Chapter Text
В этот раз у них даже был план: Уэйд должен был проникнуть на второй этаж особняка и максимально тихо нейтрализовать охрану, в то время как он, Жан-Филипп, как наиболее интеллигентный, попадал внутрь через окно библиотеки.
Планом даже не пришлось бы пренебрегать, если бы не одно но.
В библиотеке, как оказалось, спала молодая мисс Брэддок, причем, к сожалению Жан-Филиппа, спала достаточно чутко, и реакцией обладала неожиданно неплохой: за то время, пока интеллигент добирался до нее, намереваясь безопасно оглушить, проснувшаяся от скрипнувшего окна девушка успела стянуть со стены, возле которой располагался диван, фамильную рапиру, и предупредительно ткнуть ей в сторону приближающегося Жан-Филиппа.
— Что вам нужно? — почему-то шепотом спросила она.
— О, mon chere, — ласково начал Жан-Филипп, не переставая двигаться вперед на полусогнутых ногах и выставив вперед руки, — все мои желания стали просто бессмысленны в тот миг, когда я увидел вас.
Мисс Брэддок, очевидно, сей ответ не удовлетворил, и она ударила.
Жан-Филипп успел порадоваться тому, что рапира все же колет, а не режет, и отвел выпад левой рукой, защищенной кожаным наручем.
К чести мисс Брэддок, рапиры она не выронила и вовсе, кажется, разозлилась, вскакивая с дивана и принимая какую-то странную боевую позицию.
«Ах, femme», — подумал Жан-Филипп, анализируя стойку дочери владельца особняка и почему-то не выискивая в ней сходу каких-либо серьезных недостатков.
— Хотите денег? — спросила она, присев чуть ниже и вновь указывая рапирой на незваного гостя. — Картин? Книг?
Жан-Филипп усмехнулся.
Девушка определенно была непохожа на тех, которые встречались ему в последнее время.
Безвольные, податливые, словно тряпичные куклы, не выказывающие ни капли сопротивления.
Излишне покорные, совершенно неинтересные.
— Вы недооцениваете богатство своего отца, oiselle, — ответил Жан-Филипп, по кругу обходя мисс Брэддок. — В этом доме множество достойных внимания вещей, — он резко атаковал, отводя рапиру вбок коротким ножом, и попытался подобраться поближе, но девушка каким-то неожиданно изящным и явно тренированным движением скользнула в сторону и провела рукой вверх, задев концом рапиры плечо интеллигента, — но все они меркнут перед вами.
Надо сказать, нынешнее положение девушки в зале представлялось Жан-Филиппу выгодным если не с боевой точки зрения, то как минимум с эстетической: молодой месяц освещал легкий домашний халат, просвечивая в нужных местах и очерчивая силуэт, серебрился на искусной вышивке, украшавшей задравшиеся рукава, и замечательно выделял тенями изгибы женственного, молодого тела.
Настолько замечательно, что следующую атаку он чуть не пропустил, еле успев заблокировать укол в живот и, в процессе маневра уклонения, не забыв полоснуть ножом по длинной поле халата.
К чести мисс Брэддок, она, хоть и оступилась, слегка запутавшись в отрезе ткани, не растерялась и достаточно успешно отбила контратаку, отходя вглубь зала, ближе к столу, нервно отрывая свободной рукой мешающую часть халата.
Жан-Филиппа такое развитие событий устраивало.
Ему в принципе нравилось, когда на девушках со временем становилось все меньше и меньше одежды, а ноги у мисс Брэддок, надо сказать, были очень уж хороши.
— Не думал, что вы знакомы с искусством ведения боя, — с удивлением сообщил он, медленно подходя ближе.
— Отец хотел мальчика, — нервно дернула плечом девушка, поглядывая на свои голые колени.
Жан-Филипп изумился.
— Разве у вас нет двух fraire?
Мисс Брэддок сощурилась и ответила:
— Тем интереснее было учиться.
И атаковала так, будто в руках у нее не рапира, а сабля, замахнувшись сверху и хлестко ударяя Жан-Филиппа по щеке.
Нет, все же ноги мисс Брэддок его отвлекали.
Настолько сильно, что это становилось опасно.
Девушка выглядела довольной ровно до того момента, пока Жан-Филипп не дернулся в ее сторону, целясь раскрытой ладонью в лицо, силясь отомстить за хлесткий порез не менее хлесткой, но все же безобидной пощечиной.
