Прометей

Я не знаю сомнений и не терзаюсь опасениями. Врагом мне стало только одиночество, коим, признаться, я прежде не тяготился. Мог ли я думать, что здесь, посреди негостеприимных вод северного океана, повстречаю человека, способного полностью занять мои мысли?
[Тэги: кроссовер, ангст, историческое АУ, Франкенштейн!АУ, множественные смерти, от первого лица]

Work Text:

5 августа 17...

Ах, сколь жалок и слаб человек! Только оказавшись среди исполненного величием ледяного океана, я понял, как неправы были античные философы, воспевавшие могущество и безграничную силу человека. Будучи любознательным отроком, я изучал их труды и проникся незыблемой верой в истину каждого слова; ныне же, стоя на борту своего судна, взрезающего тёмные воды, ощущая дуновение северного ветра, противного в этой части света всему живому, я наконец могу сказать, что есть ещё в нашем мире места, настроенные к человеку столь враждебно, что никакая сила духа не сумеет их побороть.

Но это говорит во мне робость, непозволительная человеку науки, коим я с недавних пор себя считаю. И не без причин. Моё предприятие грозит снискать мне мировое признание и славу, и сколь бы ни тревожилась обо мне моя дражайшая матушка, я убеждён в удачном его исходе.

Мечта моя, взлелеянная с детства, вот-вот осуществится, грядущие поколения будут знать меня, Моблита Бернера, как открывателя секрета магнитной стрелки и отчаянного путешественника, дерзнувшего ступить на необжитые земли далёкого севера. Эти мысли греют мою душу и поддерживают решимость идти до конца.

Плаванье по океану, усеянному плавучими островами льда, проходит успешно, вне всякого сомнения, благодаря опытной и отчаянной команде, нанятой мною в порту. Потому я не знаю сомнений и не терзаюсь опасениями. Врагом мне стало только одиночество, коим, признаться, я прежде не тяготился. По наивности я полагал, что уже привык быть один и даже предпочту уединение тёплой беседе, но здесь, в холоде и пустоте ледяных вод, я как никогда нуждаюсь в друге. Сколь бы ни были добродетельны мои спутники, им не хватает пытливого ума, знаний и научного стремленья, в коих одних я и вижу истинную суть моего друга. Ах, как бы радовалось моё сердце, окажись на судне человек, мыслящий подобным мне образом и превыше всего жаждущий новых знаний. Некто решительный и достаточно безрассудный, способный понять мои стремления и мечты, разделить со мной предвкушение и радость.

Снедаемый безрадостными мыслями, я не сразу расслышал гомон, донесшийся с палубы. Должно упомянуть, что моряки, нанятые мною в команду, были людьми особого сорта, стойкими и неразговорчивыми, потому я пришёл к выводу, что стряслось либо нечто поистине удивительное, либо же ужасное. Не в силах перебороть любопытство, я выбежал на палубу и стал свидетелем события, удивившего и потрясшего самую мою душу.

На тот момент мы много часов стояли в окружении ледяных глыб, не решаясь продолжить плавание в справедливом опасении за целостность судна. Горизонт был уныл и однообразен, но зоркие глаза моряков углядели в ледяной пустоши движущуюся фигуру. Один из матросов тотчас предоставил в моё распоряжение подзорную трубу, и, к собственному потрясению, я увидел сани, влекомые собачьей упряжкой, и согнутую фигуру погонщика. Незнакомец был удивительно похож на человека, но его огромный рост и некая угловатость черт заставили меня в этом усомниться. Стоит также отметить, что к тому времени мы отдалились от людских поселений на многие и многие мили, а потому встретить посреди блуждающих льдин человеческое существо было для нас настоящим чудом.

Пока мы во все глаза следили за удаляющейся фигурой, корабль окутал плотный туман, и это сделало попытки разглядеть что-либо пустыми. Поглощённый раздумьями, я готов был удалиться в каюту, но тут услышал восклицания у правого борта и тотчас поспешил узнать причину. Течением к кораблю прибило льдину, на которой я не без удивления увидел ещё одни сани, схожие по виду с теми, что наблюдал минутами ранее. Они были запряжены единственной собакой, а на санях, сгорбившись, сидел человек. Он не походил на жителя северных селений, хоть и был укутан в мех по их подобию. И речь его, пусть и искажённая акцентом, не оставила сомнений, что нам довелось повстречать европейца.

— Куда направляется ваш корабль? — спросил он.

Как бы ни было велико наше потрясение, спасти несчастного — долг каждого уважающего себя человека, и мы предложили ему подняться на борт, но он упрямо отказывался и не переставал допытываться о пути следования судна. Казалось, ему это крайне важно, потому я ответил, что курс наш проложен на север, прочь от людей и благ. Каково же было наше удивление, когда он с усталым вздохом слез с саней и согласился разделить с нами наше путешествие.

— Я благодарен вам за спасение. Но должен признаться, — заверил он, — что только северное направление вашего пути сподвигло меня взойти на борт. Держи вы курс на юг, я бы отказался.

Тут силы покинули его, и матросы в несколько рук подхватили безвольное тело. Несчастного доставили в пустующую каюту, а я, поглощённый думами об удивительных загадках, возвратился к делам.

Что-то подсказывает мне, этот человек полон тайн, а история его столь удивительна, сколь и ужасна. Посему я твёрдо вознамерился свести с ним знакомство.

11 августа 17...

Никогда прежде мне не доводилось наблюдать человека, столь истощённого. Наш новый попутчик был до невозможности худ, тело его, обмороженное и избитое лишениями, содрогалось при попытке выполнить малейшее движение. Его одолело бессилие, и несколько дней он провёл в бреду, возбуждая наше любопытство и не давая ответов. Странным виделось мне и отчаянное сопротивление, которое он оказывал при попытках раздеть его и растереть тело коньяком. Подступиться к нему, даже бессознательному, не представлялось возможным, потому мы оставили свои попытки, уповая на оставшиеся в измученном теле силы. Когда же наш попутчик пришёл в себя, то первым долгом поблагодарил за спасение и заботу, как мне кажется, мало смущаясь. Взгляд его был пытлив, а слова полны достоинства. С удивлением я увидел в нём человека образованного, но никак не мог понять, какой судьбой его забросило в безлюдную ледяную пустошь. Спрашивать мне показалось жестоко, потому я молчал, оказывая несчастному посильную помощь и справляясь о его самочувствии так часто, как позволяли приличия.

Незнакомец набирался сил медленно, и виной тому мне виделся его подавленный дух. Сколь ужасны, должно быть, оказались перенесённые им горести, сломившие и тело, и душу! Я подавлял любопытство, поверяя мысли бумаге; мои взгляды разделяли и моряки, не донимавшие незнакомца расспросами. Видимо, понимая мою тактичность, он заговорил первым:

— Вы идёте на север, но что влечёт вас?

Голос у него был сиплый, утративший яркость и окраску, но тон! Он словно говорил с добрым другом, столько тепла и доверия нашёл я в нём. Неудивительно, что я тотчас поведал ему о своих планах, об исследовании и великой цели, ради которой и жизни не жаль. Поначалу проникшись симпатией к моему увлечению наукой, он мрачнел с каждым новым словом, и к концу моего рассказа снова предстал передо мною разбитой, угнетённой тенью человека.

— Немногие во всём мире сумеют понять метания пытливого ума, — задумчиво сказал он. — Однако же ни одно открытие, сколь бы велико оно ни было, не стоит человеческой жизни. В ней есть высшая ценность. Впрочем, вы меня не поймёте, как не понял бы я на вашем месте. Из вашего рассказа я вижу, что готовились вы пусть и тщательно, но в непозволительной спешке, и это может сыграть с вами дурную шутку. Никогда, прошу вас, никогда не начинайте дела, не обдумав даже самые незначительные детали и возможности! Поверьте мне, цена за оплошность будет чрезмерно велика. Потому я могу лишь умолять вас оставить эту затею и повернуть корабль к родным берегам, не подвергать ни себя, ни команду риску.

Его слова были мне удивительны, однако я не спешил отвечать. Мне больно было видеть такую реакцию на свой рассказ, и против воли в моём сердце поселилось разочарование.

— Вижу, я обидел вас, — тихо сказал он. — Не стоит обижаться. Я высоко ценю ваше стремление и восхищаюсь жертвенностью, но если бы вы знали то, что знаю я… — он тяжело задышал, откидываясь на подушку. — Я расскажу вам. Не стану неволить или убеждать, но, поверьте мне, услышанное пойдёт вам на пользу.

О, с каким удовольствием я выслушал бы его рассказ не медля ни мгновения, но мой собеседник уже засыпал. Измождённое тело не давало ему продолжить наш увлекательный разговор, потому я оставил его, твёрдо решив выяснить всю истину наутро.

16 августа 17...

Моего нового знакомого звали Ханджи Зоэ, его род когда-то возник на землях далёкой Греции, но жизнь свою он провёл по большей части в Австрии и Швейцарии. Ханджи оказался немногим старше меня, и теперь в его глазах мне явственно видится сила и непоколебимая воля. Ему было неуютно без привычных очков, оставивших след на переносице, он близоруко щурился и подолгу тщился рассмотреть предметы в каюте. Поначалу я хотел предложить ему надеть очки, предусмотрительно оставленные мною на столе у его кровати, но не решился, представив, сколько мучений, должно быть, доставляет незнакомцу обмороженная кожа. Вместо этого я дал волю любопытству:

— Почему же вы не снимали очки в пути? Прикосновение металла к голой коже на таком морозе губительно.

Он прикоснулся к израненному лицу и скривился от боли:

— Увы, моё зрение не служит мне столь же старательно, как ваше — вам. И путь мой пролегал по следу беглеца; хорош был бы из меня охотник, не видящий далее собственного носа. Дело вынуждало терпеть боль и лишения, и когда вы узнаете всю историю, пусть некоторые подробности я буду вынужден упустить, вы не усомнитесь в необходимости этого.

Я испросил разрешения записывать его рассказ, и он позволил, сославшись на то, что эта поучительная история может иметь пользу не только для меня, но и для многих исследователей, слепо влекомых тайнами природы.

— Я не стану утомлять вас, мой дорогой Моблит, подробностями своей спокойной жизни, предшествовавшей кошмарам и ужасам нынешних дней. Скажу только, что рос и воспитывался я в любящей семье. Отец всецело поддерживал любые мои стремления, матушка же была женщиной кроткой и любящей. Должно быть, оттого я вырос эгоистом, да-да, не смотрите так! Ибо только эгоизм может оправдать мои последующие поступки, принёсшие горе не только мне, виновнику всех бед. Впрочем, довольно об этом, вы и сами сумеете понять, в чём и сколь глубоко я виноват.

Так уж вышло, что с ранних лет мне были интересны естественные науки. Меня поражала и восхищала сила природы и всех её явлений. Стремление выяснить, как происходят процессы, скрытые человеческому глазу, сподвигло меня на путь учения. Отец озаботился моим образованием, поддерживая благородный порыв; с каким восхищением принимал я из его рук редкие книги великих знатоков ботаники, анатомии и прочих наук, изучающих живые организмы! Ах, светлое время, полное открытий! Порой я тщусь представить, какой была бы моя жизнь, увлекись я искусством или политикой, но, друг мой, должен признаться: ничто не насытило бы мой ум так, как наука, и не знал бы я ни покоя, ни отдохновения.

Ханджи был поглощён воспоминаниями, лицо его живо отражало каждую эмоцию, а юркие пальцы перебирали мех накинутой на колени шубы. Сложно передать, как отрадно мне было видеть в нём то стремление, тот научный интерес, что так давно я искал в окружающих. О, как хорошо я понимал Ханджи! Наука была его жизнью, одарённый пытливым умом, он не мог пойти по другому пути; и вся та жажда знаний, весь тот исследовательский интерес, что пропитывали моего собеседника, влекли меня к нему. Я заслушался, оставив начатые было записи. А Ханджи, не видя перед собою ничего, открывал мне свою жизнь, будто увлекательную книгу.

— Будучи тринадцати лет от роду, я сопровождал отца, когда тот наносил визит важному чиновнику. Оставленный без присмотра, я тут же взялся за изучение книжного шкафа и разнообразных томов, его наполнявших. Так я впервые познакомился с работой Агриппы. Вы, должно быть, знаете, чем занимался этот без преувеличения умнейший человек, однако же я напомню. Алхимия. Древняя и, как я позже узнал, полностью опровергнутая наука, направленная на изменение сути, заложенной природой. Создать из свинца золото! Найти эликсир бессмертия! О, можете ли вы представить, какое волнение я испытал, читая об этом! Превзойти саму природу, нарушить её законы, подчинить себе, человеку! Должно быть, именно в тот миг мой жизненный путь сменил курс, и дальнейшие события были предопределены.

Ханджи тяжело вздохнул. Глаза, глубоко запавшие от чрезмерной худобы и лишений, закрылись, но я преданно ждал. И тогда он заговорил снова, весёлым и бодрым голосом, выдающим, каким жизнерадостным человеком он был на самом деле.

