Work Text:
Конечно, шлепнуться во время тренировки в пруд на глазах у рядовых неприятно. Но как говорится, на каждого сильнейшего воина человечества найдется свой титан… Точнее — дерево, еще точнее — заклинившее УПМ. Смеяться над Леви никто бы не рискнул, так что к самому происшествию он отнесся спокойно. Обидно было другое: он вымок до нитки, пока пытался выбраться на берег, — хорошо, что плюхнулся на мелководье, а то бы утонул, — и утром проснулся с ознобом, кашлем, насморком и прочими неприятностями. Почему-то в Подземном городе Леви никогда не болел. По крайней мере, он такого не помнил. Однако стоило перебраться жить наверх, и все: ветерок, дождь, снег, неудачное приземление («приводнение», как ерничал Ханджи, рискуя остаться с подбитым глазом и без очков) — и Леви простывал. Он кутался в одеяло и плащ, шмыгал носом и проклинал все вокруг. После первой экспедиции, в которой он тоже вымок до нитки, Леви решил, что его подкосило горе от потери друзей, но история с дождем и простудой повторилась, и он понял, что его здоровье не такое крепкое, как он всегда думал. Ханджи как-то пытался ему объяснить, что наверху, скорее всего, водятся бактерии и вирусы, которых не было в Подземном городе, но Леви только отмахнулся от него. Выдумал каких-то мелких шмакодявок, которые летают в воздухе и заражают людей, и думает, что он ему поверит! Ха! Не такой он дурак, чтобы верить во всякую чушь. Ханджи еще как-то пытался его убедить, что они живут на круглой планете, что она похожа на мяч… хотя любому ясно, что с мячика все бы попадали. Эрвин, правда, показывал ему потом какие-то книги и говорил, что Ханджи не врет, но Леви все равно не верил. Книги он, конечно, потом прочитал, но как-то… не верилось…
Сейчас, однако, все эти рассуждения были Леви ни к чему. Он лежал на их с Эрвином кровати и изо всех сил старался дышать. Воздух отказывался проходить через забитый нос, а во рту было сухо и противно. Горло больно саднило, будто кто-то царапал его изнутри. Леви одновременно страдал и от жары, и от холода. Он кутался в одеяло, но ему тут же становилось жарко, как в туше титана, и он скидывал одеяло — и разве что зубами не стучал. В конце концов он как-то сумел так укрыться, чтобы выровнять температуру, но проблема с дыханием и горлом никуда не делась. Эрвин, как назло, уехал по делам в Митру, и попросить принести чаю было некого, а для вызова дежурного пришлось бы встать, на что у Леви не было ни физических, ни моральных сил. «Обидно будет помереть от простуды», — подумал Леви и попытался вздохнуть. Это было не лучшей идеей, потому что он тут же закашлялся. Кашель был сухой, в груди что-то неприятно закололо. Дверь вдруг приоткрылась, и в комнату заглянула Петра.
— Как вы, капитан? — спросила она, толкая бедром дверь и вплывая в комнату. В руках у нее был поднос с чайником, чашкой и с кое-какой снедью. — Выглядите хреново.
Петра с самого первого дня в разведкорпусе показала себя как легкую на ногу и сообразительную, и Леви сделал ее чем-то вроде ординарца. Она следила за тем, чтобы у капитана, а вместе с ним и у командора, всегда был свежий чай, выполняла мелкие поручения и часто передавала приказы рядовым, когда сам капитан был занят. Она очень быстро просекла, в чем слабость ее непосредственного начальника, и, будучи свидетельницей его неудачного полета в пруд, теперь отправилась к нему, чтобы принести чаю: других лекарств капитан не признавал. Злые языки поговаривали, что она влюблена в Леви, но он как-то самолично застукал ее и Оруо на сеновале при конюшнях, так что слухам не верил.
— Хрпасибо, — прохрипел с трудом Леви и сел, кутаясь в одеяло.
Петра поставила поднос на столик у кровати.
— Что-нибудь еще нужно? — спросила она.
Леви помотал головой. Голова тут же стала тяжелой, будто ее свинцом залили. Леви потер виски. Единственное, что ему нужно сейчас — чашка чаю, лучше с медом, который разведчики покупали в деревне неподалеку. А еще — Эрвин. Эрвин бы гладил его волосам, мокрым от пота, целовал в макушку и крепко бы обнимал, пока Леви не сморит сон. Когда Эрвин был рядом, простуда проходила быстрее…
Петра кивнула, налила ему чаю и капнула туда меду. Леви взял чашку. Он не стал ничего говорить, только благодарно взглянул на Петру.
