Work Text:
Это на самом деле очень легко.
Ты поворачиваешься спиной к тому месту, откуда настала пора уходить, бросаешь на него последний взгляд через плечо — то ли запоминая, то ли прощаясь, — а потом вскидываешь на спину свернутую палатку и делаешь первый шаг. А, еще иногда нужно не забыть написать письмо тому, кто остается. Это бывает очень-очень важно, даже если ты сам не до конца понимаешь, почему, но все равно каждый год пишешь одни и те же слова: «Привет, спи спокойно и не горюй, я вернусь...» Так вот, написать письмо, свернуть палатку, а потом найти из бесконечного множества дорог ту, которая позовет тебя на этот раз, и зашагать по ней, все дальше и дальше, пока синий круглый дом с красной крышей не растает вдали.
Поднявшись на холм, Снусмумрик остановился и обернулся. Дом с красной крышей был перед ним весь целиком, не так уж далеко он успел уйти. Окна, которые так ярко сверкали в лучах солнца и так тепло светились в августовском сумраке, когда Муми-мама зажигала свечи в комнатах и звала всех к вечернему чаю с пирогами, теперь потускнели. Дом как будто устало щурился, готовясь закрыть глаза на долгие месяцы вместе со своими обитателями. Снусмумрик представил себе, как они все, наевшись еловых иголок, — жуткая гадость, если кому-то интересно его мнение, но Муми-папа утверждал, что нет ничего лучше перед зимней спячкой, — сонно бродят по комнатам, изредка обмениваясь какими-то незначительными фразами, время от времени задремывают в кресле или на диване, и снова принимаются бродить.
Интересно, подумал он, сжимает ли Муми-тролль в лапе ту ракушку, которую они нашли вдвоем на дальнем берегу? Снусмумрик тогда сказал, что не возьмет ее, потому что ему не нужно лишнего, и что Муми-тролль, если уж так хочет, может забрать перламутровую штуковину себе. Сначала он решил, что скоро красивая ракушка окажется в лапках фрекен Снорк, и эта мысль ему почему-то не очень понравилась, — но нет, ничего подобного. А потом он забрался как-то на рассвете в спальню Муми-тролля, чтобы позвать его поздороваться с солнцем, и увидел, как из-под подушки торчит перламутровый краешек.
Снусмумрик невольно улыбнулся. Скоро Муми-тролль, наверное, свернется калачиком в теплой кровати и уснет крепко-крепко... Он покачал головой: зимняя спячка, вполне возможно, хороша для муми-троллей — освященные веками традиции и все такое, как сказал Муми-папа, — но мысль о том, что можно вот так вот проспать столько времени, приводила в недоумение. Он даже спросил во время завтрака, недели две назад: неужели им не кажется, что время уходит зря? Муми-мама, накладывая ему очередную порцию блинчиков, покачала головой, улыбнулась и ответила: «Ничуть. Нам снятся сны». Правда, Снусмумрик не очень понял. Ну сны и сны, ему тоже снятся иногда, но это ведь не взаправду, а в мире столько всего неизведанного, столько дорог, по которым надо пройти, столько песен, которые надо сыграть на губной гармошке, столько новых мест, которые хочется посмотреть!
Он потянул носом воздух и довольно кивнул сам себе — выбрать правильный день для ухода тоже важно, не всегда получается. Очень отдаленно, но уже совсем отчетливо пахло снегом и холодом, первыми морозами, зимней тишиной и разноцветными всполохами на небе. Морра, бродившая по каким-то ей одной известным тропам, уже вскинула голову и прислушалась: не пора ли? Скоро придет в Муми-дол зима. Закует прозрачным льдом залив, проморозит до самого дна ручейки, которые так весело звенели летом, засыплет все пушистыми сугробами, круглый дом с синими стенами укутается по самую крышу белым толстым одеялом, и наступит тишина. В этой тишине, в самой ее сердцевине, будет спать до весны Муми-тролль, и под подушкой у него будет лежать перламутровая ракушка, а рядом с кроватью — письмо Снусмумрика. «Спи спокойно и не горюй...»
Пора было идти. Снусмумрик повернулся спиной к подступающей зиме, поправил шляпу и зашагал по узкой тропинке, которая постепенно терялась в жухлой траве, пока не потерялась совсем.