К счастью для кодекса его чести, который не выдержал бы того, что Жан-Филипп ударил девушку, она сумела увернуться, кувыркнувшись по полу, и неровный край халата, и так неприлично короткого, на пару секунд обнажил ее совершенно сверх меры.
Жан-Филипп разрешил себе слегка насладиться этим явлением, всего секунду он осмыслял его, но этого хватило для того, чтобы сидящая на корточках мисс Брэддок смогла вытянуть ногу и больно, пяткой ударить его под коленом, а он смог пропустить это действие и не предпринять никаких попыток к его прекращению.
Поэтому в следующее мгновение он согнулся в коленях, чуть выгибаясь назад, и мисс Брэддок, видимо, будучи в азарте от своего небольшого успеха, встала на ноги и попыталась опять же ногой ударить Жан-Филиппа где-то в области лопаток.
В этот раз интеллигент не забыл о том, что он, в общем-то, более чем умеет вести себя в бою, и перехватил замечательную ногу мисс Брэддок в полете, дернул на себя, согнув в колене, и прижал вырывающуюся, выронившую от неожиданности рапиру девушку к груди.
Позиция у них была приятно компрометирующая, несмотря на разницу в росте; Жан-Филипп не мог не реагировать на близость сочного, молодого тела, интимные части которого он успел разглядеть и которые, он уверен, будут ему сниться.
— Ваш стиль боя tres magnifique, — восхищенным шепотом сообщил он, прижимаясь губами, прикрытыми натянутым на нос шейным платком, к уху мисс Брэддок.
Та, даже находясь в настолько неоднозначном положении, видно, присутствия духа не теряла.
— Меня учили восточные мастера, — так же тихо, но без единой капли дрожи в голосе ответила она. — Отец посчитал, что это пригодится в жизни.
Ее рука, прижатая к телу Жан-Филиппа, дернулась, и тот шумно вздохнул: уж в очень опасной близости она находилась от чувствительных частей его тела.
Опасно-приятной, следовало бы уточнить, и от мисс Брэддок, это, кажется, не укрылось.
На несколько секунд она удивленно замерла, но чуть позже практически незаметно, очень легким движением огладила бедро Жан-Филиппа.
— Пренебрегать бельем вас тоже научили восточные мастера? — выдохнул он, прижимая мисс Брэддок к себе ближе и справедливо рассуждая, что вряд ли она, находясь в данном положении, сможет нанести ему хоть сколько-нибудь серьезные увечья: в складках ее халата он не разглядел никаких скрытых ножей, а рапира находилась достаточно далеко, дотянуться до нее невозможно.
Но не стоит недооценивать мисс Брэддок, она вполне может воспользоваться имеющимся у Жан-Филиппа арсеналом, или же продемонстрировать нечто из культуры малознакомого Востока, и именно поэтому он решил ее обездвижить, как можно крепче прижимая к себе.
Вовсе не из-за того, что распаленное коротким, но запоминающимся боем тело хотело почувствовать такое же горячее и тяжело дышащее, возбужденное битвой существо настолько близко, насколько это было возможно.
Совершенно нет.
Мисс Брэддок, вероятно, была того же мнения, а посему слегка отклонила голову вбок, предоставляя Жан-Филиппу возможность коснуться ее шеи безо всяких дополнительных усилий, чем он не преминул воспользоваться.
— Согласитесь, в некоторых ситуациях это играет только на руку, — сообщила она, обвивая Жан-Филиппа схваченной им ногой.
Интеллигент пожалел о том, что его ладони сокрыты перчатками: от действия мисс Брэддок пола пострадавшего в бою халата сползла еще сильнее, открывая теплому летнему сквозняку и молодому месяцу крепкие бедра, которые он, к сожалению, мог чувствовать лишь кожей перчаток, а не своей собственной.
— Приятно видеть человека, разделяющего мое мнение в неоднозначных вопросах, — он увернулся от ее свободной руки, потянувшейся к его лицу. — Позвольте, вам не кажется, что мы слишком быстро движемся в направлении неисправимого?
Мисс Брэддок как-то неожиданно тепло усмехнулась, откидывая голову назад и смотря ему прямо в глаза.
— На Востоке мастера учат не только боевым искусствам.
