут устраиваешься? – неловко спрашивает он пацана, и тот моментально прерывает активное письмо. Руки отлетают по швам, и он практически складывается в поклон.

– Это самое замечательное место, и сенсей удивительная! Спасибо Вам за эту возможность!

– Да… не за что, – моргает Шото, потому что он по сути ничего не сделал лично для него.

Парень все еще кланяется, и он не улыбчивый тип. Но Сеши улыбается за них двоих. Студия дышит новым воздухом.

Шото смотрит в зеркало в кабинете Очако, и ее темная макушка еле выглядывает за его спиной. Он вздыхает и сгибает колени, опуская себя на десяток сантиметров. Довольный подбородок приземляется на его плечо сзади, и девушка улыбается его отражению.

– Выглядишь шикарно, – урчит Очако на ухо.

– Хочешь абсурдное признание?

Очако фыркает вместо фразы «Еще спрашиваешь».

– Я волнуюсь. Кажется, – бурчит Тодороки, и улыбка девушки смягчается на еле уловимую долю.

Почему-то именно сегодня до Тодороки дошло, что от него что-то зависит. От его выступления сегодня будет зависеть репутация этого места, будут зависеть люди. Его сотрудники, интерны, Очако. Изуку полагается на него.

Как ему разрушить эту индустрию изнутри, если Шото выступит как заикающийся идиот сегодня?

Он усмехается от мысли. Пальцы Очако мягко оборачиваются вокруг его запястья и сжимают его пальцы.

– Я скажу тебе вот что, – выдыхает девушка, пробегаясь глазами по его отражению от носков отполированных ботинок и до свежевыкрашенной макушки. – Полгода назад в твоих глазах не было бы ни доли страха, потому что тебе было все равно. Вот за того Шото я волновалась. Тобой я могу только гордиться.

Она сжимает его руку с неожиданной силой, способной переломать его пальцы, как кучку хвороста. Аналогично ее слова сжимают его горло.

– У тебя все получится, – говорит Очако со спокойной тихой уверенностью, и Шото ей верит.

Изуку ждет их на входе в главный офис, и все отрываются от работы, когда Шото с Очако выходят из ее кабинета. Томоко – их офис-менеджерка – подходит к ним и поднимает руку перед Шото.

– Удачи сегодня, – улыбается она, и до Тодороки еле доходит, что она ожидает от него «пять». Никто здесь раньше не ожидал от него «пять».

Весь офис застывает в тишине, пока он медленно не поднимает руку и не хлопает по ее ладони. А затем пространство взрывается звоном голосов.

– Порвите их там!

– Мы прикроем отсюда!

– Взорви им мозг!

– Надеемся на вас!

– Покажи им, что значит живая легенда!

Шторм из рукопожатий, «дай пять», протянутых кулаков и похлопываний по плечу сопровождает Тодороки до двери офиса. Среди волны лиц он улавливает Тоджи, сидящую в углу с пораженным лицом.

Эта девушка даже не подозревает, что это не обычный день в штабе Тодороки Шото. Отныне она будет думать, что это привычная атмосфера.

Всего лишь интервью, но все знают, как много оно значит. Все понимают, что от него зависит итог месяцев общей работы и будущее индустрии. Они творят историю сегодня, и впервые их энтузиазм поднимает Шото над землей.

И в конце этого живого коридора стоит Изуку, который все это начал. Они сделали это вместе, усилием сотни людей, но катализатором был Мидория. Идейный, эмоциональный, рисующий на стене маркером Мидория, заявивший, что Тодороки ни черта не стоит без этих людей.

А теперь благодаря им Тодороки Шото изменит общество, каким они его знают.

Он смотрит на Изуку, прижавшего свой планшет к груди, на его стеклянные глаза и еле сдерживаемые слезы радости и думает: он. 

Он и никто другой.  

Изуку ничего не говорит, когда весь офис провожает их двоих к лифту.

– Пока интервью не началось, у нас все еще есть право вето, – говорит Изуку на подъезде к студии. Шото поворачивается к нему с вопросительным хмыком. Мидория смотрит на свои колени. – Я все еще могу отправить им финальные коррекции и наложить вето на любую тему.

– Зачем? – искренне не понимает Шото. Мидория сделал все, что мог, чтобы подготовить его наилучшим образом. Он думает, что этого недостаточно?

– Твой отец, – шепчет Изуку. Моргает, прочищает горло и поднимает голову. – Это твое первое интервью за очень долгое время. Они обязательно спросят тебя про Старателя.

Шото моргает в ответ.

– Само собой спросят. Он моя семья.

– И я подумал-

– И я жил с ним семнадцать лет своей жизни, так что вопрос я переживу, – заканчивает Тодороки. Он понимает, что Изуку пытается сделать, и это отдается легким теплом посреди прохладного волнения по всей площади его кожи, но все еще не нужно. – Я могу справиться со старым идиотом. От этого меня оберегать не обязательно.

– Я знаю, – кивает Изуку в окно. – Но мне все еще жутко хочется.

Он не поворачивается и не смотрит ему в глаза, и Шото находит себя улыбающимся.

Студия напоминает Тодороки аквариум, и он в нем – главная рыба. Съемочная площадка трансляции представляет из себя поднятый над остальным зданием стеклянный цилиндр, из которого прекрасно видна собравшаяся внизу публика. Интервьюер – парень с кличкой Лу – чешет выкрашенный в зеленый затылок и улыбается.

– У тебя много поклонников, как оказалось.