Когда идешь, особенно когда идешь вот так один, совершенно неважно, куда именно, потому что главное не то, что ждет в конце, — там может ничего не ждать, или ты можешь найти что-нибудь совсем не то, что искал, или оказаться вообще не там, где собирался в самом начале пути. Главно — идти. Шаг за шагом. Слушать, как шуршат опавшие листья, как скрипит песок на дороге, как хрустит под ногой ветка в лесу. Смотреть вслед птицам и немного, самую малость, завидовать их полету. Сорвать засохшую травинку и сунуть в рот. Разве не в этом весь смысл того, что называется «странствовать»?
С Муми-троллем они, конечно, тоже странствовали но это было совсем другое. Во-первых, Муми-мама всегда упаковывала им с собой столько всего, что это походило скорее на пикник в саду, чем на путешествие, а во-вторых, у них всегда было «куда» и «зачем», которые сейчас не имели никакого значения, осталось только «почему» — потому что позади холодная скучная зима, а впереди и по сторонам целый не до конца изведанный мир.
Снусмумрик шагал весь день, неторопливо и размеренно, остановившись только для того, чтобы напиться из маленького разговорчивого ручейка и перекусить бутербродом. Из кустов на него кто-то, кажется, смотрел — но он сделал вид, что не замечает, знакомиться ему ни с кем не хотелось, а опасаться не пойми кого было глупо. Потом он двинулся дальше, вдоль ручья, по усыпанному мелким песком берегу. Несколько раз из воды выпрыгивали какие-то рыбины, Снусмумрик даже подумал: не поймать ли на ужин? Но у него еще оставались бутерброды Муми-мамы, и бутылка смородинового сока, и еще кексы с черникой, которые подсунул ему Муми-тролль, так что останавливаться и тратить время на рыбную ловлю пока не стоило.
Ноги начинали болеть. Такой приятной, правильной болью, какая бывает только в конце первого дня большого странствия, и он шел еще, улыбаясь и тихонько насвистывая под нос начало новой мелодии, которая, кажется, почти готова была сочиниться.
Наступил вечер, желтый шар солнца опустился и покраснел, когда Снусмумрик решил наконец, что хватит. Он отошел чуть в сторону, сел на землю, прислонившись спиной к толстой старой березе, и закрыл глаза. Немножко отдохнуть, а потом поставить палатку и — спать.
Он увидел долину Муми-троллей. Не привычную летнюю, зеленую с голубым, полную морского шепота, запаха цветов и веселых птичьих голосов — нет, долина была совсем не такой. В ней теперь царил снег. Он искрился и переливался под распахнутым на темном небе полотнищем Северного сияния, вспыхивал от лунного света не хуже бриллиантов в чемодане Тофслы и Вифслы, словно светился изнутри, оставаясь белым и холодным. Снег был везде: прятал под собой беседку, где так уютно разговаривалось в августовских сумерках, закрывал кусты сирени, тянул к земле ветви яблонь; под ним потерялись все их с Муми-троллем тайные тропинки, ведущие в укромные уголки сада. Снег поглощал Муми-дол, вбирая в себя весь мир, простирался до самого горизонта, а за ним и над ним висела чернота бездонного неба, которому теперь еще не скоро придется увидеть солнце. И где-то посреди этого зимнего безмолвия, такого огромного, такого бескрайнего и бездушного, спал Муми-тролль с раковиной под подушкой.
Снусмумрик открыл глаза. Уже смеркалось, пришлось поторопиться с палаткой, чтобы успеть заползти в нее до темноты. Больше зима ему в ту ночь не снилась, а если и снилась, то он не запомнил.