— Нужно ли описывать то вдохновение, что снизошло на меня после знакомства с трудами прочих именитых алхимиков? Я грезил опытами во снах и наяву, пытался воссоздать описанные эксперименты, которые, что неудивительно, не давали результата. Но я винил в том себя, а не ложные знания, заложенные в любимых книгах. С новым рвением я принялся изучать естественные науки, покуда не получил всё, что могла дать мне местная школа. Исчерпав до дна чашу новых знаний, я начал тосковать, и это не укрылось от зорких глаз моей матушки. Должно быть, она побеседовала об этом с отцом, и в один день мне было объявлено, что осенью я отправлюсь в Ингольштадт с целью продолжить обучение у лучших профессоров Европы. Можете ли вы, Моблит, понять моё волнение и предвкушение? О, вы, пожалуй, можете. Где ещё я нашёл бы ответы на терзающие меня вопросы? Кто сумел бы раскрыть передо мною тайны природы? Неудивительно, что всё время до отбытия я не находил себе покоя; родные мои были радостны, хоть на их лицах и отражалось временами переживание за мою судьбу в чужой стране. Однако я был исполнен решимости и радужных надежд, и они, любя меня со всей искренностью, оказывали полнейшую поддержку.

Он приоткрыл глаза, из-под тяжёлых век блеснула влага. Я понял, что даже светлые воспоминания отдаются в нём болью утраты, но просить прекратить рассказ было выше моих сил. Я жаждал продолжения более всего, и мой собеседник это понимал. Ему было тяжело говорить, воспалённое горло сопротивлялось; Ханджи прильнул к чашке с водой и скривился, глотая.

— Вам, должно быть, кажется, что суть моей жизни составляли лишь научные изыскания, но это не так. Я был любим семьёй и друзьями, пусть немногочисленными, но верными и добродетельными. Расставание с ними огорчало меня, и, я видел, они терзались не меньше. Светлые годы отрочества я разделил с двумя лучшими людьми, что когда-либо дарила мне жизнь. Мой доблестный Эрвин, — Ханджи на мгновение замолчал, а когда заговорил, голос его был полон боли и горечи утраты. — Его отец обучал меня истории и географии, но Эрвину куда милее была литература. Он зачитывался историями о славных рыцарях, подвигах и полных достоинства героях, он и сам был таким. Верный соратник в моих безобидных шалостях, неизменно близкий друг и, уж поверьте, один из умнейших людей на этом свете. Гениальный тактик и стратег, он мог бы построить карьеру на военном поприще, сложись его судьба иначе.

Он вынужден был прервать рассказ из-за жестокого приступа удушья, и я тотчас распахнул дверь каюты, впуская морозный воздух. Ханджи рвано вдыхал, хватаясь пальцами за грудь, и вскоре снова смог говорить.

— Оставьте так, — прохрипел он, указывая на дверь. — Ненадолго.

Я с готовностью закивал и снова примостился у койки, не чувствуя ни холода, ни сырости, одно только любопытство:

— Прошу вас, продолжайте, всё это исключительно интересно! — взмолился я, получая в ответ широкую, пусть и печальную улыбку.

— Вторым моим другом был мальчик-сирота, взятый отцом в наш дом ещё во времена моего детства. Леви. Маленький и слабый, со временем он окреп, проявил изрядную твёрдость духа и, признаться, непростой характер. И всё же, видя в моих родителях спасителей и благодетелей, он был исключительно покладист и исполнителен. Мы росли вместе, как братья, однако мой научный интерес был ему непонятен и вызывал скорее отчуждённое снисхождение. Он грезил военной службой, которая одна могла бы унять его пыл и найти применение природным талантам. Не было ничего удивительного в том, что с Эрвином они тотчас нашли общий язык, и впоследствии я даже порой осознавал себя исключенным из их игр и бесед. Как бы то ни было, я всегда нежно их любил, и, знаю, они отвечали мне тем же. Мой скорый отъезд опечалил их, но они, будучи стойкими юношами, не проявили ни опасений, ни грусти. Только в письмах, что я получал позднее, была заметна их тоска.

Чем дольше говорил Ханджи, тем слабее звучал его голос. Мне сложно было подавить любопытство, однако же беспокойство за здоровье моего нового друга — а Ханджи виделся мне теперь тем самым человеком, о котором я мечтал — было сильнее. Я в очередной раз предложил растереть его коньяком или, на крайний случай, помочь с мытьём тела, но он резко отказал. Немало смущённый собственной навязчивостью, я оставил его.

17 августа 17...

Мог ли я думать, что здесь, посреди негостеприимных вод северного океана, повстречаю человека, способного полностью занять мои мысли? Пытаясь согреться в холодной постели, я вспоминал живое лицо своего нового друга, его яркие глаза и бледную улыбку. Ах, как эффектен он, пожалуй, был в годы благоденствия! Мысленно стирая с лица Ханджи болезненную бледность и увечья, дополняя исхудавшее тело необходимым для здоровья весом, я видел поразительно привлекательного мужчину. Не красивого, но интересного и удивительного. Меня пленяла сама мысль о том, как прекрасно сложилась бы моя жизнь, согласись Ханджи разделить со мною не только путешествие, но и долгие годы после него. Вереницей проплывали передо мною грядущие беседы и научные диспуты, тихие вечера у огня и моменты беззаботного веселья. Я осознавал, что за такой короткий срок привязал себя к новому знакомому, и это меня не пугало. Я был бесконечно очарован и восхищён.

Насилу дождавшись утра, я сам принёс в его каюту завтрак и предложил разделить со мной трапезу. Ханджи был слаб, но улыбался искренне и даже шутил, что уверило меня в его скором выздоровлении. Завтрак прошёл за ненавязчивой беседой, однако скрывать любопытство было выше моих сил, потому я, ещё раз справившись о самочувствии и изъявив готовность исполнить любую просьбу, попросил продолжить рассказ. Ханджи, казалось, был рад моему интересу, хоть история и не приносила ему ничего кроме боли и светлой грусти.

— Устраивайтесь, мой дорогой Моблит, — он кивнул мне на изножье своей койки, — ибо я перехожу к той части истории, которую вспоминаю с содроганием, и это повествование дастся мне нелегко. Куда приятнее исповедоваться в тесном присутствии товарища.

Меня поразило, с какой лёгкостью он предложил мне этот недопустимый с точки зрения этикета жест, но, пленённый Ханджи, я не мог воспротивиться. Мне оставалось только удобнее расположиться на укрытом шкурой ложе и не слишком показывать изумление, когда Ханджи положил свои укутанные одеялом ноги поверх моих.

— Простите мне эту вольность, — улыбнулся он, — но нас вот-вот скрепит великая тайна, что уж переживать о приличиях!

Сбитый с толку, я так погрузился в рассказ Ханджи, что вскоре совершенно забыл о тяжести его ног.

— В Ингольштадте я устроился славно. Поселился в небольшом домике, обставленном без роскоши, но полностью удовлетворявшем все мои небогатые требования и нужды. Сделав несколько визитов рекомендованным профессорам, я убедился, сколь необходимо было это путешествие и как ничтожны оказались мои познания. Должен признаться, больнее всего было признавать ложный путь алхимии, по которому я с упоением шёл не один год, однако же полностью отринуть его я не сумел. Мне виделось в нём то недооценённое, непонятое, что мешало современной науке шагнуть вперёд. Оставив при себе эти мысли, я изучал естественные науки, позабыв про сон и отдых, чем снискал заслуженное уважение профессоров и безграничную их поддержку. Регулярно я получал письма из дома, и в них находил отраду и успокоение, так необходимые тогда моему мятущемуся уму. С радостью я встретил новость, что в скором времени в Ингольштадт приедет мой добродетельный Эрвин, решивший изучать историю по примеру своего отца. Ах, что за чудесное было время! Читая письма, я купался в любви близких, получал знания и имел опыты в лаборатории одного из моих профессоров, обнаружившего во мне талант к химии. Мог ли я мечтать о большем? Сейчас понимаю, что в те годы был счастлив так, как только может быть счастлив человек. Однако же мой разум пресытился изучением и устремился к собственным открытиям, сопоставляя разные науки и творя новое. Так, мой друг, я и создал свою судьбу.

В каюте наступила глубокая тишина, только Ханджи тяжело дышал больным горлом. Меня же переполняло восхищение, я не мог оторвать взгляда от этого удивительного человека, не верил, что удостоился чести иметь с ним знакомство. И всё же неясная тревога пробудилась в моей душе; по редким оговоркам Ханджи, его тяжёлому взгляду я понял: начиналась страшная часть истории, и я даже предположить не мог, что меня ожидает.

— Как я уже говорил, в алхимии более всего меня пленяла идея победить и подчинить природу. Властолюбие — сладкий грех, что уж отпираться? Но не изменение свойств металлов влекло меня, нет, о добрый Моблит; я посягнул на величайшую тайну мироздания — зарождение жизни. Не смотрите так, я прекрасно осведомлён о процессе размножения, — я зарделся и потупился, но Ханджи этого не заметил, — но мне нужно было иное. Откуда в теле берётся жизнь? Ведь если живое умирает, но и неживое должно иметь способность оживать! Так я рассуждал, продумывая ход своего великого эксперимента. Ах, как я был вдохновлён! Прервав все контакты, запершись в своём домике, я оборудовал чердак под лабораторию и приступил к работе.

Ханджи неожиданно замолчал, нервно дёрнул убранные в хвост волосы, а затем смиренно склонил голову.

— Я начал эту историю, и я её расскажу. Поверьте, Моблит, менее всего мне хочется быть злодеем и нечестивцем в ваших глазах, но оскорбить вас ложью, обелить себя, забыв о страшных последствиях моего тщеславия? Я не могу. Прошу только понять, что в тот момент я был неистово одержим идеей и превыше всего хотел дать движение науке. Как и вы сейчас.

— Я не стану осуждать вас, Ханджи, — заверил я со всей присущей мне искренностью. — Я не судья, а вы не преступник.

Ханджи горько рассмеялся, качая головой. Его обветренная рука легла на мою ладонь в покровительственном жесте, и я, не задумываясь, сжал её.

— Я преступник, Моблит, и преступление моё перед всем человечеством и перед природой не искупить. Однако же довольно предисловий! — Он крепче стиснул мою руку, словно решаясь, и заговорил резко, рвано, будто выдирая слова из самого нутра. — Я сразу решил оживить человеческое тело. Найти свежего покойника — не проблема, но я опасался. Виделось мне в этом что-то дурное и опасное, хотя, думается, многие щедро заплатили бы за оживление усопших друзей и родных. Я отринул этот путь и для новой жизни решился создать новое тело. Из частей людей. Поверьте, сейчас я не представляю возможным пойти на кладбище и разорить могилу, но в тот момент, опъяненный жаждой открытия, я не брезговал и не боялся. Сколько тел я осмотрел! Сколько могил осквернил! Я был подобен могильному червю, жадному до человеческой плоти, и черви стали моими верными спутниками. Черви, дурной запах разложения и ночная темнота. Не говорите ничего! — он подался вперёд и блеснул глазами. — Что бы вы ни сказали, это не станет моим оправданием, а лишь послужит доказательством вашей бесконечной доброты. Но вам не нужно её доказывать, Моблит.

Он молчал с минуту, а я трижды порывался заговорить, но не решался. Его слова потрясли меня, пусть и не настолько, чтобы оттолкнуть от Ханджи. Я ждал.

— Собрать тело — долгий труд. Мне нужно было скрепить все члены так, как это делала сама природа, не забыв ни один нерв, ни один сосуд. Моё творение обещало стать великим, я не мог позволить ему страдать от недостаточного тщания творца. И это, пожалуй, всё, что я могу рассказать вам о ходе моей работы, ибо никому и никогда не передам я тех страшных открытий, что совершил. Я умру с ними, и они же станут моим вечным проклятием. Скажу лишь, что подготовка к эксперименту и работа с телом заняли всю зиму. Я выходил из дома изредка, и прохожие пугливо отшатывались от меня, видя во мне неизлечимо больного человека на грани смерти. Я не писал писем и редко читал обеспокоенные послания от родных; работа стала для меня важнее всего, и ей одной я всецело посвятил себя. Когда же весна растопила снег, а все приготовления были завершены, я провёл заключительный этап и был вознаграждён сполна.

Ханджи прервался, потянувшись трясущейся рукой к чашке, но не удержал и уронил её на пол. Я бросился было помогать, но был остановлен.

— Не нужно. Дайте мне кончить эту часть истории, а после решайте уж, достоин ли я пребывания здесь и вашей бескорыстной заботы.

Я бережно сжал руку Ханджи в ладонях и изъявил готовность слушать. Он горестно покачал головой:

— Вы наблюдали моё творение несколько дней назад. Это был тот беглец, по чьему следу пролегал мой путь, тот, чью фигуру вы заметили за несколько часов до нашей первой встречи. Я создал его огромным, куда выше любого человека. Лицо его безобразно и способно вселить лишь ужас и отвращение. Но в тот момент я видел перед собою один только плод долгих месяцев труда, и никакое уродство не могло меня оттолкнуть. А затем монстр открыл глаза. О, Моблит, я молюсь о том, чтобы никогда вам не довелось видеть этих глаз, жёлтых, увитых сетью сосудов, совершенно мёртвых. Но монстр смотрел и видел. Онемевший от ужаса, я не мог сдвинуться с места, но когда огромное тело пришло в движение, я выбежал из лаборатории и заперся в своей крошечной спальне, едва ли осознавая, что совершил.

Ханджи замолчал, и глубокая печаль омрачила его лицо. Мысли заполонили мой разум, поверить в рассказ моего нового друга было непросто, но я знал, что он не солгал ни единым словом. Его исповедь поразила меня. Ах, как порой жестоко обходится с нами судьба, обращая мечты нам во вред! Ибо я видел, что злоключения и горести Ханджи на том не закончились, и мне было боязно представлять, что же произошло после. В порыве отчаянной нежности я склонился к нему и обнял за плечи.