— Но искусство интриговать, я думаю, вы освоили на родине, — предположил Жан-Филипп.
Прикосновения мисс Брэддок он не мог назвать иначе, кроме как «умелыми» и «шаловливыми»: если задачей молодой наследницы было сверх меры заинтересовать его, то со всей уверенностью можно сообщить, что ей это удалось.
— Без него ужины проходят слишком однотипно. — Жан-Филипп отметил момент, когда она расстегнула несколько нижних крючков на его плаще и уже забиралась пальцами за ремень его штанов.
— Если вы занимаетесь на официальных мероприятиях чем-то таким, — облизывая губы, выдохнул он, тщательно подбирая слова, — то, думаю, мне следует сообщить, что я был о вас лучшего мнения.
— Уверяю вас, — ответила мисс Брэддок, оглаживая его живот, — все ужины моей жизни не сравнятся с неожиданной встречей с вами.
— Ваши действия лишают меня аргументов, — признался Жан-Филипп.
— Вы слишком галантны для человека, пытавшегося меня убить пару минут назад. — Мисс Брэддок ни в коем случае не прекращала своих действий, успешно расправившись с ремнем брюк и медленно, но неумолимо продвигаясь дальше.
— Вы ошибаетесь, — возразил Жан-Филипп, стараясь говорить как можно ровнее и избегать постыдных стонов, — я ни в коем случае не мог бы... позволить себе и мысли о вашей смерти. В отличие от вас, — добавил он, еле сдерживаясь, чтобы не подхватить мисс Брэддок и не переместиться вместе с ней на диван, дабы в более привычном положении продолжить настолько бесстыдно и неожиданно начатое.
Мисс Брэддок нахмурилась.
— Я всего лишь защищала свой дом, — сказала она, — и у меня не было желания вам навредить. Скорее, как видите, наоборот. — Она улыбнулась, вновь потянувшись рукой, не настолько активно занятой, к скрывающему лицо Жан-Филиппа шейному платку.
В этот раз он отчего-то сопротивляться не стал.
— Ночью ведь вы опишете меня полицейскому художнику? — пробормотал он, чувствуя ее пальцы на своих губах.
— Зависит от ваших дальнейших действий, — шепотом ответила она.
Мисс Брэддок, вероятно, доставляло удовольствие чувствовать собственной кожей колючую, начинающую пробиваться щетину, и поэтому первым делом она коснулась губами его щеки, спуская платок на шею.
— Я так понимаю, что от меня требуется проявить инициативу? — чуть поворачиваясь, спросил Жан-Филипп.
И, не дожидаясь ответа, проявил инициативу.
Мисс Брэддок с охотой ответила на поцелуй, обхватывая его рукой за шею и притягивая ближе, прижимаясь к нему и неприлично сильно прижимая его к себе.
Жан-Филипп же слегка ослабил хватку, стараясь дать мисс Брэддок большую свободу действий, поддерживая ее одной рукой за талию, а другой же забираясь под остатки халата.
Происходящее ему нравилось не только из-за того, что сам процесс был приятен, но и потому, что несколько других факторов сыграли в повышении пикантности и желанности ситуации не самые малые роли.
Желание мисс Брэддок взять все на себя удивляло Жан-Филиппа, но нельзя сказать, что ему это не нравилось, а вовсе даже напротив: возможность побыть ведомым его интриговала, и у мисс Брэддок прекрасно получалось его вести.
То, что они встретились совершенно спонтанно и практически сразу же почувствовали проскочивший между ними заряд также интриговало его, причем наверняка даже в большей степени.
Что уж говорить о том, что она была наследницей дома, который он собирался ограбить! Преступник и жертва — это один из излюбленных сценариев для любовников, потерявших искру в отношениях, но отчаянно стремящихся ее найти.
Именно в этот момент Жан-Филипп наконец осознал, что с мисс Брэддок он провел непозволительно много времени, если считать, что он собирался придерживаться плана.
Именно в этот момент мисс Брэддок провела пальцами у него за ухом, вырывая из его губ стон.
И именно в этот момент в библиотеку с грациозностью наводнения ворвался Уэйд, сжимающий в руках нечто массивное, обернутое в мешковину.
— Не хочу вас отвлекать, — на бегу сообщил он, — но в эту дверь сейчас зайдет десяток недружелюбных стражников!