Когда странствуешь — не идешь куда-то зачем-то, а именно странствуешь куда глаза глядят, наигрывая себе самому на губной гармошке обрывки любимых мелодий, — время течет незаметно. Вот утро, вот день, а потом снова вечер, и надо ставить палатку на еще одной поляне. Снусмумрик шел и шел, то по тропинкам, то просто по траве, или по каменистым пустошам, или по лесу, шел и смотрел по сторонам. Не так давно он с удивлением обнаружил, что в его голове появилась отдельное местечко, такая маленькая резная шкатулочка с затейливым ключиком и надписью «Рассказать Муми-троллю». Туда складывались воспоминания, которые надо было обязательно сохранить до весны, чтобы потом, сидя на мостике и болтая ногами, поделиться с Муми-троллем. А тот будет восторженно слушать во все уши. Честно говоря, Снусмумрику это не слишком нравилось: все-таки носить с собой лишнее, будь то вещи или воспоминания, не в его характере, но выбросить коробочку не получалось.
Зима, захватившая Муми-дол, отступала все дальше, и только почему-то снилась ему по ночам. Это удивляло и даже отчасти раздражало. Пусть и не каждую ночь, но все равно, стоило забраться в палатку и закрыть глаза, как зима возвращалась — снег, много-много снега, черный лед залива, застывшие на фоне черного неба белые деревья, синий дом под красный крышей, заметенный почти до чердачных окошек. Иногда ему казалось во сне, что в доме кто-то ходит, потому что в окнах едва заметно мерцал слабый огонек, но ходить было некому. Все спали.
Одним пасмурным тоскливым днем он добрел до маленького домика под коричневой черепичной крышей, вокруг которого был разбит маленький, но очень ухоженный садик, окруженный низким белым заборчиком. В садике сгребала листья незнакомая филифьонка — довольно молодая, еще не успевшая, судя по всему, обзавестись выводком детишек и остроконечной красной шапочкой. День выдался таким скучным, что Снусмумрик остановился поболтать. Филифьонка смерила его потрепанную шляпу и стоптанные башмаки недовольным взглядом, но, видимо, ей тоже было скучно, поэтому она поддержала разговор и даже пригласила на кофе. Снусмумрик согласился — он давно не пил кофе, а если вдруг его угостят еще и булочкой или пирогом, будет совсем замечательно.
Домик, как и положено жилищу филифьонки, оказался чистеньким и аккуратным — ни пылинки, ни соринки, ни пятнышка. В Муми-доме, конечно, тоже было чисто, однако там почему-то не возникало настолько сильного желания снять ботинки, отряхнуть как следует шляпу и проверить, нет ли грязи за ушами. Кофейник блестел так, что глаза слезились, но кофе был горячим и крепким, воздушные мягкие булочки сладкими, а филифьонка все подливала ему кофе и почти не суетилась.
— Расскажите о чем-нибудь, пожалуйста. Вы так много повидали... — сказала она, опираясь локтями о стол и устраивая подбородок на сложенных ладонях. Снусмумрик подумал и кивнул.
— У вас здесь, наверное, не бывает зимы? Настоящей, со снегом, морозами, от которых воздух застревает в носу, и Северным сиянием на небе?
Он и сам не знал, с чего заговорил о зиме, — нашел, право слово, о чем рассказывать маленькой филифьонке, у нее даже острый носик подрагивал от волнения, пока она слушала про белые кружевные звезды, которые падают и падают с ночного неба, кружась и танцуя в лунном сиянии; про ледяные узоры, которые мороз рисует по ночам на стеклах; про тишину, когда снег глушит и скрывает все звуки под толстым, хоть и легким одеялом; про лед на заливе, такой толстый и прочный, что по нему можно ходить, а внизу шевелится черная холодная вода. И еще про разноцветные полосы на небе, от которых ночью может быть почти так же светло, как и днем.
— Какой ужас, — сказала филифьонка, когда он закончил и протянул ей кружку, чтобы она снова ее наполнила. — Там, наверное, никто не живет? Ведь нельзя жить в таком кошмарном месте.
Снусмумрик открыл было рот, чтобы рассказать про семейство Муми-троллей и про то, какие они славные и как сейчас спят в своем уютном доме, но почему-то передумал.
Филифьонка постелила ему на диване, пожелала спокойной ночи и ушла спать. Снусмумрик никак не мог заснуть: вокруг было слишком чисто и тихо, диван был слишком новым и удобным, подушка слишком мягкой, одеяло слишком легким. Как тут уснешь в таких условиях? Он полежал немного, глядя в потолок, а потом встал, на цыпочках прокрался в прихожую, отыскал ботинки и шляпу, взял палатку и вышел на улицу.