Шото медленно проходится глазами по, кажется, сотням сливающихся голов и не отвечает.

Изуку стоит у третьей камеры, предназначенной для близкого ракурса на лице Шото. Если ему вдруг нужна поддержка, стоит только поднять глаза прямо и немного вправо.

Софиты светят неумолимо горячо и ярко. Кто-то выкрикивает обратный отчет до записи.  Шото держит прямую спину и бросает взгляд на Изуку.

Мидория подмигивает.

Началось.

– С самого начала хочу поблагодарить тебя за то, что согласился встретиться с нами сегодня, – начинает Лу, по команде переключившись на бодрый профессиональный тон. – Это большая честь.

Шото кивает и понятия не имеет, как ответить.

– Взаимно, – вылетает из его рта, и, честно, могло быть хуже. Лу улыбается, и почему-то Шото кажется, что он искренний.

Он начинает с предсказуемых вопросов, к которым Изуку натаскивал его две недели подряд. Один за другим, слова, которые Изуку конструировал с усердием и точностью, облаченные в голос и уверенность Шото, прокладывают уверенный маршрут беседы вперед.

– Я думаю, все уже слышали о возобновлении активности в твоей команде. Прилив новых сотрудников, новые инициативы, активная кампания к обновлению рейтинга в апреле. Список может продолжаться очень долго.

Шото кивает.

– Чем вызвана эта внезапная бурная деятельность?

Шото бросает взгляд на Изуку.

Этот ответ они прорабатывали очень долгое время, несколько раз переписывали, и ни один из вариантов не нравился Изуку. Он бесился на заднем сидении машины Тодороки, клацал кнопкой ручки о свой нахмуренный лоб. Было очень забавно.

– Понимаешь, это должны быть твои ответы. Да, я помогаю тебе их набросать, вылепить костяк этого разговора, но в сути все еще должен быть ты. И я не знаю, как бы ты ответил на этот вопрос. Как бы ты ответил? – Шото мычит и хлопает ресницами, и Мидория тихо взвывает, указывая на него ладонью. – Видишь? Что и требовалось доказать. Я не могу дать тебе официальное «я долгое время наблюдал несправедливости этого мира, и пришел мой черед что-то с этим делать». Позиция клоунская, и ее уже занял Киришима. – Неожиданность выбивает из Шото смешок, и Изуку смотрит на него с ухмылкой. – Но ему это идет, согласись.

– Да.

– Это совершенно не твой стиль. Правдивую версию? «Моя агентка заставила меня начать кампанию, наняла гиперактивного маркетолога, который практически поджег офис своими инициативами, и теперь я застрял с их выполнением»? Урарака меня четвертует. 

В общем, у них нет ответа на этот вопрос, каким бы простым он ни казался. Изуку сжимает губы и пожимает плечами, но вся его фигура спокойна. Нет дрожащих рук, напряженных плеч или натянутой струной спины. Он доверяет его решению в этот момент.

И в этом прелесть Изуку. Он контролирует процесс, но он не микроменеджер.

На одной из сессий их подготовки он сказал ему следующую вещь:

– Тебе не обязательно отвечать на все его вопросы истиной. Правда важна, но ты не обязан выкладывать все детали просто потому, что тебя спросили. Ты контролируешь нарратив здесь. Блин, ты себя видел? Ты контролируешь нарратив в каждом помещении, куда заходишь.

Изуку указал на него рукой сверху вниз, и Шото почти покраснел. Сейчас он вспоминает то чувство и еле заметно улыбается.

– Взросление, думаю, – говорит он, возвращаясь в текущий момент, в кресло перед Лу. – Некоторые события и знакомства дали мне понять, что продолжать сидеть в своем штабе и хмуро смотреть в окно больше не достаточно.

– Ты имеешь в виду свою кампанию?

Шото делает вдох и наклоняется к стакану с водой.

– Смотря что ты имеешь в виду под словом «кампания». Пиар-шаги, нацеленные на повышение моего места в рейтинге, имеют низший приоритет в моем штабе. Да, это важная часть нашей работы, но это все еще работа. Мои сотрудники горят нашей образовательной инициативой.

– Образовательная инициатива, – повторяет Лу, задумчиво копаясь в своих бумагах. Находит нужную страницу и прикусывает губу. – Это собирательный термин для открытия интернатур в твоем штабе, твоя заявка на открытие собственных курсов для молодых героев и-

– Финансовых курсов, – добавляет Шото. Лу смотрит на него, как олененок на фару, и до Тодороки начинает доходить эта динамика. У парня на кону стоит карьера. Он уже не начинающий, но в сравнении со стажем и именем Тодороки... Это самое важное интервью, которое он брал, и он волнуется. Шото пытается быть мягким, но понятия не имеет как. Его голос просто выходит более тихим и хриплым. – Если не проговаривать, что курсы нацелены на финансы, очень легко неправильно понять. Просто хотел уточнить. В ту же категорию мы неофициально вносим страховой фонд для выпускников, потому что он тоже нацелен на помощь студентам геройского курса.

– Ты абсолютно прав, это важная поправка, – кивает Лу, бежит по страницам обратно, и Шото видит, как загораются его глаза. – Это как раз то, о чем я очень хотел с тобой поговорить. С твоей стороны ожидаемо было бы открыть боевые тренинги или податься преподавать в Юэй, откуда ты сам выпустился, но ты пошел непредсказуемой дорогой. Почему финансы?

Бум. Вопрос на тысячу.

Шото даже не нужно смотреть на Изуку, но ему хочется. Мидория усмехается и кивает ему.