— Я не заслужил ни секунды вашей жалости, добрый Моблит, — прохрипел он мне в ухо. — Всё, что довелось мне пережить, все несчастья и беды — всё лишь на моей совести, ибо я тому виной, и никто более. Ни судьба, ни люди, ни даже моё ужасное творение. Один лишь я. Мне хватает мужества принять это.

Плечи под моими руками мелко содрогались, но Ханджи не плакал: то была дрожь страдающего тела и больной души.

— Что я могу сделать для вас?

Он слабо пошевелился, и я отпрянул, смущённый длительной близостью.

— Вы чрезмерно добры к тому, кто этой доброты не заслуживает. — Ханджи грустно улыбнулся, отводя взгляд. — Но воспоминания даются мне слишком тяжело, а тело моё ещё слабо.

Без лишних слов я покинул его, тешась надеждой, что, оставшись наедине с собой, он уснёт. Мне больно было видеть его страдания, и сколь бы ни был тяжек его грех, я видел в Ханджи одну только добродетель.

21 августа 17...

Мысли о Ханджи стали моими верными спутниками, не оставляя меня ни днём, ни ночью. Его образ является мне во снах, его слова я вспоминаю ежеминутно, благо, плавание по безжизненному океану не требует от меня участия. Наше судно наконец сдвинулось с места, осторожно пробираясь между льдинами. Каждый час приближает меня к великому открытию, однако теперь я не могу всецело посвятить себя пути и цели. Не находя выхода своим мыслям, я начал было писать матушке, хоть и понимал, что отправить письмо возможности не представится. Тем и лучше, ибо всё, что содержалось в том письме, касалось моего удивительного друга. Боязно представить, что сказала бы матушка на предмет моего чрезмерного увлечения едва знакомым мужчиной, и я, перечитав письмо, тут же разорвал его и выбросил клочки за борт.

Ход моих мыслей, признаться, пугает и меня самого. Никогда прежде я не испытывал столь сильного восхищения другим человеком, тем более, мужчиной. Эти чувства мне незнакомы и непонятны, но пересилить себя я не могу. Всё в Ханджи восхищает меня: пытливый ум, стойкость, искренность, его увлечения и стремления. Даже измождённый вид я нахожу привлекательным и приятным глазу. После долгих часов размышлений я решил оставить эти мысли, так как не нашёл ни объяснения, ни решения; что бы я себе ни говорил, данность остаётся прежней.

Стоит отметить, после рассказа о создании монстра Ханджи снова занемог. Лихорадка ломала его, он то впадал в беспамятство, то бредил, а я ничем не мог помочь. Только дважды за эти дни Ханджи приходил в себя, тотчас принимался просить оставить его на первой же льдине и забыть о самом его существовании. Эти слова пугали меня, но я стойко выслушивал их. Несчастный, он, похоже, снова и снова переживал утрату, так сломившую его дух, а я был бессилен и бесполезен.

В очередной свой визит я застал Ханджи в сознании: он внимательно рассматривал обстановку в каюте, надев, наконец, очки. Когда же мы встретились взглядами, лицо его озарилось искренней улыбкой:

— Здравствуйте, Моблит! Рад наконец видеть вас! Вы удивительно приятны внешне, вам говорили?

Я замер на пороге, чувствуя, как, к собственному стыду, начинаю покрываться румянцем. Мне непривычны были подобные слова, да и от несчастного Ханджи услышать их было огромной неожиданностью. Стоит ли говорить, как встрепенулось во мне сердце?

— Ваша робость неуместна, — заметил Ханджи, — я не сказал ничего постыдного, всего лишь правду.

На мгновение мне показалось, что он проник в мой разум и увидел те недостойные и пугающие даже меня чувства. Всё больше смущаясь, я всё же вошёл в каюту и присел у койки. Ханджи выглядел больным и бледным, но в карих глазах я прочёл воскресшую волю к жизни и — на удивление — озорство. Он потешался надо мной? Или его позабавило моё смятение?

— Вы напрасно насторожились. Ах, Моблит, что за дивное создание — человек! Только осознав свою скорую кончину, я увидел, кем стал и преисполнился отвращения. — Ханджи покачал головой и безо всякой робости взял меня за руку. — Ваши терпение и такт просто поразительны! Как заботливо вы отнеслись к той тени человека, что видели перед собою! Увы, мне никогда не стать прежним, и печаль останется моей верной спутницей до момента погибели и после него, но сейчас, вновь возвратившись к жизни, я действительно рад! Пусть моя цель не сулит мне ни счастья, ни веселья, но одну лишь месть, я выжил и снова могу бороться.

Ханджи охотно согласился на завтрак, что уверило меня в его выздоровлении, и, боюсь, моё облегчение слишком явно отразилось на лице. Мой друг улыбнулся:

— И снова вы излишне тактичны. Вам ведь любопытно продолжение моей печальной истории, но докучать больному расспросами кажется вам жестоким. Я избавлю вас от этого.
Как вы, должно быть, помните, я оставил ожившего монстра на чердаке, а сам заперся в своей комнате, содрогаясь от ужаса. Поверьте, никакие заверения, никакие открытия не заставили бы меня выйти наружу и снова посмотреть в лицо тому, кого я сам создал. Я забрался на кровать и дрожал, не в силах вместить столько страха в своём теле. Но человек — странное существо, я уже говорил вам; спустя время я уснул, и спал так долго, словно силился восполнить все бессонные ночи, проведённые за работой. А разбудил меня настойчивый стук в дверь. Я тотчас вспомнил, кто может быть по ту сторону, но тут до моих ушей донёсся родной голос. Мой Эрвин, мой добрый друг! Поглощённый работой, я потерял счёт времени, а потому не мог и предположить, что намеченный переезд в Ингольштадт должен был вот-вот свершиться. О, как передать ту радость, что я испытал, впервые за долгое время обняв дорогого друга! Весь пережитый ужас тотчас выветрился из моей головы, и я принялся расспрашивать его о здоровье и благополучии семьи, испытывая при том немалый стыд за своё долгое молчание. Эрвин заверил, что мои близкие здоровы, и только отсутствие моих писем омрачает их благостное существование; мой добрый отец, как оказалось, поручил Эрвину во что бы то ни стало разыскать меня и тотчас известить в письме. Я вызвался лично написать семье и выразил искреннее раскаяние в своих чёрствости и равнодушии, заставивших моих родных беспокоиться. Как вы можете представить, за месяцы работы над своим великим творением я чудовищно похудел и выглядел откровенно плохо. Мне пришлось раскрыть часть правды Эрвину, но я умолчал о том, какого рода опыт я проводил и чем он окончился. Мне было страшно даже думать о монстре, который мог появиться в любой момент и покарать своего создателя за вмешательство в исконные законы природы.

Я пытался отвлечь себя от этих мыслей, но они не оставляли меня, и тогда моё тело не вынесло чрезмерных тягот, и я слёг с нервной горячкой на долгие недели. Не знаю, чем бы окончилась моя болезнь, если бы не забота верного Эрвина.

Ханджи прервался и посмотрел мне в лицо:

— Я желаю вам, Моблит, обрести счастье истинной дружбы, такой, как была у меня. Ничто в мире, поверьте, не имеет большей ценности, кроме, пожалуй, человеческой жизни.

Он снял очки, и лицо его приняло растерянное выражение, словно, лишившись полноценного зрения, он разом позабыл, где и с кем находится. Я открыто залюбовался им, малодушно радуясь, что не буду в этом уличён. Ах, как мне хотелось такой дружбы, как велико было моё к ней стремление! Тем печальнее казалась мне наша ситуация, в которой я, увы, не смогу быть Ханджи другом. Потому что с некоторых пор мне дружбы будет недостаточно.

— Придя в себя, я принялся благодарить Эрвина, но он, благородный рыцарь прошлых веков, считал её излишней. «Напиши отцу, — сказал он, — в том будет лучшая для меня благодарность». И я написал. — Ханджи улыбнулся. — Признаться, созданный мною монстр не слишком волновал меня. Я сознавал весь ужас произошедшего, но, не видя своего творения, не слыша ни единого слова о нем, позволил себе отринуть прошлое. Мне думалось, он сбежал в безлюдные места и никогда более не покажется на глаза человеку. Ещё один мой грех — беспечность. Но в то время мне казалось, что все мои горести в прошлом, и теперь жизнь снова будет полна радости и любви. С нетерпением я ожидал ответного письма и намечал визит в родной дом. Ах, как грела мне душу предстоящая встреча!

— Что же помешало этому свершиться? — после долгого молчания спросил я.

Ханджи долго смотрел в стену пустым взглядом, губы его были стиснуты, а брови нахмурены. Он словно заново переживал что-то из прошлого, и воспоминание вызывало в нём злость. Я решился взять его за руку.

— Моё возвращение на родину свершилось раньше намеченного срока, — тихо заговорил он. — Я отправился в путь в тот же вечер, когда получил письмо от отца. В нём не было ни радости от предстоящей встречи, ни упрёков в моём долгом молчании. Отец написал мне о смерти матушки.

Я охнул. Моя связь с матерью крепка, наши отношения стоят на бесконечной нежности и поддержке, и, зная по рассказам о кротости и доброте матери Ханджи, я чувствовал его боль. Как, должно быть, ужасно потерять столь близкого и любимого человека!

— Её убили, — добавил Ханджи.

Мои руки словно сами по себе обняли его, а он доверчиво прижался виском к моему плечу. Худой до предела, бледный, с израненной душой.

— Не говорите ничего, — попросил он. — Я должен пережить это снова, в этом моя расплата за преступление.

Молчание продлилось долго; Ханджи дышал размеренно и глубоко, я же всем существом стремился к нему, желая разделить несчастье и помочь. Я бы проживал с ним каждое воспоминание бессчётное количество раз, так дорог и близок он мне стал.

— Эрвин не утешал меня, ибо не мог подобрать слов, — не отстраняясь, продолжил Ханджи. — Он был рядом, скорбящий столь же сильно, ибо знал мою матушку едва ли не с рождения и был ею обласкан как родной сын. Разумеется, мы тотчас взяли лошадей и отправились домой, но не таким, совсем не таким я представлял себе это путешествие. Ни радости, ни волнения, одни только непролитые слёзы, которые мы по-мужски держали в себе. Как спешил я обнять и утешить дорогого отца и стойкого Леви! Но, едва отчий дом показался на горизонте, я замер в ужасе; услышать всё, увидеть могилу матушки казалось мне невозможным. Сопроводив Эрвина к его отцу, я в задумчивости замер у знакомой с детства дороги, не имея сил ступить на неё. Смутные предчувствия одолевали меня, и тогда я вновь развернул горестное послание и вчитался в написанные нетвёрдой отцовской рукой строки. Матушку задушили в том самом лесу, где я любил бродить и отдыхать умом и телом! Я знал этот лес, потому, ни секунды не раздумывая, направил лошадь по узкой тропинке прочь от дороги. Мне важно было увидеть это место самому, и не просите дать этому объяснения, ибо сделать это я не сумею. В сумерках, под затянутым тучами небом, я не смог бы разглядеть ничего детально, но упрямо шёл к указанному приметному месту, когда…

Ханджи прервался и судорожно втянул воздух распахнутым ртом, но когда я поспешно поднялся в стремлении открыть дверь каюты и впустить внутрь свежий ветер, он крепко удержал меня за руку:

— Не стоит, Моблит, я здоров ровно настолько, чтобы закончить пересказ этой части истории. Дослушайте, ибо я не ручаюсь, что назавтра у меня хватит духу описать это.

Я покорно сел, а он снова приник ко мне дрожащим телом и опустил голову на моё плечо. В иной раз я бы крепко задумался о причинах столь странного поведения, однако в тот момент мною двигало только желание помочь Ханджи каким угодно образом.

— Началась гроза, но я не опасался вымокнуть. И когда лес вокруг меня озарился вспышкой молнии, всего на мгновение, я увидел его. Своего монстра, огромное безобразное чудовище, сотворённое мною и мною же выпущенное в мир. Скованный ужасом, я замер, а он, едва увидев меня, ринулся прочь, тут же скрываясь в лесу. Я понял в тот миг и был бесконечно в этом уверен, что именно он убил мою матушку, самого праведного и добродетельного человека! Её убил он, созданный мною дьявол. Это означает только одно: её убил я сам.

Ханджи хотел продолжить, но испустил только хрип и схватился руками за грудь. Я мигом распахнул дверь в каюту, но и это не помогло: Ханджи задыхался, точно выброшенная на берег рыба. Смотреть на это было мне невыносимо, и я принял единственно верное в той ситуации решение; подбежав к Ханджи, я отбросил прочь одеяло и спешно вспорол ножом для масла ветхие бинты, опоясывающие его грудь. Мне показалось, он всё же сумел вдохнуть, потому я рванул остатки повязки, а следом и тонкую нижнюю рубаху, освобождая воздуху путь в лёгкие моего дорогого друга.

Ханджи громко вдохнул несколько раз подряд, а я всё стоял и не мог успокоить дрожащих рук; и не могу сказать, что потрясло меня сильнее: страх за жизнь близкого мне человека или то, что Ханджи оказался женщиной.

23 августа 17...