Пока они разговаривали, успел начаться дождь, мелкий и противный. Снусмумрик постоял на крыльце, затем натянул поглубже шляпу и шагнул вперед. Он разбил палатку под старой раскидистой яблоней, морщась от капель, которые так и норовили пробраться за шиворот, и быстро забрался внутрь. В старой тесной палатке он чувствовал себя гораздо лучше, чем в безупречно убранной филифьонкиной гостиной. Дождь шуршал снаружи, стекал с веток прямо на палатку, и под мерный стук капель Снусмумрик закрыл наконец глаза.
Он был в зимнем лесу. Высоченные хмурые ели с белыми шапками на верхушках стояли вокруг, тоненькие молодые березки согнулись до самой земли, где-то высоко в небе светила луна, щедро раскидывая по снегу серебряные искры, а он — ну или кто-то, кем он был во сне, — пробирался по этому лесу. Снег проваливался под ногами, сыпался сверху, стоило задеть ветку, но он упрямо шел вперед. Было тихо-тихо, только он один двигался в застывшей зимней ночи, выдыхая клубы пара в плотный от холода воздух, да иногда трещали стволы деревьев, жалуясь на мороз. Лес постепенно становился светлее — елок все меньше, берез все больше — а потом кончился, и перед ним открылся спуск в долину, тоже засыпанную снегом и такую же пустую. Над долиной плыла луна, огромная и совершенно круглая, за долиной ворочалось подо льдом сонное море, а чуть сбоку, неподалеку от незамерзшей черной реки, стоял круглый синий дом под красной крышей. Откуда-то он знал: ему надо именно туда, в этот самый дом, но окна были слепы, дверь закрыта, дом как будто спал, только из трубы тонкой струйкой вился дымок, постепенно растворяясь в воздухе. Потом он, присмотревшись, заметил, что первое впечатление оказалось не совсем верным: одно маленькое окошко мягко светилось в темноте почти под самой крышей. Словно завороженный, он сделал шаг вперед, потом еще один, провалился в снег, снова выбрался на тропинку... Неужели в доме кто-то не спит? Кто-то ждет, и, может быть, именно его? Дверь стала медленно, с трудом приоткрываться, отодвигая с порога сугроб, и он прибавил шагу, чтобы успеть.
И проснулся.
Только-только рассвело. Было прохладно, почти холодно, и Снусмумрик поежился, выбравшись из палатки. Пахло дождем и прелыми листьями. Не оборачиваясь на домик филифьонки, которая, наверное, еще спала в своей чистенькой спаленке, он быстро собрал палатку, неслышно притворил за собой калитку и вышел на тропинку. Он немножко постоял, глядя туда, где остался заснеженный Муми-дол. Странно, ему ведь никогда раньше не снилось ничего такого — или снилось, но он не запоминал, считая, что сны не важны? Тогда почему сейчас все кажется таким реальным, таким настоящим? Почему у него до сих пор мерзнут пальцы? Снусмумрик постоял еще, потом пожал плечами и зашагал дальше, тихонько наигрывая на губной гармошке утреннюю песенку, которую потом обязательно сыграет Муми-троллю, когда тот наконец проснется.
Прошла, наверное, неделя. Или две. Или месяц? Наверное, все-таки месяц, потому что он успел досочинять утреннюю песенку и еще придумать песню дождя и песню, которую надо играть звездной ночью, когда от луны остается лишь тоненький серпик, а шкатулка с воспоминаниями для Муми-тролля заполнилась куда больше, чем наполовину. Однажды вечером он набрел на полянку посреди леса и решил, что заночует именно здесь. Он развел костер, нанизал на прутики грибы, собранные по дороге, чтобы пожарить на ужин, потом сел рядом с большим, нагревшимся за день камнем, вытянул ноги и достал из кармана губную гармошку.
Снусмумрик не знал, как называется мелодия, которая сама пришла к нему. Кажется, в ней были и снег, и холод, и ночная тьма, и треск замерзших деревьев, и ледяные сосульки, звенящие под крышей, а еще — жар от очага, в котором горит торф, и вкус горячего сока, и тепло чьей-то руки, и негромкие слова. Он не то чтобы играл мелодию — скорее, он позволял ей родиться и выйти в мир, и даже не заметил, как из-за деревьев, из-под кустов, откуда-то из лесного полумрака стали один за другим появляться существа, имени которых он не знал. Не злые, нет, — просто незнакомые. Они садились на землю вокруг костра и вокруг Снусмумрика, молча смотрели на него, слушая, как он играет.