— Я сегодня дежурю, — сказала она. — Так что если вам что-нибудь понадобится, я в коридоре. Вот, тут немного яблок, мед, еще Ханджи велел выпить вот этот порошок, но вы все равно не будете. — Леви поморщился. — Но он сказал, что это лучше, чем чай… Ладно, я пойду.
Леви допил чай, налил еще. Напившись, он кое-как дошел до уборной. Как хорошо, что Эрвин — командор и пользуется некоторыми преимуществами перед рядовыми. Например, имеет собственную ванную и уборную. До общего отхожего места Леви смог бы разве что доползти.
Он терпеть не мог болеть. Собственное тело не слушалось и причиняло ему только боль и страдания. Самым мерзким было ощущение полного бессилия, будто он столетний старик. Сильнейший воин человечества! Ха! Сейчас он больше походил на дохлую гусеницу.
Вернувшись из уборной, Леви рухнул в кровать, закутался в одеяло и заснул.
Когда он проснулся, услышал голос Эрвина, который что-то говорил Ханджи за дверью. Леви вынырнул из своего кокона и увидел, как открывается дверь. Эрвин выглядел уставшим, но улыбнулся, скинул плащ и сел на кровать. Его тяжелая шершавая ладонь легла на горячий лоб, и Леви блаженно прикрыл глаза.
— Ханджи мне вчера сразу написал про твой неудачный полет, — сказал Эрвин. — Так что пришлось улизнуть пораньше. Как ты?
— Хреново, — признался Леви.
— Ел что-нибудь? — спросил Эрвин таким тоном, будто он — строгая, но заботливая мать, а Леви — пятилетка.
— Нет.
— Плохо. Обед уже. Сейчас принесу.
Есть Леви не хотелось. Глотать было больно. Сидеть — тяжело. Эрвин, однако, настаивал. Он с самым серьезным видом зачерпнул ложкой кашу с мясом и поднес ее ко рту Леви.
— Не морщись. Давай, Леви. За маму…
— У меня нет мамы, — вяло огрызнулся Леви. — А каша воняет.
— Неправда, очень вкусная каша. Вот! — Эрвин вдруг отправил ложку себе в рот и проглотил все ее содержимое. — Я же ем. Давай. За короля…
— Да пошел он в жопу…
— Ладно. За меня… За Майка… Вот! Молодец! За Ханджи… За Петру… За Моблита… Вот. Умница. А говорил, что не хочешь. Давай еще ложечку…
Леви посмотрел на Эрвина. Он изо всех сил держал лицо, но в уголках глаз собрались тонкие ниточки морщинок, и было ясно, что ему это все ужасно нравится и он едва сдерживает улыбку и смех. Эрвин редко от души веселился, при его-то должности… И Леви ужасно нравилось видеть его таким, как сейчас. Он охотно открывал рот, жевал кашу, не чувствуя вкуса, и смотрел на Эрвина.
После обеда Эрвин заставил Леви все-таки выпить дурацкий порошок от Ханджи и укутал его в одеяло. Он открыл окно, и комнату наполнил свежий воздух. Леви показалось, что дышать стало легче.
— Поспи, — мурлыкнул Эрвин, поцеловав Леви в лоб.
— А сказку?..
Леви устроился поудобнее и терпеливо ждал. Сказки были их ритуалом во время болезни. Эрвин, однако, никогда не соглашался сразу.
— Ну, ты же не маленький уже. Лучше спи.
— Я без сказки не засну.
— Ладно. Какую тебе сказку?
— Ну, давай ту… Про мальчика, который куда-то ходил…
Эрвин гладил его лбу и волосам и негромко рассказывал: «Жил-был один очень храбрый мальчик. Был он круглым сиротой, и однажды…» Голос у него был глубокий, мягкий, он будто обволакивал и баюкал. Леви лежал головой у него на руке и наслаждался. Хоть какие-то радости от этой дурацкой простуды.
Когда Леви заснул, Эрвин осторожно высвободил руку и получше укрыл его. Он осторожно поцеловал больного в висок и на цыпочках вышел из комнаты. Леви проснется через час или два, надо приготовить ему ужин…