– Мне очень долгое время казалось, что мне чего-то не хватало в образовательной программе Юэй. Геройский факультет Академии предлагает исчерпывающий набор предметов, никто не может это оспорить. Но все же в каком-то смысле я чувствовал, что меня могли подготовить к работе в индустрии лучше. Я все никак не мог понять, что это, пока один из моих друзей – близкий друг среди героев – не попросил у меня в долг. Круглую сумму.

Это самый долгий период времени, который Шото говорил во время интервью без остановок. Он чувствует, как само помещение слушает его.

– Тогда я впервые столкнулся с проблемой, которую не замечал, будучи привилегированным наследником богатой семьи. Финансовая подушка моего отца защитила меня от того, с чем сталкиваются сотни выпускников каждый год.

Лу начинает писать заметки, не отводя от него впитывающих каждое движение глаз.

– Да, в Юэй мы изучали экономику и основы финансовых рынков. Но по какой-то причине нас не подготовили к тому, что геройская отрасль имеет собственную уникальную финансовую структуру. Налогообложение и политика страховых компаний поразительно отличаются от того, к чему привык среднестатистический гражданский, и это отравляет тысячи жизней. Большинство героев, не имеющих унаследованных ресурсов как я, десятилетиями работают себе в убыток. Считаясь самыми статусными личностями общества, они тонут в долгах. А люди со средствами, чтобы финансировать решение этой проблемы, с ней просто не сталкиваются.

Он смотрит Лу в глаза и надеется, что он понимает. Что остальные поймут.

– Я открыл курсы, нацеленные специфически на эти аспекты геройской индустрии. Мы нашли двоих преподавателей, спецов своего дела. Мы намерены принимать студентов из всех заведений, где преподается геройский курс. Нам не важен статус их заведения, потому что получить финансовое образование в наш век – не привилегия. Мы все должны знать свои права как в зале суда, так и в офисе страхового агента, когда тебе выдают твой начальный геройский полис, и ты понятия не имеешь, что значат эти проценты. По этой же причине мы запустили фонд, который уже со следующего года поможет покрывать страховые взносы пятидесяти нуждающимся выпускникам. Наша цель – дать этим молодым героям шанс думать о своем призвании, а не о своих долгах.

– Это заслуживает уважения. Я надеюсь, что эти инициативы продолжат расти и у вас получится помочь как можно большему количеству людей.

Шото кивает.

– Я полагаю, – Лу тихо прокашливается и поднимает извиняющийся взгляд на Тодороки, – что для начала действий такого масштаба нужно провести немалое такое исследование.

– Да, моя команда опиралась на работы Изуку Мидории. Он потратил годы жизни на изучение особенностей индустрии и ее социально-экономических закономерностей, прежде чем прийти в мой офис со своими идеями. Мы лишь надстроили на созданной ним основе.

– Изуку Мидория? Ваш новый глава рекламного подразделения? Он курирует твою кампанию по повышению рейтинга. Мы несколько раз беседовали с ним в подготовке к этому интервью. Очень умный и приятный человек, – Лу кивает немного в сторону, и только присутствующие узнают это как его признание Изуку в помещении. Он не может повернуться и сказать ему это лично, но выражает уважение.

– Изуку восхитительный, – говорит Шото, не ожидая от самого себя. – Он – как новый глава моего маркетингового отдела – стоит за всем, что мы сегодня обсуждаем, наравне с Очако Ураракой и людьми из моего главного офиса. Без них эти проекты не вышли бы из стадии зарождения. Я сам  не слишком известен своим… энтузиазмом.

Лу удивленно смеется, пойманный врасплох попыткой Шото пошутить.

– Но да, отвечая на твой изначальный вопрос: мы провели несколько этапов исследования до запуска, хоть они и заняли меньше времени, благодаря щедрости Мидории.

– Спасибо, – шепчет Лу. Шото даже не кивает: он проявил базовое уважение к человеку и его работе. Лу прочищает горло и продолжает. – Возвращаясь к корню ваших инициатив: учитывая, что вы изучили текущее положение дел в геройской сфере и решили, что необходимы меры больше того, что другие делали ранее, нашли ли вы возможные истоки этих проблем?

– Проблем?

– Другая система налогов, жесткие условия страховых, недостаток образования, – читает Лу из своих заметок. Тодороки кивает.

– Я не имею права говорить за всю отрасль, но мой офис в своей работе пришел к выводу, что всему виной недостаток контроля этапов цикла развития индустрии.

– Цикл развития?

Шото отпивает воды, делая паузу, и смотрит на Изуку. Тот шуточно смахивает пыль с плеч и указывает на него пальцем с улыбкой. Тодороки хочется расплыться в лыбе как влюбленному подростку.

Мидория научил его этому. Точнее объяснил то, что Шото уже и так делал.

– У тебя есть одна привычка, которая может раздражать некоторых, но-

– Я кого-то раздражаю? – спрашивает Шото, хотя раньше его  это не заботило . Что-то происходит, когда это упоминает именно Изуку. Парень отмахивается.

– Но она идеальна для интервью и убедительных публичных выступлений. Ты не объясняешь сложные вещи, как только их упоминаешь. При разговоре с тобой, когда ты что-то рассказываешь, существует девяностопроцентная вероятность, что придется задавать уточняющие вопросы, потому что сам ты не расшифровываешь сложные понятия, которые упоминаешь. Но знаешь, в чем прелесть? Это показывает, что ты не недооцениваешь собеседника. Ты ожидаешь от людей, с которыми говоришь, высокого уровня знаний, не смотря на то, кем они являются. Публика это любит: она не хочет, чтобы ты предполагал, что она глупая. Поэтому я хочу, чтобы ты продолжал это делать. Позволь интервьюеру задавать уточняющие вопросы. Публика почувствует себя умной и под контролем. Они тебя полюбят.