Жан-Филипп в тот же миг оттолкнул от себя мисс Брэддок, отчего та слегка пошатнулась, и принялся споро поправлять одежду, наблюдая за выпрыгивающим в окно Уэйдом.
— Мы с вами еще встретимся, — искренне пообещал он, вновь скрывая свое лицо за шейным платком и, придерживая штаны, покинул библиотеку тем же способом, с помощью которого проник в нее — через окно.
Он уже не видел, как стражники обступили мисс Брэддок, силясь отвести от нее взгляд и позабыв о сбежавших ворах, как мисс Брэддок смотрела ему вслед, почти не реагируя на вопросы стражи о ее состоянии, и как молодой месяц высеребрил оставленные на подоконнике следы сапог.
***
Уэйд припрятал добычу в «хитром месте», и Жан-Филипп даже не поинтересовался, в каком именно: их у Уэйда было великое множество, и к большинству из них замечательно подходило описание «у Дьявола в заднице», а бывать в таких локациях Жан-Филиппу не очень нравилось.
Жан-Филипп оправдывал свое незнание мыслью о сохранности артефакта, ведь если он не знает, где тот находится, то у него не будет соблазна присвоить его исключительно себе.
Но на самом деле ему было просто неинтересно.
Его мысли последние несколько дней занимала мисс Брэддок.
Он проходил мимо ее дома, наблюдая за усиленной охраной, он искал встречи с ней.
Он задействовал своих информаторов — тех, которые подсказали вероятное расположение артефакта в поместье Брэддоков — для того, чтобы выяснить как можно больше о молодой наследнице.
Он всячески отрицал мысль о том, что его интерес мог быть вызван чувствами романтического характера; он считал, что во всем виновата его привычка доводить дело до конца, а их с мисс Брэддок взаимодействие было варварским образом прервано обстоятельствами, и оставлять начатое незавершенным было не в его правилах.
Пока что ему удавалось убедить себя в этом, но с каждым днем он все меньше смотрел на других женщин, приходящих в ресторацию неподалеку от апартаментов, которые они занимали в сером Лондоне на время задания, и все сильнее игнорировал их полные похоти взгляды.
Жан-Филипп был недурен собой, он это прекрасно осознавал; осознавал он и то, что женщины, которых он привлекал, также были красивы и обаятельны, но почему-то не вызывали у него желания продолжить с ними знакомство.
Уэйд наблюдал за ним, задумчивым, слегка поникшим, и говорил.
Говорил о том, что возле кабинета сенатора Брэддока охраны совершенно не было.
О том, что с теми, кто набежал по сигналу тревоги, он справился в одиночку, и даже с подмогой, которую первая волна стражи успела вызвать, пока Жан-Филипп миловался с молодой наследницей.
После этих слов Жан-Филипп тяжко вздохнул, совершенно непроизвольно, и Уэйд присвистнул.
— Не хочу тебя огорчать, мой псевдофранцузский друг, — вкрадчиво начал он, — но, кажется, ты попал.
Жан-Филипп посмотрел на него взглядом, в котором сквозило абсолютно непонимание.
— Объяснись.
Уэйд хохотнул, прикрываясь бокалом с белым вином.
— Ты влюблен, коллега, — честно сказал он. — По уши. И ты прекрасно знаешь, что в твоем случае это ужасно.
— Что может быть ужасного в таком светлом чувстве, как amour? — вспылил Жан-Филипп, но слишком поздно осознал, что выбрал не ту тему из предложенных, потому как в следующую секунду Уэйд, прищурившись, отметил:
— А влюбленности-то ты не отрицаешь.
И Жан-Филипп почти сдался.
— Она проходит, — сказал он, глотая импортированное из Франции красное полусладкое.
— Она тебя съедает, — с неподдельной грустью в голосе перебил его Уэйд. — А ты представляешь, насколько тяжело найти подходящего напарника в нашем деле?
Жан-Филипп не ответил, нахмурился и задумчиво покрутил в руках бокал.
— Я не хочу тебя терять из-за какой-то бабы, — неожиданно серьезно сказал Уэйд, — поэтому нам нужно сделать так, чтобы ты перестал по ней страдать.
— Отрадно слышать, — ответил Жан-Филипп, скрывая свое удивление за сарказмом, — однако я сомневаюсь, что в этом деле мне потребуется твоя помощь.