— Еще... — попросил, застенчиво улыбаясь, кто-то маленький и пушистый, очень похожий на кнютта. Снусмумрик кивнул и заиграл снова. Он играл этим существам, никогда, наверное, не видевшим настоящего снега, песню о зиме — нет, не так, Песню о Зиме, — и они слушали, затаив дыхание. Пожалуй, этой песней он не станет делиться с Муми-троллем, ведь для того зима — это всего лишь время, когда можно спать и видеть сны. Снусмумрик не любил зиму, но он хотя бы знал ее, а Муми-тролли не знали о зиме ничего.
Потом песня закончилась, и существа так же беззвучно, как и появились, один за другим исчезли в лесу. Все, кроме застенчивого маленького кнютта, который так и остался сидеть на земле, глядя на Снусмумрика огромными, чуть мерцающими в полумраке глазами.
Они разделили чуть пригоревшие грибы и сжевали их в тишине, нарушаемой только потрескиванием догорающих углей. Потом Снусмумрик поднялся и поставил палатку. Он уже задремывал, когда в палатку заполз маленький кнютт.
— Страшно... — прошептал он. — Можно я сегодня с тобой?
Снусмумрик ничего не ответил. У маленького кнютта были холодные лапы, он немножко повозился, а потом свернулся калачиком и негромко засопел. Снусмумрик лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел туда, где над его палаткой горели звезды.
Над Муми-долом не было звезд, там было солнце — не летнее, веселое и щедрое, а зимнее, румяное после долгого сна и словно не совсем понимающее, что происходит и что от него хотят. Это солнце низко висело в небе над самым заливом, почти дотягиваясь лучами до сверкающей глади льда. Оно пока еще не готово было делиться своим теплом и поэтому только светило, бесчисленные миллионы и триллионы раз отражаясь в каждой снежинке и каждом кристаллике льда.
А по льду кто-то шел очень знакомой походкой, но солнце било прямо в глаза и никак не получалось рассмотреть, кто же это. Этот кто-то шагал навстречу Снусмумрику, распевая во весь голос песенку, у которой нельзя было разобрать ни слов, ни мелодии, и лед едва слышно потрескивал под его шагами, а солнце поливало его лучами, и он сам сверкал и светился, как снег и лед. Потом он испустил радостный клич и побежал вперед, к Снусмумрику, поднимая вверх правую лапу, в которой переливалось что-то перламутровое.
Когда Снусмумрик проснулся, маленького кнютта уже не было, и даже запах его исчез из палатки. Он вылез наружу, собрался — быстрее, чем обычно, хотя торопиться было вроде как некуда и незачем, — закинул палатку на спину, достал губную гармошку и пошел назад, к Муми-долу.
Он сам не знал, почему, но ему просто вдруг очень захотелось увидеть Муми-тролля. Даже если Муми-тролль еще не проснулся, ничего страшного; Снусмумрик подумал, что может и подождать, посидеть на полу возле его кровати, глядя, как тот улыбается во сне. И тогда первым, кого Муми-тролль увидит весной, будет он, Снусмумрик... И Снусмумрик обязательно спросит: что тебе снилось этой долгой зимой? И, может быть, расскажет о своих снах, а потом сыграет все песни, придумавшиеся за время странствия, и поделится самыми важными воспоминаниями из шкатулки с надписью «Рассказать Муми-троллю»; Муми-тролль будет слушать, и кончики его ушей будут слегка дрожать от восхищения. А потом... потом Снусмумрик, может быть, возьмет Муми-тролля за лапу и спросит: «А хочешь, следующей осенью мы пойдем странствовать вместе?» Потому что это ведь на самом деле может быть даже весело: когда у тебя есть огромный загадочный мир, и ты готов разделить его с кем-то.
Это на самом деле очень легко. Ты просто разворачиваешься и возвращаешься — туда, где тебя ждут.