– Любая новая отрасль проходит через уникальный путь становления, но все они переживают схожие этапы цикла жизни. Зарождение, развитие, зрелость и упадок.

– Как в экономике.

– Именно. Это, в принципе, и есть экономическая теория. Несложно понять, что геройская индустрия – будучи настолько молодой, что все еще живы люди из поколения, которое застало жизнь без причуд – находится в начале своего цикла. Мы определили, что мы находимся в конце стадии зарождения и на пороге развития. Многие явления все еще новые, но мы уже активно пытаемся структурировать их и создавать меры контроля внутри индустрии.

– Контроль это как раз налоговая политика.

– Да.

– И что это значит?

– Что все законы, по которым живут взрослые дядьки и тетьки, были написаны буквально на коленках, как домашка за пять минут до начала пары, – усмехнулся Мидория.

– Это значит, что законы, по которым мы живем, были написаны и продолжают писаться на ходу, как только всплывает недостаток контроля.

Как тот раз, когда Изуку – четырнадцатилетний школьник – в одиночку обнаружил брешь в законе и решил подать в суд на Всемогущего.

Если так посмотреть, то Изуку имеет право издеваться. Урарака тоже. Даже Фуюми.

Это общество – ебаный цирк на колесах.

– Могу представить, что это не самая действенная система.

– Правильное предположение, – кивает Шото с таким мудрым видом, будто сам не узнал об этом полтора месяца назад. – Система нестабильная и вредная. Если порыться в законодательстве, много отдельных поправок противоречат друг другу, терминология находится в процессе постоянных исправлений и замен. И это приводит к тому, что в зале суда присяжные и судьи склонны выносить решение не в пользу героев. Эти законы настолько расплывчатые, что их очень легко нарушить-

– Если придолбаться, – усмехнулся Изуку, пытаясь копировать голос Бакуго. Нахмурился и надул губы. – У тебя он лучше получается. Скажи что-то на Каччанском! Последний раз!

– …Если хорошо поискать повод, – заканчивает Тодороки. Лу задумчиво кивает.

– То есть ты утверждаешь, что система предвзята и заранее настроена против героев?

– Не совсем так, – теперь эта беседа приближается к рекорду самого долгого разговора в жизни Тодороки в принципе. – С одной стороны, мы действительно имеем предвзятую систему, с готовностью наказывающую молодых героев. Отчасти это происходит и потому, что основной ресурс для новых законопроектов и поправок – использование причуд не по назначению.

– Злодеи, – угадывает Лу. – То, как злодеи используют свои причуды, влияет на то, как правительство ограничивает их использование для всех.

– Примерно так. Все законы, по которым судят героев, созданы, в первую очередь, для нелегалов. Есть ощущение, что это не самое мудрое решение?

– Еще как, – кивает Лу. – Я не совсем представляю, насколько сильно это влияет на судебный процесс, но даже для меня звучит далеко от справедливости.

Ты веришь в справедливость?

Шото бросает взгляд на Изуку. Тот смотрит в ответ. Изменятся ли их ответы, когда все это закончится?

Когда вообще можно считать, что они закончили?

– Это одна сторона конфликта, – подытоживает Шото. – С другой находятся такие, как я.

– Герои, – кивает Лу.

– Богатые герои, – поправляет Шото. – Мы – обратная сторона этой монеты.  

Так странно причислять себя к проблеме, которая реально начинает тебя заботить.

– И когда я говорю «мы», я уже не имею в виду себя и свой штаб. Это я и мой отец, другие герои, которые обладают достаточным количеством средств и связей, чтобы не отвечать перед установившейся системой, – ставить себя с отцом в один ряд еще больнее, но сейчас он должен это сделать. Этого Изуку даже не должен был ему объяснять. Тодороки кто угодно, но не лицемер. – Я уже говорил, что для меня недостаток финансового просветления был лишь неудобством. Я мог позволить себе закрыть глаза на проблему без последствий. Это происходит повсеместно как с налоговой системой, так и с судебными разбирательствами.

Странно, как быстро течет время. Три месяца назад Изуку заявил, что сделает все, чтобы расстроить систему изнутри. Что использует Шото в своих целях, и Шото согласился как завороженный, не до конца веря ему и не совсем понимая, что значит их договор.

Сегодня голос Шото наносит первый удар по стеклянному куполу геройства. И он не чувствует страха или волнения за устоявшийся, привычный ему порядок.

Его охватывает предвкушение того, что Изуку решит делать дальше, когда закончит танцевать на руинах этой корпоративной машины.

– Топовые герои, наши общие любимчики. Те, кто обладают деньгами, репутацией и сетью влиятельных связей. Они имеют иммунитет к дисциплинарным рычагам правительства. Налоги не смущают их, страховые взносы не заставляют думать об осторожном обращении с муниципальной собственностью, а их популярность служит индульгенцией в суде. Где это видано, чтобы Всемогущий нес ответственность за поврежденную высотку в центре? Он герой номер один, таких закон не касается.

Шото делает паузу, чтобы дать Лу вставить уточняющий вопрос, но тот сидит с широко открытыми глазами и смотрит в его лицо. Пацан умный, он понимает, что именно происходит сейчас. И он слишком поражен, чтобы говорить. Шото не дает паузе затянуться. Он точно знает, что должен добавить.