— Она тебе уже нужна, — хмыкнул Уэйд, отправляя в рот кусок курицы. — Сидящие за столиком на три часа девицы пожирают тебя взглядом, несмотря на сопровождающих их кавалеров, а ты и бровью не пошевелил. Я все понимаю, я намного более приятная компания, чем они, но раньше ты бы так явно этого не показывал.
— Ты прекрасно знаешь, что я умею ставить себе цели и их добиваться, — со вздохом сказал Жан-Филипп. — И мисс Брэддок ничем не отличается от ранее поставленных целей.
— И ты так до сих пор ничего не предпринял для ее достижения.
— Это вопрос времени. Не во всех делах стоит спешить, mon ami.
— Меня печалят твои оправдания. Эта женщина определенно на тебя повлияла.
Шум возле двери не дал Жан-Филиппу достойно возразить: появившиеся в зале ресторации полицейские уверенным шагом направились к ним.
Количество сотрудников Скотланд-Ярда на единицу площади говорило о том, что их начальство прекрасно знало о навыках тех, кого они собирались взять под стражу, и решило взять количеством, не сумев подтянуть качество.
Уэйд спокойно промокнул губы салфеткой и вытянул руки в сторону представителей закона, будто побуждая их к тому, чтобы поскорее заковать его в наручники.
Жан-Филипп удивленно приподнял бровь, ожидая объяснения этих действий.
— Мне слишком нравится это место, — пожал плечами Уэйд, — не хочу его громить. Нас заберут, кинут в тюрьму, через пару дней решат казнить, а там всего лишь пятнадцать минут позора — и все.
Капитан полиции первым достигнул их столика и не мог поверить своим глазам.
Два опаснейших преступника просто так сдавались ему!
— Прошу вас, капитан, не стоит медлить, — усталым голосом сказал Жан-Филипп. — У вас жена, дети, наверняка они ждут вас к ужину. Чем раньше вы закончите с нами, тем быстрее окажетесь дома.
— Тебя привлекают семейные ценности? — не преминул хмыкнуть Уэйд.
— Ты многого не знаешь о моих увлечениях — загадочно ответил Жан-Филипп, наблюдая за тем, как полицейский с осторожностью закрепляет наручники на его запястьях.
Уэйд подмигнул ему, поднимаясь со стула и покорно следуя за блюстителями закона.
«Хоть бы нас кинули в разные камеры, — подумал Жан-Филипп, — я не выдержу несколько суток с ним с одном помещении.»
Иногда его мечты не сбывались.
***
— Сегодня, властью, данной мне Ее Величеством, — хорошо поставленным голосом начал обвинитель, — я объявляю виновными в многочисленных кражах...
Толпа на площади собралась значительная, и с каждой минутой становилась все больше и крикливей, все разноцветней.
Стоящие на помосте смертники не могли визуально оценить разнообразия пришедшего посмотреть на их казнь народа благодаря натянутым на их головы черным мешкам, но один из них, совершенно не стесняясь и не замечая данного неудобства, все равно упивался моментом: раскланивался во все стороны, переругиваясь с палачом и обижаясь на попытки приструнить его, выкрикивал в толпу слова любви громче обвинителя и всячески мешал присутствующим на помосте оставаться хладнокровными.
Обвинитель, перечисляя их злодеяния, иногда переходил на визг, пытаясь перекричать излишне активного преступника, а палач уже совершенно не стесняясь тыкал того толстым локтем под ребра.
К удовольствию толпы, результата это не приносило.
— ...в убийстве пятнадцати человек, — с надрывом продолжал обвинитель, держа лист с приговором на вытянутой руке, а другой защищаясь от палящего солнца.
— Ах, Жан-Поль! — выкрикнул вертлявый мужчина. — Мы с тобой умрем в один день, в один момент, как самые прекрасные на свете любовники! — и он попытался дернуться в сторону стоящего неподалеку второго смертника, но палач поставил ему подножку и одновременно с этим дернул за веревку, затягивающую мешок на его шее.
Обвинитель прищурился, достал из кармана своего объемного одеяния карандаш, сделал пометку на листе и с каким-то странным удовольствием добавил:
— Также виновны в содомии...
Спокойный мужчина тяжко вздохнул и как-то поник.