Мне понадобилось удивительно мало времени, чтобы осознать и принять столь неожиданное открытие. В тот день я воздержался от расспросов на предмет великой тайны Ханджи, так явно представшей моему изумлённому взору, и заслуга в том не столько воспитания и такта, сколько удушливого смущения. Ах, как дивно повернулась моя история! Ещё недавно я терзался незнакомыми чувствами к мужчине и другу, а сейчас вижу всё совершенно иначе! Кажется, всё это время во мне жило негласное чувство — отголосок чувства, — что Ханджи женщина, поскольку только этим могу оправдать свой совершенно недружеский интерес в его сторону; а возможно, это всё не имеет значения, и я тянулся бы к нему, кем бы он ни оказался, как бы ни выглядел.
И всё же я не могу отогнать мысли о том, как Ханджи выглядел бы в женском платье. Теперь и худоба его — её! — обветренных рук виделась мне нежной, такой трепетной и хрупкой; и взгляд глубоких карих глаз казался наполненным истинно женской теплотой и беззащитностью. Я представлял себе её, Ханджи, неудержимую мечтательницу, в летящем платье, с собранными в аккуратную прическу волосами, и корил себя за слепоту и невнимательность. О, как женственна она была! И как прекрасна в своей силе!
Но это всё праздные размышления, вызванные бездельем, снедающим меня на вновь застрявшем посреди океана судне. Второй день мы стоим в плотном окружении сверкающих на солнце айсбергов, однообразие бесконечного льда угнетает мой разум, но навестить Ханджи я не решался до сегодняшнего утра. Мне казалось, она прогонит меня с порога, как и подобает воспитанной даме, чью наготу так бесцеремонно разглядывал посторонний мужчина. Однако же она удивила меня приветливой улыбкой:

— Моблит! Любезный мой Моблит, входите скорее! Я, должно быть, испугал вас в нашу прошлую встречу? Прошу, не держите на меня зла и позвольте объясниться, если мои слова всё ещё для вас не пустой звук.

А после я выслушал её признание. Ханджи не солгала мне ни в чём, лишь утаила свой пол, но в том была нужда, и только сейчас я смог её понять. С одобрения отца она выдавала себя за мужчину, стремясь получить образование и возможность заниматься науками; о том, что под мужским платьем скрывается женщина, знали только члены семьи и самые близкие друзья. С годами мужское обращение, костюм, повадки стали роднее данных от рождения, и Ханджи ни на миг не задумывалась, говоря о себе как о мужчине. Попав же к нам на судно, она остереглась суеверий, коим, увы, подвержены даже современные моряки, потому не позволяла раздеть себя. Не из робости и стыда, но из страха позорного изгнания.

— Женщина на корабле приносит несчастье, все об этом слышали, — говорила она, пожимая плечами. — Я не суеверен, но могу только надеяться, что не принёс за собою беду. Впрочем, горести давно следуют за мною по пятам, лишая всего, что мне дорого, и, боюсь, ваша безопасность, мой любезный Моблит, уже не так очевидна.

Я замер в нерешительности, боясь поверить в услышанное. По всему выходило, что я стал дорог Ханджи, этой удивительной женщине, сумевшей добиться высот, недосягаемых даже для мужчины. Как желанны были для меня ответные чувства! Но, зная тяжесть бремени моей спутницы, я не позволял себе и надеяться на них. Заметив мои метания, Ханджи улыбнулась:

— Я зарёкся заводить друзей и испытывать нежные чувства, и, поверьте, причины на то более чем серьёзные, однако же вы заставляете меня отступить от данного себе слова. Не думал, что моё тёплое отношение станет для вас новостью: я никоим образом не скрывал его, впрочем, и докучать им не намерен. Смею только надеяться, что открывшаяся правда не отвернёт вас от меня и вы хотя бы дадите себе труд дослушать до конца мою историю. О большем я вас никогда не просил и не попрошу.

— Могу ли я сказать?..

Она поспешно закивала.

— Мне, пожалуй, стоит попросить прощения, — решительно начал я, ибо эти слова были мною продуманы и подготовлены. — Я сожалею, что невольно раскрыл вашу тайну…

— Действительно сожалеете? — она подалась вперёд и взяла меня за руку. — Но о чём? Вас тяготит то, что вы узнали? Или же, смею предположить, ваше воспитание настолько безупречно, что даже спасение жизни не служит оправданием для того, что вы невольно обнажили женщину?

Я отдёрнул руку и отступил от койки, поражённый её прямотой. Воистину, это был удивительный человек, сочетавший в себе исключительную воспитанность и детскую непосредственность. Мне хотелось думать, что только близким людям позволено видеть её такой открытой и прямолинейной, однако пересилить себя и отринуть робость я не мог.

— Моблит, милый, милый Моблит, вижу, я усложнил и без того непростую ситуацию. — Ханджи покаянно опустила голову и откинулась на подушку. — Заверяю, смутить вас мне хотелось в последнюю очередь. Вы не должны отвечать на мои вопросы, вы решительно ничем мне не обязаны; это я здесь — извечный должник людей, которые, не в силах пойти наперекор своей доброте, наполняли мою жизнь. Простите меня, а взамен я дам вам слово, что более ничем и никогда не заставлю вас…

— Ах, Ханджи, прекратите! — я решительно откинул край шубы, укрывавшей ноги моей подруги, и сел на койку. — Если вас беспокоит, что я изменю своё отношение к вам или поддамся предрассудкам о недостойном знаний женском уме, то уверяю вас: кем бы вы ни были, что бы вы ни совершили, моё восхищение вами неизменно.

Она снова улыбнулась мне, но печаль омрачила её приветливое лицо; сколь бы велика ни была радость от моего признания, пережитое тяготило её.

— Однако же, я думаю, вам любопытно узнать продолжение моей истории, и, разрешив наконец свои сомнения, я могу рассказать вам ещё один печальный эпизод.

Уезжая в Ингольштадт, я оставил родных в добром здравии и полном благополучии, коих по моему возвращению не осталось и следа. Мой добрый отец тяжело переживал потерю нашей матушки, и лишь мельком мне удавалось увидеть его. Он покидал свою комнату только в тщетных попытках забыть о горе в чтении или прогулках, и предпочитал делать это в одиночку. Мы справедливо опасались за его здоровье, но отец был крепок телом, несмотря на почтенный возраст и тяжесть утраты. Мне же было больнее втройне, ибо даже отцу не мог я поверить той страшной тайны, что угнетала меня день ото дня сильнее. Я один был виноват, Моблит, и сколько бы раз вы ни сказали мне обратное, даже вашей искренности и доброты не хватит, чтобы разуверить меня в этом.

Гибель матушки тяжело переживал и Леви; стойкий и холодный, он не лил слёз, однако эта утрата подкосила и его. Потеряв родителей в ранние годы, он всем сердцем полюбил новую семью, и, хоть и называл матушку тётей, но считал её роднее всех на этой земле. С Леви мы стали неразлучны: в молчании и тяжёлых мыслях мы прогуливались по саду или сидели у озера. С ним мне было спокойнее, и, поверьте, то были последние дни, которые я мог бы назвать тихими. Ибо в один день Леви сказал мне: «Я не верю в справедливость небес и судьбы и не могу оставить случившееся на их волю. Лишь самый гнилой негодяй, недостойный называться человеком, мог убить столь светлое создание, потому сей же час я клянусь тебе, моя названная сестра, отыскать эту тварь и избавить мир от неё».

Ах, Моблит, есть ли хоть в одном человеческом языке слова, способные передать ту боль, что я испытал, принимая клятву моего Леви? Ведь это я — я истинный убийца, не наделённый храбростью ответить за совершённое зло и трусливо дрожащий в ожидании новых напастей. Не отрицайте! — Ханджи подняла руку и покачала головой. — Я действительно труслив. Жалок и слаб. Но судьба распорядилась по-своему, и спустя несколько дней я вновь повстречал своего монстра, пусть и не желал этой встречи.

Моё проклятие само нашло меня, когда я по обыкновению совершал прогулку. В тот день Леви отправился к Эрвину, и компанию мне составляли только тягостные думы и безграничное раскаяние. Я не мог думать об ином, видения погибающих по моей вине людей наполнили мой разум, и оттого я не сразу заметил монстра. Увы, Моблит, человеческая память милосердна, ей свойственно смягчать боль и сглаживать ужас, а потому, едва взглянув на лицо монстра, я отшатнулся и едва сумел заглушить крик. Я позабыл, сколь ужасное существо создал, но в тот миг… Тогда, цепенея от страха и брезгливости, я не мог отвести взгляда, и облик монстра, это противное самой природе зрелище, впиталось в мою память навеки. О, это лицо! До самой смерти и за её порогом я буду видеть перед собой его, преисполненное страдания и ненависти. Ибо эти два чувства вели и наполняли моё чудовищное создание.

Ханджи содрогнулась, натягивая одеяло на плечи. Мне больно было смотреть на неё, и пусть я не имел радости знать её в дни благоденствия, я понимал, сколь болезненны были эти воспоминания и как резко они изменили самую суть Ханджи. Не задумываясь ни на миг, я потянулся к ней — она не отшатнулась. Напротив, неловко извернулась на койке и припала к моему плечу, словно в поисках утешения и защиты, что я один мог ей дать. Я был рад и горд стать её силой, потому, преступив робость, обнял за худые плечи, прижимая к себе.

— Я был готов убить его, — зашептала Ханджи. — Я смотрел в сотворённые мною черты и видел в них корень всех моих страданий. И тогда я обрушил на него всю свою ненависть, всю боль; я кричал и рыдал, едва не падая на колени, а он смотрел на меня, и лицо его не менялось. И когда я обессилел, монстр заговорил.

Ханджи покосилась на меня и нашла в себе силы улыбнуться:

— О да, Моблит, моё творение было человеком. Ужасающим, тошнотворно уродливым, злобным и опасным, но человеком. Монстр сказал мне: «Ты ненавидишь меня, создатель, как все люди ненавидят несчастных, а я и есть самый несчастный во всём мире! Не оттого ли твоя ненависть так сильна? Но ведь ты, ты причина всех моих несчастий, и ты один в силах прервать их! Куда бы ты ни убежал, я всюду буду следовать за тобою, ибо нас связало зарождение моей жизни, а такую связь разрывают только смертью. Неужто ты думал, что сможешь беспечно благоденствовать, покуда я так несчастен? Можешь желать мне смерти, но сперва услышь мою историю, начало которой положил ты, о бездушный и бессердечный человек! Выслушай меня, и только потом говори о ненависти, ибо я заслужил её менее других, и уж наверняка менее, чем ты».

Признаться, Моблит, я с трудом мог поверить в то, что рассказывал мне монстр, однако же знаю: он не соврал мне ни в чём. Всё то время, что я провёл, страдая от лихорадки, он блуждал в окрестностях Ингольштадта, ничего не зная о мире. Для его девственного ума было чудом то, что огонь даёт тепло и обжигает кожу, что с небес льётся вода, а люди умеют друг с другом общаться. Он постигал это сам, и, отринув лишнее, не могу не восхититься остротой его ума.

Первая же встреча с человеком уверила его в собственном уродстве, ибо люди боялись его, убегали, а однажды пытались убить. Сообразив, что ему нет места среди людей, монстр проник в одну деревню и обжил заброшенный сарай, что прилегал стеной к жилому дому. Так, день за днём, подсматривая, подслушивая, подмечая, он освоил речь и начал постигать письменность. Он узнал многое об устройстве общества и быта, и в нём поселилась скорбь от того, что ему не суждено стать частью человеческого мира. О, Моблит, он действительно человек. Ему желанны были беседы и прогулки, он жаждал дружбы и понимания. Он грезил о любви. Чудовище! Монстр! Ужасный титан, моё безумное творение! Он говорил, что душа его нежна и красива, что сам он хотел нести добро и получать его взамен. И однажды, не в силах более скрываться, он открылся людям, за которыми так долго и так пристально наблюдал, но…

Я кивнул, опуская подбородок на макушку Ханджи. Я понимал. И сколь бы ни был мне противен этот монстр, в моё сердце против воли закрались сожаление и сочувствие. Я узнавал себя, жаждущего и страждущего, и понимал весь страх монстра, ведь и сам я столь же сильно боялся признаться. Мне было неловко от этих мыслей, недостойных моей восхитительной подруги, но победить их мне было не под силу. Я скрывал их и только этим мог оправдаться в собственных глазах. А Ханджи между тем продолжала:

— В тот день, отвергнутый и утративший последнюю надежду на дружбу, мой несчастный титан стал монстром. Ах, как сильно он успел полюбить тех людей! Как тянулся к ним всем своим естеством! Он говорил им о чистоте души и дружбе, он готов был служить им за одну только любовь, не прося ничего взамен. Но, испуганные, люди бежали прочь. И вот тогда, Моблит, сердце монстра воспылало жаждой мести, и я, его беспутный создатель, должен был понести наказание. В первый день своей жизни, покидая мою лабораторию, монстр бездумно взял письмо, отправленное мне матушкой, и неведомым мне образом догадался его сохранить. Теперь же, пусть и немного, но умея читать, он сумел разобрать суть письма и — будь трижды проклят тот момент! — адрес. «Ты создал меня человеком, но не дал ни капли любви и понимания, — говорил мне монстр, — однако же ты не можешь отнять у меня справедливое возмездие. Я отнял у тебя то, что ты почитал за высшее счастье, и буду отнимать впредь, пока ты не испытаешь все те муки, на которые обрёк меня. В твоём страдании я найду упокоение и отмщение».