– Мы смогли выделить два класса героев – по финансовому положению и социальному статусу – и пропасть между ними и есть основная цель наших инициатив. Этот порог, переступая через который, ты из босого студента на грани тюремного срока превращаешься в парящего над законами сверхчеловека, мы собираемся его разрушить.

– И поэтому вы создали способы наделить ресурсами студентов, – с осознанием говорит Лу. Шото поощрительно хмыкает.

– И поэтому я пришел сюда.

– Сюда?

– Мы можем толкать этот порог снизу, пока у меня не закончатся деньги и время. Но смысла не будет, если обратный конец спектра останется на месте.

– И на него ты повлиять не можешь?

– Я всего лишь управляю льдом и пламенем, я не всесилен, ради всего святого, – бурчит Тодороки, и парень тихо смеется. Шото прочищает горло. – Я здесь потому, что сделать подобное движение может только общество как стихия. Я один, да и две сотни людей в моем штабе, мы не можем просто решить, что одни люди заслуживают поддержки, а за другими нужно больше присматривать. Мы не имеем такой силы в демократическом обществе.  И я, если честно, очень благодарен за это.

До этого он не понимал, с чего этому человеку писать Изуку такой благодарственный имейл, который почти заставил Тодороки ревновать. В этом моменте он все понимает.

Он только что сделал пацану карьеру.

– Я не имею слов, чтобы выразить свою благодарность за то, что ты поговорил со мной сегодня, – подытоживает Лу спустя какое-то время. – У меня есть последний вопрос, – Шото кивает. – Это вопрос, который наверняка зададут после этого интервью, и я хочу, чтобы ты имел шанс ответить на него в дружественной обстановке. Я обязан его задать.

– Меня сложно смутить, – пожимает плечом Шото, и Лу улыбается.

– Все, о чем мы говорили сегодня… Это серьезные и благородные вопросы, но тебе не кажется, что политикой стоит заниматься, ну… политикам? Кто будет заниматься злодеями, если все вдруг решат фокусироваться на этом узкоспециализированном активизме?

Шото еле сдерживается, чтобы не фыркнуть. Изуку действительно хорошо его подготовил.

Это был тот вопрос, на который Мидория процитировал ему Бакуго без кривляний.

У Шото за годы знакомства уже выработалась толерантность к слову «отброс»: он уже не способен его слышать четко, только белый шум на его месте. Изуку использовал другое слово.

– Бандиты, – хмыкнул он. – Им дают слишком много чести, причисляя каждого карманника к такой мрачной и всепоглощающей силе как понятие зла. Они обычные бандиты, хулиганы и мародеры. Да, они люди, и мы все понимаем, что ситуации бывают разные, но все еще. Утверждать, что они тебе ровня?

– Злодей – слишком сильное слово для тех, на кого вы ссылаетесь, – отвечает Шото, не веря, что он – косвенно – но все еще соглашается с Бакуго. Тот с самой академии повторял, что такую шелуху называть злодеями абсурдно. – Подумай об этом: зло – это фундаментальное понятие. Это глубокая, тянущая тьма, не имеющая мотивов, только цель – уничтожение. Как много таких людей ты встречал? Я лично сталкивался с двумя, и поэтому твой вопрос для меня звучит как шутка. Те, на кого принято ссылаться как на «злодеев», лишь нелегалы и преступники. Они – неотъемлемая часть моей профессии, как и стихийные бедствия, с которыми я разбираюсь даже чаще.

Он бросает последний взгляд на Изуку, начавшего грызть ноготь. Ему кажется, что это интервью продолжается уже которые сутки.

– Если короче, твой вопрос звучит для меня так: если ты займешься политикой, кто будет мыть дома посуду? Понимаешь? Эти вещи не взаимоисключающие.

– Я тебя понял, – улыбается парень. – Спасибо тебе за этот ответ.

Они просыпаются сенсацией.

Имя Тодороки вылетает в тренды во всех соцсетях, его интервью цитируют новостные каналы, клипы с его речью растаскивают на информационные нарезки и фанкамы.

Через два дня после выхода интервью петиция снять обвинения с последних признанных виновными после неудавшейся спасательной миссии героев набирает три миллиона подписей. Четыре молодых спасателя получают амнистию и возвращают свои лицензии.

Шото просыпается в девять утра с гнездом на голове и без малейшего понятия обо всем этом. Он не сидит в своих аккаунтах, для этого есть специально нанятые люди, а телевизор вызывает головную боль. Он принимает душ и проверяет телефон на предмет сегодняшнего расписания и миссий, и видит сообщение от Изуку.

>Я жду в машине внизу. Надень толстовку с капюшоном.

Шото заканчивает читать статью об амнистии на планшете Изуку, когда они подъезжают к штабу. Он не знает, как ему реагировать, и поворачивается к парню. Тот смотрит в затылок водителя, вообще не моргая.

– Меня все утро подташнивает, – говорит он. – Я не могу вздохнуть полной грудью. С одной стороны, мы добивались именно таких сдвигов, но с другой… – он медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть Шото в глаза. – Я не могу поверить, что ты все-таки это сделал.

Шото хмурится.

– Я ничего не делал. Это мы. Ты сам говорил, что используешь меня, и у тебя получилось.

– Это еще хуже, – истерично хрипит Изуку. – Иметь такое влияние противоестественно и должно быть нелегальным. Я без шуток паникую сейчас.