— Знаешь, mon ami, я даже и не могу сказать, что печалит меня больше: то, что ты так и не удосужился выучить мое имя, или то, что ты только что убил мою репутацию.
Он говорил ощутимо тише своего собрата по несчастью, но стоящие неподалеку все равно могли его услышать.
Ответ — шумный, эмоциональный, подкрепленный попыткой рвануться в сторону — не заставил себя ждать:
— Какие мелочи тебя волнуют! Ведь мы с тобой сейчас стоим перед лицом смерти, вместе, рука об руку...
— В покушении на дочь сенатора Брэддока! — завопил обвинитель, пытаясь вернуть себе право голоса.
— На честь дочери сенатора Брэддока, — поправил спокойный преступник. — Не знал, что это уголовно наказуемо...
— Молчать! — не выдержал обвинитель, кинул листок в грязь и затопал в сторону обвиняемых. — Вы, шваль и падаль, устраиваете здесь бордель какой-то!
— Можем устроить спектакль, — неожиданно серьезно предложил ранее валявший дурака мужчина, шевеля плечами и пытаясь вырвать скованные за спиной руки из крепкой хватки палача.
— Как вы относитесь к «Гамлету»? — поинтересовался его изначально невозмутимый коллега.
— Будешь моей Офелией? — От воркующих интонаций убийцы обвинитель скривился и посмотрел в сторону толпы.
Зря.
— Никогда в жизни, — ответил спокойный преступник и, подпрыгнув и опираясь спиной о своего напарника, пнул обвинителя в бок и столкнул с помоста.
— А еще мы можем устроить резню, — добавил его шумный соратник, резко нагибаясь вперед и перекидывая через себя палача, так и не успевшего отпустить его скованные руки, отчего сам чуть не улетел вниз.
Толпа зашумела, обступая помост и мешая туда попасть стражникам.
— Один раз живем, mon chere, — выдохнул атаковавший первым преступник и на ощупь, но, тем не менее, изящно лягнул одну из стоек гильотины и совершенно вслепую подставил под лезвие цепь.
Не промахнулся.
Он содрал освободившимися руками с головы мешок, и женщина в толпе в сердцах плюнула под ноги:
— Вот почему красивые мужики либо содомиты, либо негодяи? — спросила она у вселенной и разочарованно зашагала прочь.
Освободившийся убийца и и впрямь был хорош собой — высок, темноволос, голубоглаз и статен, и даже синяки и ссадины на его лице не мешали женщинам ахать и охать одновременно в восхищении и в страхе.
Как раз в этот момент до помоста добежала тройка полицейских, а его коллега чуть не свалился с него, крутясь во все стороны.
— Почему ты такой идиот? — спросил Жан-Филипп (а это, конечно, был именно он), дергая своего соратника за цепь и спасая от обидного падения.
— Я просто более человечен, — выдал тот, пригибаясь и уворачиваясь от дубинки стражника. — Как ты от наручников избавился?
— Нетривиально, — уклончиво ответил он, отбирая у полицейского и дубинку, и пистолет, и оставляя того с парой сломанных ребер и сотрясением мозга.
— А я так смогу?
— Уже нет, — он наконец сдернул мешок с головы второго преступника. — Бежим!
Тот кивнул и, пнув напоследок начавшего приходить в себя палача, спрыгнул с помоста, щурясь на солнце.
По толпе вновь прошел вздох, и многие женщины вторично присоединились к недавнему вопросу вселенной о невозможности использовать симпатичных мужчин для себя.
Только что освобожденный от темного мешка Уэйд, в отличие от своего напарника, выглядел намного менее серьезным; казалось, что он действительно упивался тем, что внимание толпы было сконцентрировано на них, что люди обсуждали его шрамы, его несколько сумасшедшую улыбку и скорость, с которой он отбивался от стражи; его, в общем-то, приметную внешность и громкий голос.
— Нас хотели убить в такой прекрасный день! — крикнул он на ходу, лавируя меж разбегающимися в стороны и застывшими в шоке горожанами. — Я всегда хотел умереть под солнцем!
— Еще не вечер, — сообщил ему отстреливающийся чуть позади Жан-Филипп. — Можешь подзадержаться, они тебя живым не отпустят!
— Нет, я есть хочу! — отказался Уэйд и выбежал с площади.
Прямо под копыта двойки лошадей.