Он хотел, — голос Ханджи сорвался, она просмеялась печально и коротко, — хотел любви. Был готов на любой труд, только бы человек принял его, и в том было бы его великое счастье. Но, не найдя возможности нести любовь, он начал нести страх. И только одно могло остановить монстра, спасти многие и многие жизни, над которыми нависла уродливая тень моего творения. «Создай мне подругу, — не попросил — нет! — потребовал он, — равное мне существо, наделённое тем же уродством. Дай мне того, кто разделит мои чувства и не отвергнет меня, ибо только подобное мне создание может испытать привязанность ко мне. Создай её — и я исчезну из вашего мира навеки! Все твои близкие останутся живы, и ты, недостойный счастья, проживёшь с ними долгую жизнь; я же со своей подругой уйду в места, где нет людей и их злости. Мы не причиним никому вреда, даю тебе слово. Дай мне дружбу и любовь, ибо я жажду их не меньше, чем ты, и ты никогда обо мне не услышишь. Если же нет… Если ты снова откажешь мне в возможности жить, а не влачить существование, я убью всех, кто тебе дорог. Я не угрожаю тебе, создатель, но ты должен знать, чем может обернуться твой отказ. Так думай же!»

Ханджи говорила негромко, но в её слабом голосе мне слышались незнакомые рокочущие интонации. Я крепче прижал её к себе, напрасно тщась разделить с нею тяготы выпавшей судьбы, и она благодарно опустила голову на моё плечо. Окружённые непроходимыми льдами в безжизненном море, мы держали друг друга и дышали в такт. Плечи под моими пальцами были твёрдые, угловатые, болезненно худые, и я гладил их, грел, словно мог излечить не только изнурённое тело, но и сломленный дух. Ханджи молчала, не шевелилась. Похоже, рассказ дался ей слишком тяжело, и сейчас она отдыхала в тёплых сновидениях.

— Я согласился, — вдруг заговорила она. — Не подумайте обо мне дурно, Моблит, хотя, признаться, я заслуживаю осуждения, но в тот момент я был испуган как никогда прежде. Мои близкие, мой добрый отец, верный Эрвин и стойкий Леви. Все те люди, что были добры ко мне. Их жизни стояли на одной чаше весов; на другую же чашу уродливая рука моего творения опустила мою гордость и ярость. Я не спрашиваю, что выбрали бы вы: ваши доброта и бескорыстие говорят за вас. Но мне было сложно преступить через себя, вновь согласиться на создание богомерзкой твари; при одной только мысли о лаборатории мне становилось дурно. Слишком глубок был рубец, что оставил на моей памяти предыдущий эксперимент. Но мои родные…

— Вы сделали верный выбор, — поспешил заверить я, и Ханджи с благодарностью кивнула.

— Да. И, признаться, не последнюю очередь в этом сыграло чувство вины перед монстром. Слушая его историю, я видел себя чернейшим из подлецов и горько сожалел о том, чего нельзя было вернуть назад. Пожалуй, не будь он столь ужасающ и не бойся я его природы, я обучил бы своё творение, стал бы ему другом и наставником. Как видите, — Ханджи невесело усмехнулась, — вновь я стал жертвой своего научного любопытства. И в тот день я дал слово, что создам нового монстра, столь же уродливого и огромного; а моё личное проклятие стояло рядом и улыбалось. Я заковал себя в цепи, Моблит, сделавшись рабом того, кого создал сам. Но осознание это явилось мне много позже, когда я не мог уже вернуть своё слово и отказать. Увы, мой добрый друг, я понял всё слишком поздно.

На этот раз Ханджи замолчала окончательно, только качала временами головой, словно отвечая незримому собеседнику. Я остался с нею, пока она не уснула, а после, бережно опустив лёгкое тело на койку, ещё долго сидел рядом, не решаясь уйти.

26 августа 17...

История Ханджи не даёт мне покоя ни днём, ни ночью; в моих снах пугающие видения причудливо переплетаются с безграничной нежностью, что я испытываю к своей новой подруге. Не раз я вырывал её, бессильную, из лап кровожадного монстра, что с каждым мгновением виделся всё подробнее и выглядел всё ужаснее, а затем относил, спасённую, в матушкин особняк и, укутав одеялом, садился в изножье, задыхаясь от чувств. Даже во сне я не позволял себе вольностей и мог только касаться её волос, гладить тонкие руки с обветренными пальцами и украдкой изучать так полюбившееся мне лицо. Я жаждал ответных чувств, как не жаждал мирового признания и величайших открытий, я готов был безоглядно довериться её совету, оставить своё предприятие и возвратиться на материк, но понимал, что тем только ускорю наше расставание. Ханджи ясно дала понять: её путь пролегает на север, и свернуть с него ей не позволят долг и благородство души, я же, отринувший мечту, в одночасье стану для неё трусом. Я не давал себе слова, но знал: никогда Ханджи не увидит моих слабости и малодушия.

Последний наш разговор случился два дня назад, и после него Ханджи снова стало худо. Я дежурил у её койки с верностью сторожевого пса и надеялся только, что она не заметит во мне излишнего рвения, ибо признаться в чувствах я был не готов.

Исхудавшее сверх возможного тело, покрытое липкой испариной, сотрясала лихорадка, руки и ноги не согревались даже под двумя медвежьими шкурами. Но страшнее всего были её глаза. Пустые, словно утратившие цвет, пронизанные лопнувшими сосудами, они смотрели сквозь меня и, казалось, видели одну лишь цель её пути. Иссушенными губами Ханджи шептала какие-то слова, но я не мог их разобрать. И когда мне начинало казаться, что хуже быть не может, её грудь стискивало удушье; я тотчас открывал дверь, впуская в каюту трескучий от холода воздух, молясь только о том, как бы не навредить.

Отринув робость, я трижды растирал её коньяком, и, боюсь, моё лицо в эти моменты было краснее и горячее, чем у Ханджи. Коньяк попадал в трещины на моих обветренных ладонях, и мне казалось, будто само тело Ханджи отбивается от моих прикосновений. Дурные мысли, но отделаться от них я не мог. Она же безропотно лежала передо мною, не прикрывая пылающего жаром тела, слепо глядя в потолок. Думаю, если бы она хоть на мгновение посмотрела мне в глаза, я бы не решился прикоснуться к ней.

Нынешним утром Ханджи стало легче, и я с несказанным облегчением отметил ясность её взгляда; она смотрела на меня, будто изучая, чем пробуждала во мне робость и смущение.

— Не стойте в дверях, Моблит, мой спаситель. Входите, садитесь, но, будьте добры, не закрывайте плотно дверь — свежий воздух бодрит меня, — тихо сказала она, не поднимая головы от подушки.

Я послушно оставил дверь приоткрытой и прошёл в каюту, мне хотелось по обыкновению сесть в ногах Ханджи и взять её слабую руку в свои, но команда могла ненароком подсмотреть, и я не решился. Сколь бы ни было велико моё к ним доверие, в их глазах Ханджи была мужчиной, и наше чрезмерно близкое общение могло сыграть дурную шутку. Я придвинул к кровати стул и сел, поднимая ворот тёплой куртки.

Ханджи была бледна, отчего яркий румянец щёк казался нарисованным и ненастоящим; тело её всё ещё страдало от лихорадки, но страшные дни миновали, и я негласно порадовался. Мысль о том, что я могу потерять едва обретённого друга — о большем я старался не думать — будила во мне страх и отчаянное желание быть подле Ханджи ежеминутно. Пока что я мог с этим бороться.

Мы обменялись короткими фразами, она заверила меня в своём выздоровлении и попросила подать очки.

— Мне приятно смотреть на вас, — сказала Ханджи. — Поразительно, как могу я, человек, загубивший столько достойнейших людей, радоваться и восхищаться. Простите мне эту слабость, похоже, я эгоистичен сверх всякой меры.

Я осторожно надел на неё очки, сокрушённо понимая, что сейчас она увидит моё горящее от смущения лицо, но не выполнить этой просьбы не мог. Мне нравилось, когда она на меня смотрела, хоть сам я и не находил в своём лице особенно приятных черт. Ханджи улыбнулась, скупо, едва заметно, словно желая показать мне, что находит мою робость приятной и занятной.

— Я бы с радостью обсудил с вами наше путешествие, погоду и моё скорбное здоровье, — заговорила она, едва я вновь устроился на стуле, — но последнее не даёт мне надежд на избыток времени. Увы, моя история вышла на новый виток, ещё более ужасный, чем прежние, пусть я и вижу её завершение. Позвольте же мне продолжить свой рассказ, пока силы не покинули меня, и я, не поведав вам о своих грехах, не сгинул в ледяной ночи.

Как вы помните, я согласился сотворить ещё одного монстра, жуткое подобие моего титана. Решение далось мне нелегко, я блуждал по лесу до глубокой ночи, размышляя и пытаясь понять, верно ли я поступаю. Ошиблись я — и это повлекло бы за собой гибель невинных людей, и едва ли монстр остановится на убийстве моих близких. О нет, я не тешился надеждами и едва ли верил в добродетельность чудовища, пусть его рассказ и пробудил во мне сострадание. Я видел в нём озлобленного, нелюбимого убийцу, и сколь бы велика ни была в том моя вина, я не мог перестать его ненавидеть. И вот, движимый страхом, загнанный в угол, я дал согласие на то, чтобы сотворить ему подобную тварь. Ах, Моблит, можете ли вы представить, на что способны два монстра? Утешаясь полученным обещанием скрыться в безлюдных местах, я тут же понимал, что подруга монстра этого мне не обещала. Она могла возненавидеть своего друга, отвернуться от его уродства и искать понимания и любви среди людей — и тогда история повторилась бы. Долгие, долгие часы я терзался безрадостными мыслями, покуда не почувствовал себя иссушенным до дна души. Я возвратился в дом, под крыло любящей семьи, и дышать стало легче. Утром же меня ждала удивительная новость: наш Леви, этот хмурый молчун, получил согласие на женитьбу и планировал связать себя узами с прелестнейшей юной особой, племянницей старинного друга отца. Не скажу, что хорошо знал Петру, но даже нескольких быстрых встреч мне хватило чтобы увериться: это исключительно нежная, кроткая и благочестивая девушка, словно самими небесами созданная для нашего Леви. На короткие несколько дней тревоги покинули меня, я составлял компанию отцу и Леви, отогревался у их счастья и запрещал себе думать о монстре. Однако же время шло. Я помнил, монстр сказал, что будет неотступно следовать за мною, куда бы я ни отправился, покуда не получит обещанное, и одна только мысль, что тварь, убившая нашу матушку, ходит у стен дома, будила во мне ужас. Тогда я решился.

Нового монстра я собирался создать в уединённом месте, и эта мысль привела меня на один из множества крошечных островов у берегов Шотландии, так далеко от родных мне людей, было возможно. Населяли эти острова угнетённые бедностью и тяжким трудом рыбаки, люди нелюбопытные и суровые, выкупить ветхий домишко было бы несложно, и, оставшись наедине с дикой стихией океана, я сумел бы посвятить всего себя сотворению нового ужасного монстра.

Отец и Леви опечалилась моим отъездом, однако оба согласились с моим решением попутешествовать, чтобы сбросить с плеч тяжесть утраты матушки. Свадьбу было решено отложить до моего возвращения, и провожали меня с улыбками на лицах. Я же отъезжал, гонимый страхом и тревогами, и только мысль о том, что монстр наконец оставит эти места и последует за мной, утешала меня.

К великой моей радости, в путь со мною отправился Эрвин. Он не был осведомлён о действительной причине моего отъезда, однако же дальние странствия и приключения манили его, а я не нашёл в себе сил отказаться от компании.

Голос Ханджи ослабел, и я тут же подал ей воды; рассказ увлёк меня, я подался вперёд, жадно вглядываясь в её измождённое лицо и тщась запомнить каждое слово. Она отпила воды, благодарно мне улыбнулась, завозилась на койке. Одеяло и меховые шубы скрывали, насколько болезненно худым было её тело, однако я знал, я видел, как истощена была Ханджи, и только страх перед разоблачением командой сдерживал меня от нежных прикосновений. День ото дня я поражался силе духа, заточённого в этом слабом теле. Ханджи будто распознала мои мысли, замерла и внимательно оглядела:

— Вы, верно, замёрзли. Прикройте дверь, ни к чему рисковать здоровьем.

Я поспешно отмахнулся: никакая простуда не стоила её удобства, более того, только ради меня она изводила себя долгими рассказами, и поддаться слабости, закрыть дверь, было низко. Она не стала спорить.

— Мы прибыли на побережье Шотландии осенью, в то ненастное время, когда небо низко нависает над неспокойным океаном, а бледное солнце едва ли греет землю. Я отговорился написанием научной работы, и Эрвин нехотя оставил меня одного, тем не менее, поселившись неподалёку, в ближайшем городе. Мне же действительно удалось за бесценок выкупить хлипкий домишко, а соседи мои оказались даже более нелюдимыми, чем я на то рассчитывал. Всё складывалось удачно, и я бы возрадовался, если бы самоё моё естество не отвергало идею создания нового монстра. Подавив в себе сомнения, я приступил к обустройству лаборатории и поискам материала. Да, Моблит, я снова разрывал могилы и осквернял тела утопленников — при том условии, что они не пробыли в воде слишком долго. Мой верный Эрвин исправно навещал меня, удивляясь моему желанию поселиться в продуваемой всеми ветрами лачуге, однако же проявлял завидное терпение и моими трудами не интересовался. Знали бы вы, как я был ему благодарен! Пожалуй, не будь его со мною, я не решился бы начать работу. Однако время шло, приготовления завершились, и я приступил к делу: дни напролёт просиживал я в лаборатории — единственной комнате, где не протекала крыша — и составлял воедино части тел. Помнится, создавая первого монстра, я был воодушевлён и полон сил, но второго же я делал против воли, в каждое движение вкладывая ненависть к своему делу.