Тодороки никогда не паниковал по поводу влияния. Это еще один признак, что он был неправильно выбран на свою роль. Такой силой должен обладать человек, осознающий всю ее серьезность и относящийся к ней с ответственностью и осторожностью.

На его месте должен быть Изуку.

– Ты привыкнешь, – говорит Шото, надеясь, что Мидория никогда не привыкнет и не станет принимать ее за должное. Он открывает дверь и сталкивается с ледяным стуком дождя.

– Подожди, я встречу тебя с той стороны, – говорит Мидория, открывая свою дверь. – Я, в отличие от некоторых, проверяю прогноз погоды, – он немного дергано улыбается, раскрывая черный зонт.

В главном офисе не работает абсолютно никто. Все навострили уши на дверь, но, к удивлению, не на ту, через которую входят Шото с Изуку.

Бакуго Катсуки в здании, и он уже пятнадцать минут орет в кабинете Урараки.  

Дверь распахивается, и он выходит наружу: взъерошенный и злой. За его спиной на косяк облокачивается Очако, складывает руки на груди и усмехается.

– Вот так просто сбегаешь? – издевается она. Бакуго показывает ей средний палец, не поворачиваясь. Девушка не сдерживает хохот.

Весь офис с благоговением и ужасом наблюдает за его сгорбленной фигурой. Для них Бакуго – все еще диковинка: он заявляется в штаб при свете дня в первый раз. Он смотрит сквозь Тодороки, приближаясь к выходу, и цедит:

– Шевели копытами, у нас вызов. Съеби с дороги, Деку.

– И тебе, – Изуку выпрямляет спину и упирает ноги в пол, нарочно оставаясь на пути. Плечо Бакуго влетает в его, и этот жест кажется равноценной атакой с двух сторон, когда оба оборачиваются сразу же после соприкосновения. Бакуго – с удивлением на лице, Мидория – с улыбкой. – Доброе утро, Каччан.

Катсуки белеет. Шото еще никогда не ощущал такого сильного желания заорать о своей пылающей любви с крыши высотки.

Бакуго неразборчиво матерится и улетает к лифту, а Тодороки смотрит на Изуку, его дрожащие от утренней паники руки и спрашивает:

– Ты когда-нибудь видел спасательную миссию вблизи?

Они втроем залазят в вертолет на крыше, и Изуку прилипает к окну, осматривая хмурый горизонт и серый урбанистический пейзаж. Бакуго надевает наушники и пытается дремать по дороге на локацию. Шото смотрит на подрагивающие пальцы Мидории и активно уговаривает себя не быть трусом и накрыть их своей ладонью.

Изуку говорил про конфликт интересов, но он же улыбался в тот момент? Он столько раз оставался дольше, смотрел внимательнее, говорил совсем немного больше, чем предусматривает рабочая этика, и разве этого недостаточно, чтобы Шото понял и решился?

Неужели это так-

Сидение под Тодороки проваливается на доли секунды, прежде чем подлететь вверх и чуть не толкнуть его головой в потолок. Звук взрыва и накренившийся корпус – два факта, спиралью выводящие Шото из реального мира и в состояние фокуса за считанные моменты.

Бакуго подрывается и орет вверх, когда вертолет пытается развернуться и сотрясается еще одним мощным толчком, а затем корпус пробивает каким-то зарядом. Лопасти издают оглушающий скрип, пытаясь вынести дисбалансированный вес машины, и они начинают падать. В глазах Тодороки все происходит в замедленном действии. Он смотрит в наклонившийся к земле иллюминатор и понимает, что они расположены над мостом через канал. Дождь закончился, но под ними достаточно воды, чтобы предпринять что-то.

Он поднимает глаза и встречается взглядом с Бакуго. Одного движения зрачков хватает, чтобы Катсуки кивнул, ухватился за перекладину на потолке и с криком, напрягая все мышцы в теле, выбил тяжелыми ботинками бронированное стекло. Перепад давления встряхивает их еще раз, отверстие впускает ревущий ветер внутрь. Тодороки не слышит ничего кроме стука крови в ушах, когда он цепляется левой рукой за край, и выбивает импульс из правой одним четким взмахом. Воздух шипит под ними, влажность кристаллизуется за доли секунды, превращаясь в микроскопические льдинки и опадая вниз свежим снегом. Как только импульс достигает поверхности залива, он врезается в нее подобно метеориту. Всплеск замерзает в исполинскую чашу изо льда с практически ровными впалыми стенками. Именно на внутренний край этой чаши они и падают.

Бакуго отплевывается своими волосами в вихре холодного ветра и выбрасывает вниз два холостых заряда. Четко рассчитанные по времени, взрывы не производят шрапнели, только воздушный порог, о который спотыкается вертолет, сбавляя ускорение падения.

Тело Тодороки само вспоминает впрыгнуть внутрь корпуса и схватить тело Изуку, чтобы завернуть его в безопасную для падения позицию, а затем они вылетают из направленного к небу иллюминатора, чтобы не переломать себе кости в обломках при столкновении. Тодороки держит Изуку, Бакуго вытягивает двоих пилотов без сознания, и на бесконечные две трети секунды они зависают в воздухе в полной тишине.

Вертолет сталкивается со льдом с оглушающим лязгом. Обломки металла катятся кубарем на дно чаши. Следом за ними тело Тодороки приземляется на припорошенную снегом поверхность, и его костюм амортизирует удар в бок.  Он слышит еще один удар где-то над головой, громкий мат, и знает, что Бакуго еще в рабочем состоянии. Это позволяет ему сосредоточиться на том, чтобы сгруппироваться, правильно скатиться вниз, завернуть свое тело под углом, чтобы замедлить перекат, и замереть на бесценный момент.