Моя лачуга стояла на самом берегу, в отдалении, и мало кто из местных жителей бывал в этих местах, однако же всё чаще я слышал тяжёлые шаги и надсадное дыхание у самых окон. То было моё проклятие, мой монстр, что, как и сказал, не отставал от меня ни на шаг. Он бдил и ждал, не попадаясь на глаза, а я просыпался по ночам от ужаса.

Создание подруги для монстра двигалось медленно; я откладывал её воскрешение так долго, как только мог, но всё же страх за близких мне людей был превыше меня. В назначенный день я вошёл в лабораторию, отгоняя мысли об ужасе и отвращении и думая только об отце, о верном Эрвине и скорой женитьбе моего дорогого Леви. Я вспоминал их родные лица, выполняя обязательную подготовку, и словно не слышал хруста камней под тяжёлой поступью монстра. Он ждал, сторожил у стены, и ожидание его близилось к завершению. Скажите, Моблит, смогли бы вы оживить этого демона?

Я молчал. Смог бы я? Достало бы мне мужества? Я никогда не считал себя храбрецом, хоть и понимал, что ни один трус не решится на путешествие к неизведанному магнитному полюсу. Но то был разумный риск, да и рисковал я по большей части своей головой и головами вверивших мне жизни моряков. Но Ханджи сотворила угрозу для любого живого существа, несла на себе тяжкое бремя и была на пороге умножения зла в мире. Смог бы я?

— Не стоит терзаться этим вопросом, — Ханджи потянулась ко мне и легко коснулась колена слабой ладонью. В каюте было холодно, и я тут же накрыл её руку своей, согревая. — Я… Я не смог, Моблит. Можете считать это трусостью, но я вижу в этом поступке исключительное мужество, коего мне так недоставало раньше. Будь я столь же храбр, я сумел бы поведать эту историю своим родным, признаться, что я как никто иной повинен в смерти матушки, и, возможно, всё завершилось бы иначе. Впрочем, не берите в голову, хватит и того, что эти размышления терзают мой разум.

По палубе прогрохотали шаги, и я тут же отдёрнул руку, едва не падая со стула. Ханджи понимающе улыбнулась: грустно, едва заметно, но я эту улыбку уловил и устыдился. Она снова спрятала руку под одеялом и отвернулась.

— В один момент, за минуту до воскрешения, я осознал, что творю, — теперь её голос был глух и отстранён. — Я набросился на собранное моими руками тело и принялся безжалостно рвать его на части, отсекая член за членом, и такая радость, такая лёгкость наполнила меня, что я по сей момент не испытываю сомнений: то было верное решение. Плод многих и многих часов труда распадался на ошмётки, а мне было отрадно. Возможно, я смеялся, не помню. А затем дверь распахнулась, и в комнату ворвался мой монстр, ещё более огромный в этих тесных стенах. «Как посмел ты, — взревел он, — как посмел уничтожить тело моей подруги? Не ты ли давал мне слово, о бесчестнейший и трусливейший человек?» А я стоял, сжимая в руках холодную плоть, и мне было не страшно. Кажется, Моблит, в тот момент я хотел быть убитым, поставить точку в этой чудовищной истории. И, поверьте, во мне не было ни капли сомнений в том, что монстр зальёт моей кровью остатки тела своей подруги. «Я не стану этого делать, — сказал ему я. — Хочешь убить меня — убей, но плодить зло я не буду. Мой грех и без того слишком тяжёл».

— Но он вас не убил, — подал голос я.

— Нет, Моблит, не убил, — голос Ханджи звучал так, словно она бесконечно об этом сожалеет. — Он стенал и ревел, потрясал руками и крошил мою лабораторию, а после, выместив часть гнева на стены моей хибары, изрёк: «Ты вновь причинил мне боль. Едва подарив надежду на любовь и счастье, ты отнял её у меня. Так знай же, я не остановлюсь, покуда ты не будешь столь же несчастен, сколь и я. — И, уже скрываясь во влажной ночной мгле, он добавил. — Я буду рядом с тобой, создатель, с этого дня и до дня смерти. Последую за тобою в огонь и воду, на кладбище и на свадьбу».

В тот момент я не придал значения его словам, меня пьянила мысль, что, возможно, впервые со дня создания монстра я совершил то, что до́лжно. Сейчас я уже не могу говорить об этом так уверенно, но, пожалуй, это было меньшее зло. — Ханджи горько усмехнулась, глядя в потолок. — Я видел себя Прометеем, несущим свет знания людям. Как же горько сознавать, что принёс я только горе, боль и смерть.

28 августа 17...

Я завёл обыкновение прогуливаться по палубе и вглядываться в горизонт — занятие бесполезное и унылое, впрочем, помогающее размышлениям. Стоя у борта, содрогаясь от ударов ледяного ветра, я до слёз напрягаю глаза, тщась высмотреть в белом однообразии тёмную фигуру. Мне невдомёк, как он оказался здесь и почему Ханджи так истово его преследует, однако же я знаю, что вскоре мне откроется и эта часть истории. Север строг и лаконичен. Величественные громады белых льдов, пугающая бездна чёрной воды, равнодушное серое небо, и только мы, отчаянные мечтатели, нарушаем его вековой покой. Природа здесь чужда человеку, но тем сильнее греет меня мысль об окончании пути — возвращении на материк первооткрывателем, светилом науки. Прометеем, как сказала Ханджи. Мне нравится это сравнение, как бы горько оно ни звучало после услышанного.

Совершая ежедневный променад, я заметил, насколько посуровели лица моряков со дня нашего отплытия. Да, их труд тяжёл и опасен, но, сдаётся мне, причина кроется в ином, и остаётся надеяться, что они не разуверились в цели нашего плавания.

Утром я отнёс Ханджи завтрак, но она спала и просыпаться не спешила; я счёл за лучшее отнести еду в камбуз, чтобы она не остыла, и попытать удачи позднее. Я узнаю́ историю ужасного творения Ханджи понемногу, малыми частями, но оттого мой интерес только сильнее разгорается. Я сам разрываюсь между жаждой узнать всю историю и стремлением стать ближе к этой загадочной, но такой притягательной женщине. Раз за разом я гоню эти мысли, повторяя, что она — несчастный, ослабленный телом и духом человек, едва держащийся за жизнь, но с каждым днём эти доводы звучат всё менее убедительно. Как мне не хватает собеседника, достаточно опытного и мудрого, способного дать мне совет, а потому поверяю эти мысли бумаге.

Когда я вновь вошёл в её каюту, Ханджи уже не спала и сидела на койке, укутавшись в одеяло и шубы. Лицо её было бледно, но румянец лихорадки понемногу исчезал, и я принял это за добрый знак. Тепло поприветствовав меня, она вдруг попросила мои записи, чтобы убедиться в их достоверности и подробности. Стоит ли говорить, какой ужас охватил меня, так необдуманно перемежавшего отрывки её истории своими душевными излияниями? Боюсь, я вновь зарделся и едва мог связать несколько слов; впрочем, она скоро отступилась и попросила просто прочесть ей вслух несколько последних заметок. Замирая от ужаса перед возможным разоблачением, я поспешил в свою каюту за дневником, но на обратном пути навестил кока и захватил немного еды для Ханджи. Читать мне пришлось сидя на стуле, оправдываясь лучшим освещением: я до дрожи боялся, что Ханджи заглянет в этот дневник и прочтёт там то, о чём знать не должна. Возможно, открыться сейчас было бы разумно, но отягощать её мысли и чувства этой несвоевременной влюблённостью я считал и считаю жестоким.

Должно быть, я запинался и краснел, перелистывая страницы, но она была поглощена тем, как я описал её рассказ, и услышанное ей, кажется, не нравилось.

— Ах, Моблит, — она всплеснула руками, стоило мне закончить чтение, — вы невозможно предвзяты! Слушая вас, я видел несчастного человека, безвинную жертву судьбы; но ведь истина совершенно в ином. Я — зло! Я — убийца! Я — эгоист, упивающийся открывшейся мне властью!

Спорить я не стал. Обещать, что исправлю записи — тоже, но она об этом и не просила. Тень печали снова омрачила её чело, и я понял, что сейчас услышу о ещё более ужасных событиях. Я проверил, плотно ли прикрыта дверь, а затем без соблюдения приличий и приглашения привычно сел в изножье и взял Ханджи за руку. Глубокие трещины на её коже покрылись толстыми корками, пальцы нервно подрагивали — Ханджи побеждала телесную немощь, но страдала от душевных мук, и мне так хотелось стать её спасителем.

— Вы верно записали слова монстра, — заговорила она. — У вас превосходная память, мой дорогой друг, и, должно быть, сейчас вы можете предугадать ход дальнейших событий, но я, разбитый долгим безрадостным трудом и опъяненный, как мне тогда казалось, освобождением от бремени, не счёл нужным об этом думать. Весь следующий день я посвятил уничтожению своих трудов: останки неслучившейся подруги монстра я обвязывал верёвкой и к каждому куску привешивал камень. Я грузил эти чудовищные улики в лодку, отплывал в море и бросал за борт с тем, чтобы никто и никогда не нашёл их и не повторил того, что делал я. Та же участь постигла и моё оборудование: я уничтожил всё, что могло дать подсказку заинтересовавшемуся человеку, а покончив со скрытием следов, почувствовал, что едва держусь на ногах. Силы покинули меня, я сумел только добраться до узкой скрипящей кровати и упасть на неё, даже не заперев дверь. Ах, как дорого мне стало это промедление! Я кляну свою слабость ежедневно, ежечасно! Но над временем я не властен, увы, увы, мой дорогой Моблит.

Пробудившись от удивительно крепкого и спокойного сна, я тотчас отправился в город: моё пребывание на островке было окончено, и радость от предстоящей встречи с Эрвином грела мне сердце. Словно наяву, я видел его мужественное лицо, улыбающееся мне, и это видение подгоняло меня. Вы, должно быть, думаете, что нам не суждено было более встретиться, однако я всё же увидел его, едва ступив на сушу. Полагаю, он ждал меня, а, может, собирался нанести мне визит, потому и оказался на берегу в этот ранний час. Я обнаружил его у кромки воды, распластанного на спине: он широко раскинул руки, словно обнимая равнодушное небо, и взгляд его был так внимателен, будто там, в сплошной завесе облаков, он видел самую суть бытия. Иногда я думаю, что так оно и есть, и после смерти всем нам открываются удивительные тайны, непостижимые живому разуму; пожалуй, ради такого стоит умереть. Но Эрвин, мой доблестный рыцарь из прошлых веков, мой верный товарищ и бессменный спутник, едва ли стремился к смерти, сколько бы удивительных открытий ни ждало его по ту сторону. Он был неистов в стремлении жить, радоваться, мечтать и познавать.

Тогда, конечно, я об этом не думал, да и мог ли я? Склонившись над безжизненным телом дорогого друга, глядя в его застывающее лицо, я горько плакал. Кажется, я пытался разбудить его, тормошил и встряхивал, гладил по лицу и волосам. Не могу вспомнить; тот эпизод и по сей день помнится мне нечёткими образами, и только красивое — даже в смерти красивое — лицо Эрвина в этом тумане предстаёт мне ясно.
Нужно ли говорить, кто повинен в его смерти? Вы скажете, что монстр, и будете правы лишь отчасти…

Я не выдержал. Крепко, едва не до боли стиснул ладонь Ханджи и наклонился ближе.

— Не вздумайте сказать, что виноваты в ней вы! — воскликнул я. — Не смейте! Я не позволю вам погибать от мнимой вины, слышите?

Ханджи молчала, подслеповато вглядываясь в моё лицо: я тяжело дышал, чувства не давали мне ясно выразить мысли, мне хотелось столько ей сказать, донести, объяснить. Дать взглянуть на себя моими глазами. Но я не мог, не находил слов и только нависал над нею, что есть силы сжимая ладонь.

— Вы невиновны, — как мог убедительно сказал я. — Услышьте меня, молю вас.

Я вдруг осознал, как пылко и недопустимо резко себя повёл, но отступить, оправдаться и извиниться не успел: Ханджи подняла свободную руку и очень осторожно прикоснулась к моей щеке. Невесомо, словно гладила зыбкий туман, словно опасалась, что я тотчас исчезну.

— Порой я размышляю о том, — медленно сказала она, — что вы видите, глядя на меня. Как же вы чисты, мой дорогой Моблит, как трепетны. Найти во мне свет, увидеть прекрасное…

И я её поцеловал. Я чувствовал слабую руку на своей щеке, тонкие губы, дрожащее тело под толстым слоем одеял и шуб. Она плакала, и я хотел плакать тоже, но, пожалуй, по иной причине. Я был к Ханджи ближе, чем когда-либо, ближе, чем мог надеяться стать, но чувствовал её недосягаемо далёкой. Она вся была там, на солёном от воды берегу, у тела дорогого друга, а может, у могилы матери. Жизнь Ханджи длилась, но сама она — я теперь знал это наверняка, — сама она умерла там, в сотнях и сотнях миль отсюда, навеки оставшись рядом с любимыми.

Я крепче зажмурил глаза, удерживая слёзы, и отстранился.

— Простите меня.

Рука Ханджи в последний раз погладила мою щёку и невесомо опустилась на медвежий мех шубы. Сквозь приоткрытые веки я видел, как она зарывается пальцами в мех, и боялся поднять взгляд.

— Я могу притвориться, что ничего этого не было, — наконец заговорила Ханджи. — Если вы сожалеете о своём порыве и впредь не захотите составлять мне компанию, я смогу вас понять. Вашей вины в том нет, эмоции побуждают людей и на более неожиданные поступки.

Я так и не смог посмотреть ей в глаза, только покачал головой, не соглашаясь с её словами, и взял Ханджи за обе руки. Она не вырывалась. С палубы доносился хриплый от морозного воздуха разговор, судно мерно покачивалось на волнах, мы молчали. Ханджи — как я думаю — в ожидании моих слов, я — не имея что сказать. И мне было спокойно, словно я вновь очутился в гостиной у матушки, в окна без устали стучал привычный английский дождь, а от камина веяло теплом. Мне вовсе не было тепло, я заледенел от северной стужи и ужасной истории Ханджи, но был столь покоен и смиренен, как не может, не должен быть человек, оказавшийся на моём месте. Должно быть, я сделал всё верно, оттого не терзался сомнениями и сожалениями, но нужные слова — те, что уверили бы Ханджи в моей искренности, — не приходили, и я предпочёл молчать.

Она не плакала, дышала ровно, словно спящая, только руки сжимали мои пальцы.

— Я понял вас, Моблит, — прошептала она, будто опасаясь спугнуть то призрачное понимание, что возросло между нами. — И смею заверить, что, будь моя жизнь хоть сколько-нибудь наполнена смыслом, имей я хоть слабую надежду на будущее, ваш порыв не остался бы без ответа. Каждый человек, каждая, — она нервно сжала пальцы несколько раз, решаясь продолжить, — каждая женщина мечтает о достойном мужчине, добродетельном, образованном, приятном внешне. Вы превосходите это описание, Моблит, я не раз говорил вам о том, как велика ваша доброта и бескорыстна забота, и, поверьте, умоляю вас, разделить с вами жизнь было бы высшим благом для любой женщины.

— Но не для вас. — Я договорил за неё, и мой голос прозвучал глухо, словно из-под земли.

— Посмотрите на меня.

Я посмотрел. За то недолгое время, что я знал Ханджи, её лицо стало мне дорого и привычно, но никогда прежде не доводилось мне видеть в её глазах столько светлой грусти.

— Мой путь лежит прочь от людей, я говорил вам это при первой встрече. Я иду по следам своего творения и не обрету покоя, покуда месть не свершится, покуда монстр не покинет этот мир. Вы уже знаете обо мне многое, и пусть я не могу понять вашего восхищения, мои мотивы должны быть для вас прозрачны. Я не заслужил ни радости, ни любви, ни долгой счастливой жизни, Моблит. И я её не приму.

Оставаться в каюте было выше моих сил: честность Ханджи била больнее любой лжи, и — самое ужасное — я всё понимал. У меня не осталось слов, не нашлось даже прощания; бережно опустив её ладони на медвежий мех, я встал с койки и вышел прочь. Боюсь, моё поведение оскорбило Ханджи, но совладать с собою я не мог. И сейчас, записывая эти строки, вновь переполняюсь эмоциями, что, казалось мне, стали слабее за ночь. Никогда прежде я не был так честно и вежливо отвергнут, и никогда прежде не жила во мне такая сильная уверенность, что должно было случиться иначе.

29 августа 17...

Вчерашний день с уверенностью можно назвать неудачным, днём дурных событий и мыслей. Ханджи снова стало хуже, и я, презрев всё ещё живущую во мне обиду и боль, вновь заперся в её каюте. Никогда прежде не одолевали меня мысли о медицинском образовании: я знаю необходимую для жизни информацию, но понятия не имею, как вытащить человека с того света. Меняя компрессы, я вдруг поймал себя на мысли, что даже именитым опытным врачам было бы, пожалуй, не по силам спасти Ханджи — трудно заставить кого-то захотеть жить. А она не хотела, и в этом была главная моя проблема. Я бы смирился с ролью приятеля, товарища для редких прогулок и научных бесед, я бы никогда, до самой смерти не заговорил с нею о чувствах и — куда уж — не посмел вновь поцеловать. Я бы хранил её покой и оберегал день и ночь от любой напасти, только бы меня не гнали. Только бы она не гнала себя. Не в силах справиться с чувствами, я говорил это вслух, и речь моя была пылкой, яростной, совершенно мне несвойственной. Я сокрушался и клялся, сгорая внутренне от стыда, осознавая, что едва ли набрался бы смелости повторить хоть малую долю сказанного, будь Ханджи в сознании.

И, словно недостаточно ещё судьба отвесила мне лиха в этот день, дверь каюты распахнулась. Я тотчас плотнее укрыл Ханджи, опасаясь её разоблачения и неминуемого позора, но матросов, как оказалось, мало интересовала моя спутница. Как я уже писал ранее, настроение в команде желало много лучшего, лишения и опасности, уже отнявшие у нашего экипажа не одну жизнь, угнетали их день ото дня сильнее. Поглощённый мыслями о Ханджи и рассказанной ею истории, я едва не упустил из виду зарождающееся недовольство, однако морякам хватило благородства и достоинства обратиться ко мне с вопросом.

— Наше предприятие обречено, — наперебой твердили они, — корабль то и дело глухо становится во льдах, и мы только и ждём, когда же откроется проход, чтобы продолжить плавание. Ни одна научная идея не стоит того, чтобы за неё погибать, и мы погибать не станем! Команда требует повернуть к материку и надеется на благоразумие капитана.

Я был оглушён их словами, как только может быть оглушён надеющийся человек. Моя мечта была близко — я чувствовал это! Но идти наперекор команде, принуждать их я не мог: это закончилось бы бунтом и сулило бы только новые беды. Полностью растерянный, я не сразу расслышал шорох, когда Ханджи с усилием приподнялась на койке. Весь вид её говорил о крайне тяжёлой болезни, но глаза горели неистово, словно у полководца, готовящего свою армию к атаке.

— Как можете вы говорить подобное? — зазвенел её голос. — Не вы ли называли себя бравыми моряками, отчаянными героями? В плавании по южным морям нет героизма, оно привычно и покойно; вы же избрали путь доблести и превозмогания! И вот, пройдя столько миль, пережив столько лишений, вы готовы бежать обратно? Не героями возвратитесь вы домой — жалкими трусами, недостойными зваться моряками! Верьте в своего капитана, как верю в него я, и он приведёт вас к великой славе, что не померкнет в памяти ваших внуков и правнуков!

Ханджи говорила яростно, вырезая каждое слово на сердцах матросов — я видел, как встрепенулись они, как распрямились их плечи от услышанного. Но настал и мой черёд говорить, потому, взвешивая каждое слово, я всё же сказал:

— Я понимаю ваши опасения и не могу не считаться с вами, пусть желание повернуть назад и огорчает меня. Я дам вам время на раздумья, и, когда лёд тронется, вы вновь скажете мне о своём решении. Я не буду противиться ему.

Матросы согласно кивнули и покинули каюту, а я тотчас повернулся к Ханджи. Пылкая речь выпила её силы; она лежала, бледная и тонкая, глядя в потолок, и взгляд её едва ли можно было назвать осмысленным.

— Моё время уходит, — негромко сказала она, размыкая потрескавшиеся губы, — а я так и не рассказал вам всей истории. Вы достойны подробнейшего рассказа, но, увы, я не уверен, что успею донести его до вас. Так позволите ли опустить детали, сохраняя самую суть?

Я опустился на стул и ответил куда менее решительно, чем хотелось:

— Не тратьте понапрасну силы. Вам положен сон и отдых, а не переживание бед прошлого; я не тороплю вас с рассказом и буду рад услышать его позднее, когда ваше здоровье придёт в норму.

Ханджи улыбнулась моим словам и приподняла слабую руку:

— Я хочу видеть вас, Моблит.

Я надел на неё очки и замер, согнувшись над койкой. В который раз мне открылась вся глубина пытливого взгляда, обращённого на меня, но, вопреки ожиданиям, я не робел. Было что-то в этом моменте, что отбросило прочь приличия и смущение, оставив только нас — меня и Ханджи, таких, какими мы были.

— Вы делаете этот мир лучше, — сказала она, — ваши доброта и вера дают мне силы, хотя — небо свидетель — я отчаялся их в себе отыскать. И мне отрадно видеть ваш прямой взгляд — он прекрасен. Однако мне непозволительны отдых и сон, потому я продолжу свою историю, пока могу ещё думать и говорить. Слушайте же, Моблит, ибо сегодня вам снова придётся записывать мои слова.

Я говорил уже, что в Женеве моего возвращения ожидали отец и Леви, чья бесконечная любовь ко мне не позволяла им организовать свадьбу без моего на ней присутствия. Признаться, думать об этом мне было тяжело, вина поглощала меня, и день ото дня я становился безрадостнее. Ко всему прочему, меня обвинили в убийстве Эрвина, и долгие месяцы я провёл в тюрьме, что дало мне время обдумать всё произошедшее и в очередной раз убедиться, что я виноват. Пусть Эрвин и не был убит моими руками — заключение в камере было справедливо и заслуженно. Я горевал только об отце и Леви, двух оставшихся родных людях, что ожидали от меня вестей и беспокоились.

Не буду утруждать вас подробностями моего освобождения, скажу только, что за мною приехал мой отец, которого разыскали шотландские служители порядка. К тому времени я погрузился в отчаяние так глубоко, что едва ли сознавал освобождение и путь домой. Отец был обеспокоен, а я не мог его утешить, ибо не находил в себе сил. Но к прибытию в Женеву я помалу ожил, отринул печаль и встретил Леви с улыбкой.

Знаете ли вы, Моблит, как меняет человека любовь? Ах, этот огонь в глазах, эта невиданная доселе мягкость, о которой я и не мог догадываться — Леви поразил меня, пусть эти перемены и не были доступны взгляду стороннего человека. Однако же я знал его с детства, знал как самого себя, и радовался за него от всего сердца. Леви заслуживал счастья.

В долгожданный день свадьбы я не находил себе места: слова, сказанные монстром на прощание, ожили в моей памяти. Он обещал явиться на свадьбу. Ежеминутно я вглядывался в окна, вздрагивал от шорохов и хватался за оружие — а я был весь им увешан, весь! Я решил: смерть Эрвина станет последней, а если монстру всё же удастся напасть на моих близких, я положу жизнь, но не допущу их гибели. Печально, но я едва ли помню, как красива была невеста. Весь день и весь вечер я был не в себе, и обеспокоенные отец и Леви сбились с ног, пытаясь взбодрить меня. Но я был настороже, а монстр не спешил. Тогда я позволил себе забыться — ах, Моблит, зачем я это сделал? Когда гости разъехались по домам, а Леви и Петра отправились прогуляться перед долгожданной ночью к озеру, я, наивный дурень, составил компанию отцу, ведя беспечную беседу у камина. Как я был глуп! Как неосторожен! Ежеминутно я кляну себя за это.

Предчувствие проснулось во мне после полуночи, когда отец отбыл в свою комнату, а я вышел в сад. Некогда прекрасный, нынче он был заброшен и дик. Луна светила ярко, ветер был нежен и приятен, но в душе у меня словно что-то сдвинулось. Гонимый немым ужасом, я побежал к озеру, молясь лишь о том, чтобы обнаружить Леви и Петру живыми и невредимыми.

Ханджи прервалась: её голос становился тише с каждой минутой, речь сбивалась, а взгляд туманился. Я хотел было предложить ей воды, но она только откашлялась и продолжила:

— Я увидел их издали и побежал из последних сил, но всё равно слишком медленно. При полной луне силуэты хорошо видны, и я видел, — вижу по сей день, — как уродливый гигант, мой монстр, моё проклятие, отбрасывает в сторону крохотное тело. Оно падает словно беззвучно, только вздымаются мелкие брызги, и по озеру идёт рябь.

Я бежал, хоть понимал, что уже опоздал — монстр сдержал слово, явился на свадьбу. Он тоже увидел меня. Поднял руку, словно в приветствии, и тотчас ринулся в темноту, бесшумный и быстрый. Я не сумел бы догнать его, я бы даже не нашёл следов…

Леви лежал на мелководье. Ногами на суше, головой — в воде, мутной от взметнувшегося ила. Я не видел его лица, только голову, повёрнутую так, как не может поворачиваться у живого человека. Он лежал, и лёгкие волны играли с белым пятном его шейного платка. Почему-то ясно помню это, хоть и хотел бы забыть.

Петра нашлась в нескольких шагах, красивая даже в смерти. Тонкая, белая, с сорванной фатой и измазанным грязью лицом.

Я не помню, как возвратился домой, как сказал отцу. Малодушно запершись в комнате, я не выходил несколько дней, а когда вышел, был встречен новой бедой: отец не пережил очередную потерю. Преклонный возраст и смерти близких подкосили его. Когда мне сообщили, я промолчал, а в голове была одна мысль: вот и всё. Монстр отнял у меня всех кого мог, всех кто был мне дорог.

30 августа 17...

Как ни горько это признавать, но моё путешествие обречено: команда приняла решение возвратиться на материк, как только двинется лёд. С глубокой тоской я выслушал их слова, но пойти против команды не посмел.

Ханджи не приходит в себя, и теперь едва ли верю, что она выживет. Наше судно застыло среди льда, и, подобно ему, в ожидании застыл я. Дурные мысли не дают покоя.

2 сентября 17...

Ханджи пришла в сознание и горячо просила меня убить монстра, отомстив тем самым за смерти её близких. Я не успел ответить — беспамятство вновь завладело ею. Дни тянутся нестерпимо медленно.

5 сентября 17...