Только полностью остановившись, он открывает глаза, делает глубокий вдох и позволяет рукам расцепиться. Изуку откашливается, как только его ребра освобождаются от железной хватки, и они смотрят друг на друга, словно видят впервые.

– Ты в порядке? – спрашивает Изуку первым. Тело Шото физически не способно смеяться в этом состоянии, и его мозг впервые осознанно замечает это ограничение. Он чувствует себя заложником собственной оболочки: он не говорит и не смеется во время миссий.

Его ладонь ложится на грудную клетку Изуку, быстро прощупывает на признак травм, и Мидория позволяет ему. Над их головами раздается треск и вопль, но Шото должен закончить, прежде чем переключиться.

– Я цел, – шепчет Мидория, и Шото кивает. Еще раз давит на его грудь, пытаясь сказать: «Оставайся за мной», – и парень кивает в ответ.

Двое пилотов – без сознания, но живые – лежат кучей в десятке метров от них, а Бакуго уже смотрит вверх, оценивая обстановку.

Поэтому они так часто получают миссии вместе. Тодороки и Бакуго – ужасны в общепринятой в социуме коммуникации. Два неприспособленных своим уникально ебанутым образом отшельника, но в экстренной ситуации они знают друг друга наизусть. Им не нужна вербальная коммуникация.

Бакуго кивает наверх, и Шото поднимает голову.

Они упали под одним из автомобильных мостов через канал. Наверху он видит хаотичное движение, но трафик стоит застывшим, и Шото понимает, что это не просто случайная поломка. По одной из балок уже спускается фигура. На четырех конечностях, очевидно способная передвигаться вертикально, словно ящерица.

Катсуки скалится. Он, в отличие от Тодороки, сохраняет ту же ментальную ясность, что и в состоянии покоя, поэтому он может различать слова в криках людей и быстрее ориентируется в том, что происходит, когда замешаны другие люди. По его лицу Тодороки понимает, что они столкнулись с осознанным терактом.

Шото с самого начала наградили репутацией надменного героя, потому что он никогда не вступает в переговоры со злодеями и плевать он хотел на их речи, мотивацию и угрозы. В реальности же, тело Тодороки работает по-другому в условиях повышенного стресса. Его сознание не обрабатывает семантику звуков, поступающих в мозг. Большинство времени Тодороки даже не осознает, если слышит речь. Поэтому он так хреново срабатывается с новыми людьми, и поэтому он не тратит время на болтовню с противником.

Бакуго же обожает все способы давления, включая угрожающий треп. Он орет вверх, и это отвлечение позволяет Шото оценить ситуацию.

Очевидно их появление отвлекло виновников от их изначального занятия, и теперь четыре фигуры приземляются на предоставленную Шото твердую поверхность залива перед ними.

Один из них имеет мутацию, позволяющую взбираться по вертикальным поверхностям. Второй тоже обладает мутацией, его руки немного длиннее среднестатистических, и Шото видит, что у него в плечах на один сустав больше. И это только поверхностные наблюдения.

Третий спускается чуть ли не паря, держа четвертого за руки. В тени от моста сложно разглядеть, и Шото замечает крылья уже при их приземлении.

Три противника с альтернативной анатомией. Один с неидентифицированной причудой, которого поставили в тыл под одну из сейсмоопор моста.

Бакуго срывается вперед еще до приземления всех противников перед ними. Уклоняется от атаки длиннорукого, хватает его голову обеими руками и опрокидывает на спину с толчка. Подлетает к ящеру и заезжает ему между ключиц ботинком. Даже не расчехляет гранаты: не считает нужным.

Тодороки стоит на месте меньше пяти секунд. За это время он успевает проанализировать обстановку, взвесить приоритеты и прикинуть, в каком состоянии пострадавшие на мосту. Он пытается понять, чего хотят эти идиоты, решившие, что идти на Бакуго без как минимум ядерной боеголовки произведет хоть какой-то эффект. А затем он замечает ухмылку на лице четвертого.

Стоя в тени величественной конструкции, облокачиваясь одной рукой на опору, он улыбается, пока металл скрипит и покрывается порами под его ладонью. Пористая поверхность тусклого цвета распространяется словно ускоренный рост плесени, и Шото понимает природу его причуды.

Коррозия.

Он собирается разрушить мост.

Даже не думая, он взмахивает рукой, пытаясь отбросить его прочь. Ледяная поверхность крошится под ногами четвертого, но его подхватывает крылатый. Взмах мощных кожаных крыльев воспроизводит воздушную волну, ускоряющую разрушение шаткого материала, и часть опоры осыпается вниз, смешиваясь с ледяной крошкой в воде. Мост ревет над ними, признак смещающейся точки баланса.

Дело плохо.

Бакуго поднимает голову, и одного взгляда хватает, чтобы он тоже догнал. Он моментально оставляет избиение ящера, достает гранату из-за пазухи, отрывает кольцо зубами и швыряет в сторону парящей парочки. Те уворачиваются прочь от опоры, но взрыв еще больше расшатывает подбитую ногу моста. Бакуго бросает взгляд на Тодороки, кивает в сторону и срывается в направлении этих двоих.  Шото спрыгивает вниз и скользит вперед прямо на место, где секунды назад стоял коррод.