Сегодня меня разбудил матрос — Ханджи была в сознании и срочно звала меня. Как мог скоро, я оделся и поспешил к ней, отгоняя мысли о последней воле умирающей. Впрочем, выглядела она куда лучше, чем накануне, пусть и не могла подняться на постели.

— Простите мне эту спешку, дорогой Моблит, — прохрипела она, — однако я не ручаюсь, что сумею пробыть в здравом уме лишней минуты. Моя история почти завершена, уделите же мне четверть часа, и я буду свободен от этого обязательства.

Я безропотно опустился в изножье, но взять Ханджи за руку побоялся: мне казалось, одно моё неосторожное движение может столкнуть её за грань. Она, казалось, этого не заметила и заговорила спешно и сбивчиво:

— Теперь вы знаете всё, что я сотворил. Мой монстр, этот дьявол, убил людей чистых, мудрых и светлых, оставив меня жить и страдать. Едва ли можно придумать му́ку страшнее. Я похоронил Леви и отца и в тот же день навсегда покинул родной дом: месть гнала меня по следу монстра. Словно ищейка, я шёл за ним, а он, издеваясь — не иначе, оставлял за собою след столь явный, что с него не сбился бы и слепец. Я гнал его через моря и леса, я побывал, кажется, едва ли не в каждом уголке мира, но каждый раз он ускользал от меня. Ах, Моблит, знаете ли вы силу ненависти? Не любовь — ненависть творит чудеса и дарует силы, в этом я совершенно точно убеждён. Падая на землю в крайнем истощении, я каждый раз думал, что умру — но вставал и шёл, ибо только месть ещё держала меня на земле. Монстр избегал городов, и я, подобно ему, стал нелюдим и страшен лицом, но мне не было до этого дела.

Трижды я был на грани голодной смерти, ибо не обучен отыскивать пропитание в безжизненных краях, и трижды монстр оставлял у моего бессознательного тела еду и воду. О, он издевался надо мною! Он писал мне записки, прикрепляя их на ветви или придавливая камнями на перекрёстках троп. Он смеялся надо мною, бросал мне вызов! И каждая эта записка увеличивала мои силы стократ.

Не знаю, сколько длится эта погоня, я утратил чувство времени в бесконечной череде дней и ночей. И опомнился только на краю света, у берега ледяного моря. На камне меня ожидала новая записка. «Ты слаб, — писал мне монстр. — И нынче творение руководит создателем. Мой путь лежит к бескрайним льдам севера, и ты последуешь за мною. Холод меня не страшит, но ты, создатель, будешь страдать ежеминутно. Иди же за мною! Если ты не испустишь дух, нам предстоит сражение на смерть».

У меня были остатки денег, что я захватил, покидая дом. На них мне удалось купить сани, собак, меховую одежду и запас провизии на две недели. Местные жители рассказали, что ужасный монстр приходил в деревню, и что на таких же санях, как у меня, он направился на север. Я без промедления двинулся следом, пусть этот путь и был для меня тяжёл и непривычен.

Когда судьба свела меня с вами, в упряжке оставалась одна собака: остальные погибли от голода, ибо провиант закончился уже давно. И сам я чувствовал близость смерти, но меня вела жестокая месть, и она же не даёт мне умереть сейчас.
Знайте же, Моблит, что я продолжу погоню, едва только сумею стать на ноги.

Я смотрел на Ханджи, поражённый силой её чувств и слов. А она перевела дыхание и вдруг сказала:

— Если же я умру здесь, продолжите моё дело. Не ради меня, но ради спасения людей! Найдите его, убейте, а тело уничтожьте, чтобы ни один человек после не сумел понять, как я оживил его. Сделайте это, Моблит! Молю вас!

Я не дал ей ответа, да Ханджи бы его и не услышала: обессиленная, она смежила веки и погрузилась в забытьё.

6 сентября 17...

Мысль о возможной кончине Ханджи не даёт мне покоя, пусть и сам я нахожусь в состоянии незавидном и плачевном. Впервые в жизни я встретил человека так тонко чувствующего и наделённого столь острым и пытливым умом, и, сколько бы раз Ханджи ни называла себя эгоистом, мне также это не было чуждо. Я не хотел и не хочу терять её, едва обретя. Пусть мои чувства, говорить о которых ввиду её состояния мне неловко и даже стыдно, останутся безответны — я не могу утратить такого друга. Ах, если бы я только обладал силой спасти её, если бы сумел убедить жить!

Увы, я понимаю, что не сумею заменить ей ни родню, ни названных братьев. Как бы ни был я добродетелен, мне не стать ими, да я того и не хотел. Противоречия грызут меня, вторгаются в сны и истязают в часы бодрствования.

Ханджи больше в сознание не приходила.

8 сентября 17...

Моё предприятие, сулившее мировую известность и невероятные открытия, кончено. Сегодня льды пришли в движение, и вся команда настороженно выжидала, когда же откроется проход, достаточный для спасения из ловушки. Едва нам выпала возможность вновь пуститься в плавание, судно взяло обратный курс.

Мы возвращаемся на материк.

Трудно описать словами ту горечь, что разъедает меня, однако рисковать жизнями моряков я не вправе, а посему решения не отменю. Я знал, только Ханджи поймёт меня в этом, но надежды застать её в сознании были малы. Впрочем, мне повезло, и, войдя в каюту, я был встречен воспалённым взглядом моей дорогой подруги.

— Мы возвращаемся, — только и сумел я сказать.

— Вы всё же решили, — ответила Ханджи. — Вы в своём праве, и это, пожалуй, верно. Вернитесь домой, Моблит, а я продолжу свой путь. Во что бы то ни стало.

Она предприняла попытку сесть на постели, но ей не хватило сил: безмолвно, неуклюже она рухнула на подушку и тотчас потеряла сознание.

Я просидел рядом с нею до заката; судно продвигалось на юг, и что-то во мне тихо радовалось такому исходу. Я понимал, что сумею привезти Ханджи в Англию и при изрядном везении вылечу от телесных и многих душевных немощей. Возможно, мне просто нужно было во что-то верить…

Ханджи заговорила неожиданно, вырвав меня из дрёмы.

— Моблит. Дорогой мой Моблит. Увы, силы покидают меня, и никакая месть уже не сумеет поднять меня на ноги. Я умираю, Моблит. Меня не станет, но он — монстр, исчадие ада! — будет жить и нести зло. Впрочем, ненависть моя сейчас утихла: лица дорогих людей склоняются надо мною, я слышу их нежные голоса. Я знаю, что виновен во всём сам, как бы вы ни оправдывали меня своими словами и записями, и судьба отвесила мне лиха сполна, но я не в обиде. С самого детства я знал, что отличаюсь от прочих умом, чуткостью, любопытством. Силой воли, быть может. Я уже тогда был Прометеем. Должно быть, это меня и погубило. Не думайте обо мне дурно, если сумеете, но вынесите урок, молю вас! Ни одно научное открытие не стоит человеческой жизни. Ничто в мире не сравнится с нею по важности, запомните.

Я не верю, что монстр пресытится моей смертью и прекратит убивать, но не могу требовать от вас выполнения мой мести. Я помню, я просил вас об этом. Теперь не прошу. Вы вольны решить сами, и я возлагаю эту проблему на ваше решение, но, прошу вас, не оставляйте родных людей ради мести, не оставляйте их никогда. Вы держите путь на юг и едва ли встретите монстра, посему не берите это бремя на себя. Я хочу, чтобы вы жили счастливо, мой дорогой Моблит. Пожалуй, это единственное, чего я сейчас хочу. Вы — удивительный подарок судьбы, который я, право, не заслужил.

Голос её затихал, слабел, покуда не оборвался. Я в ужасе склонился над Ханджи, но она дышала. Часто и неглубоко. Я понимал, что часы её сочтены, но не хотел мириться с этим. Сжимая её руку в своих, я боролся со слезами и что было сил верил в то, что Ханджи выживет. Мне казалось, это могло помочь.

Спустя час Ханджи вновь попыталась заговорить, но голос подвёл её. Тогда она улыбнулась мне и прикрыла глаза. Дыхание её остановилось.

Я же просидел рядом ещё долго, гладил и сжимал безжизненную руку, пока мои прикосновения ещё встречали тепло. Затем вышел и накрепко запер дверь.

Мне неизвестны слова, способные передать всю глубину боли, отчаяния и скорби, что поглотили меня. Я заперся в своей каюте и мерил её шагами, давая выход эмоциям. Я плакал и вытирал лицо рукавом, пока он не стал мокрым. А затем мои страдания прервали.

Я услышал неистовый крик, лишь отдалённо похожий на людской, и столько ярости, столько боли в нём было, что я вмиг позабыл о себе и выбежал на палубу. Голос доносился из каюты, в которой осталось безжизненное тело несчастной Ханджи, я без промедления распахнул дверь и замер в ужасе.

Над бледным телом моей дорогой подруги склонялась огромная фигура, сгорбленная и уродливая; лицо её было закрыто длинными чёрными волосами, но я тотчас узнал незваного гостя — то был монстр, созданный Ханджи и погубивший её.

Он поднял голову и посмотрел мне в лицо, а я отшатнулся, вскрикнув, поражённый уродливыми чертами этого чудовища. Никакие слова не могли передать то, что я видел перед собою, и отвращение пополам с ужасом пригвоздили меня к полу. Однако же я помнил просьбу Ханджи, и не собирался в ней отказывать.

— Стой! — воскликнул я, видя, что монстр вознамерился выпрыгнуть в окно. — Стой, демон!

Он остановился, обернулся ко мне и заговорил. Голос его был полон боли и раскаяния, которых я не ожидал.

— Ты говоришь, демон? Пожалуй, так и есть, но кто есть демон, как не падший ангел? Я вижу на твоём лице страдание, но оно ничтожно по сравнению с тем, что испытываю я! Не радость и не триумф наполняют меня, стоящего над бездыханным телом своего создателя, а только боль и ненависть. Я сам себе ненавистен! О, творец, дерзкий мечтатель! Ты создал меня чутким и нежным, но не наделил красотой, и только за моё уродство я презираем и гоним! Как мог ты быть столь недальновидным? Ты, благородный и прекрасный, средоточие черт, которые нельзя не любить, как мог не наделить меня хоть малой их частью? Неужто я был обречён страдать лишь за то, что ты дерзнул создать меня?

— Не думай, что разжалобишь меня своими словами! — воскликнул я. — Ты погубивший чистых сердцем и помыслами людей, погубивший своего создателя! Не ты ли зло?

Монстр склонился над телом Ханджи:

— Ты был ему другом? Пожалуй, так. И, без сомнения, тебе известна моя история, но лишь так, как захотел поведать он. И ты не знаешь, что я страдал, слушая предсмертные хрипы Эрвина. О, как я страдал! Я убежал прочь и рыдал, не в силах вынести боль раскаяния, мне ненавистно было самоё моё существование! Думаешь, я хотел убивать его родных? О нет, я был сотворён с душою чистой и невинной, я был добр и кроток, но люди отравили меня ненавистью, и яд проник слишком глубоко. Я не собирался убивать никого больше, но увидев, как мой создатель отдыхает на празднике, пока я тону в отчаянии, я не сумел остановиться. Злоба и обида вели меня, когда я душил его названного брата. Мне нет места в этом мире, а создатель будет жить в счастье и благоденствии? В этом справедливость?

Против воли я отшатнулся, но монстр едва ли заметил это: поглощённый болью, он склонился над телом Ханджи.

— О, создатель! Ты сам толкнул меня к этому! Ты и только ты виновник и первопричина всех бед! Но те люди умерли от моих рук, и я ненавижу эти руки, ненавижу каждое воспоминание, что осталось во мне. Этот мир не подарил мне ни минуты радости. И когда ты пустился в погоню, я был уже отравлен, злоба наполнила меня и гнала вперёд. Она же и тобой руководила, о несчастный! Но всё имеет конец, и с твоей смертью окончатся убийства. Я не отниму ни одной жизни, кроме своей собственной, ибо нет мне места в мире людей, и каждая прожитая минута лишь усиливает мою боль. Ты же, — монстр поднял уродливую голову и посмотрел на меня, — знай: нет смысла мстить и пятнать себя убийством. Я отправлюсь на север, туда, где не выжить ни одному человеку, и там сложу себе погребальный костёр. С чистым сердцем взойду я на него, и мой прах развеет ветер с тем, чтобы никто впредь не сумел по моим останкам создать подобного мне.

Ты, создатель, — он протянул руку к Ханджи, но не коснулся её, а лишь провёл ладонью над застывшим лицом. — Тебя последнего увидят мои глаза. На сим окончится мой полный несчастий и гонений путь, что начал ты. Так прощай же!

На этих словах монстр подскочил к окну и выпрыгнул наружу. Я же опустился на пол, обхватив руками голову. Слёз больше не было.

29 сентября 17...

Моряки говорят, к завтрашнему утру мы прибудем на материк. Весь остаток пути я провёл, запершись в каюте, и выходил только по острой необходимости. Мне хватило времени привести в порядок записи, свыкнуться с болью потери и проложить новый маршрут. Отныне курс мой лежит на Женеву, к месту, что подарило миру Прометея.

Series this work belongs to:

← Previous Work Part 6 of Тексты низкого рейтинга ЗФБ-22 Next Work →

Actions

Kudos

Deathfeanor, tsepesh, MarcoBott, sky_and_automate, wandyd, silksosoft, and bangbangbaby as well as 8 guests left kudos on this work!

Archive of Our Own

Actions

Work Header