В этой ситуации их силы равномерно распределены: у Бакуго достаточно запасов и навыка, чтобы справиться с четырьмя живыми противниками, а у Шото достаточно навыков и ресурсов, чтобы экстренно залатать повреждения.

Его вены ревут под кожей, когда он поднимает еще одну волну, на этот раз вертикально вдоль помятого металла, чтобы заполнить бреши льдом. После его выходки с посадкой вертолета прием удается немного сложнее. Первый удар всегда невероятно прост: сдерживаемая долгое время энергия выплескивается с рвением изголодавшегося дикого животного. Второй удар уже требует дисциплины. Все движения после третьего – чистая техника.

Шото требуется четыре импульса, чтобы поднять воду достаточно высоко и покрыть все видимые дыры. Он слышит взрывы на четыре часа.

Финальный импульс отдается спазмом в правой руке, и предплечье на секунду деревенеет. В секунду, когда его рука бесконтрольно падает к его бедру, он замечает тень слева. Бакуго все еще орет за его правым ухом, поэтому это не он.

Он перехватывает летящий в его ухо кулак и поднимает температуру левой рукой. Он скорее чувствует вибрацию, чем слышит крик, когда его пальцы прожигают чужую кожу. Передохнувшей левой он откалывает клин льда от опоры и посылает его на вторую приближающуюся фигуру.

Длиннорукий замечает аномально большую сосульку и перехватывает ее над своей головой, меняя траекторию ее полета, чтобы вогнать ее в землю. Его напарник все еще корчится в болевом шоке рядом с Тодороки, и он почти уверен, что длиннорукий пересчитывает свои возможности и решает отступить, но почему он улыбается?

В момент, когда длиннорукий цепляется за вогнанный в землю клин как за шест, чтобы развернуться на сто восемьдесят градусов без потери инерции, Тодороки почему-то сосредотачивается на его лице. И это позволяет ему прочитать сказанную в ухмылке фразу по губам.

Не хватает зла ради зла?

И Шото понимает, куда он целится, когда длиннорукий оборачивается уже на полпути к месту, где он оставил Изуку.

Он не замечает, как срывается с места. Его тело летит само, пока его мозг, заключенный в самоуправляемый механизм из нервов, костей и мышц, вдруг останавливается и понимает, что это его вина. Если что-то случится с Изуку, его надменность будет виной, потому что его самоуверенные слова спровоцировали отдачу.

Он понятия не имеет, как выглядит его лицо, и его ли голос орет имя Изуку как утопающий, когда он понимает, что не успеет. Он не видит пламени, покрывшего лед вокруг его ног, чего не происходило уже слишком давно, не видит неба и краев созданного им же айсберга. Только фигуру впереди, обернувшуюся на крик с азартом хищника.

А затем эти глаза рвущейся по следу крови гончей исчезают из поля зрения Тодороки. Ему нужна секунда, чтобы зарегистрировать неестественное движение в сторону, словно что-то сдернуло его с траектории движения. Фигура отлетает в сторону, спотыкается и падает, а в двух метрах от него стоит Изуку.

Держащий в руках нераскрытый зонтик, тяжело дышащий Изуку. Приложивший отвлекшегося злодея по лицу зонтом словно дубинкой.

Время замирает вместе с шагом Тодороки.

Он останавливается перед Мидорией, и все отступает. Фокус смещается на широко распахнутые зеленые глаза, бледную шею, обернутую в воротник темной рубашки, поблекшие веснушки и напряженные руки. Взбухшие от усилия вены на предплечьях и сломанный зонт.

Они смотрят друг другу в глаза: спасатель и не нуждающийся в спасении. Человек с метафорическим костылем и человек с буквальным зонтом.

Плечи Изуку поднимаются и опускаются в учащенном дыхании, и его выдох вылетает наружу облаком пара.

Шото сам превращается в импульс.

Он никогда не чувствовал себя таким живым и пылающим, как в момент двух широких шагов, одного наклона головы и столкновения их лбов. Изуку роняет зонт и хватается за его плечи как за спасательный круг, а Шото держит его челюсть обеими ладонями как реликвию из хрусталя.

Их лица стекаются точно впадающие в одну реку ручьи: горящие лбы, холодные носы и решительные губы. Тодороки целует его как единственный источник смысла своей жизни. Изуку целует его как солнце, притягивающее к себе космических гигантов. Вместо того, чтобы встать на носки и тянуться вверх, он притягивает Шото вниз и вплетает пальцы в волосы на затылке, как тогда в бассейне, заземляя Тодороки в моменте, словно создает крепость на этом самом месте только из них двоих.

Ледяная поверхность вздрагивает под ними странным образом, и Шото инстинктивно знает, что он – источник этого землетрясения. Смещение поверхности исходит от них, поэтому чувствуется как аномалия, и он не может заставить себя заботиться об этом.

Поцелуй заканчивается момент и миллиарды лет спустя, и Изуку открывает глаза, все еще держа Шото за волосы. Они дышат одним паром, пока Изуку не приоткрывает покрасневшие губы и спрашивает:

– Ты в порядке?

Беспричудный Изуку Мидория, не требующий защиты и особых способностей, чтобы раз за разом спасать Тодороки сотнями разных способов. Тот, кого Шото должен был и не успел спасти сегодня единственным образом, на который способен.

Он и никто другой.

Хрип вырывается из горла Тодороки, неспособного формировать слова, и Изуку улыбается.

За спиной Шото раздается оглушительный хлопок, и автомобильный мост – с ревом подстреленного древнего животного – не выдерживает свой же вес, переламывается и проваливается вниз.