— Твой мать, Уэйд, — выдохнул Жан-Филипп, оттаскивая его от животных и скидывая кучера с кареты, — ты мог вообще превратить побег в больший цирк, чем сейчас? — спросил он, затаскивая слегка помятое тело рядом с собой на место возницы и понукая лошадей.
— Если бы у меня с собой было немного взрывчатки — да, — абсолютно честно ответил Уэйд.
— Приготовься прыгать.
— У меня связаны руки.
Напуганные лошади отчего-то очень покорно слушались обвиненного в кражах, убийствах и порочащих честь деяниях мужчину, отзывались на малейшее движение повода и неслись вперед изо всех сил, огибая неожиданные препятствия в виде людей, мусора и прочего уличного населения Лондона.
— Это не мои проблемы.
— Да это вообще не проблема, — пожал плечами Уэйд, оглядываясь назад и пытаясь сообразить, насколько далеко находятся преследователи, — ключик-то я стащил.
Наручники щелкнули, и он кинул их в приближающуюся толпу, раскрутив над головой.
Попал.
— Как думаешь, — спросил его Жан-Филипп, рассматривая висящие на запястьях обрывки цепей, — у них замок один для всех?
— Проверь, — Уэйд вручил ему ключ, принимая поводья. — Хотя тебе очень идут эти браслеты. Подчеркивают твои изящные псевдофранцузские руки.
— Псевдо?
— Отличный снаряд из них, кстати, — продолжал Уэйд, поворачивая налево, — попробуй.
— Из рук? — ворчливо спросил мужчина, разбираясь с замком.
— В руке около тридцати фунтов. Вполне неплохо. Она еще длинная, может сбить нескольких. Попробуем?
— Не подходит, — разочарованно выдал псевдофранцуз, безуспешно терзая остатки наручников.
— Ну же, Жан-Пьер, ну что ты как маленький, — надулся Уэйд, — разучился пользоваться отмычками?
— Если бы я разучился ими пользоваться, мы бы здесь не оказались.
— Мало ли что может произойти за три дня в тюрьме. Кто-то, говорят, превращается в девушек. Или в петушков. Кто-то теряет навыки. Кто-то начинает рисовать...
— Через два переулка, — перебил его Жан-Филипп, забирая поводья. — Приготовься.
— Всегда готов! — выдал Уэйд, вставая во весь рост и придерживаясь за крышу кареты. — То ли они отстали, то ли они умнее и сейчас выйдут спереди.
Преследователи выехали как раз из того переулка, в который требовалось прыгнуть Уэйду, исключив саму возможность прыжка.
— План Б? — спросил он, отстреливаясь и сбивая с лошади излишне близко подъехавшего полицейского.
— Тебе жалко лошадок? — спросил в ответ Жан-Филипп.
— Очень, — искренне признался Уэйд во время перезарядки. — Они же такие милые, такие покорные, такие тупые...
Покрытые лепниной дома по бокам сменялись с огромной скоростью, и стражники отдалялись все сильнее и сильнее.
— Людей тебе почему-то не жалко.
— Они разговаривают. Я не люблю, когда кроме меня кто-то разговаривает.
— Ну, ладно, — притворно вздохнул его напарник, — тогда от Б перейдем сразу к В.
И он резко повернул направо, так, что карета ударилась об угол одного из домов.
Лошади испуганно заржали и потащили помятую, перевернувшуюся набок карету за собой что есть сил.
Когда преследователи их нагнали, людей там не было.
— Мне нравится часть «Жан», — шепотом сказал Уэйд, высовываясь из окна здания на углу, в которое врезалась карета, — но не нравится часть «Филипп».
— Я прекрасно это знаю, — вздохнул Жан-Филипп.
— В «Жан» есть что-то женственное, — продолжал Уэйд, проходя вглубь квартиры и осматриваясь, — а вот «Филипп» уже простора фантазии не дает.
— А «Пьер» дает?
— Нет, — грустно вздохнул Уэйд. — И «Поль» тоже.
— И «Батист», — подсказал соратник, сбивая замок на люке в потолке.
— Вот очень у тебя обидное имя, — подытожил Уэйд, приставляя к люку лестницу и поднимаясь. — Спичек нет?
— Все для тебя, mon amour, — фыркнул Жан-Филипп, протягивая ему горящий подсвечник.
Уэйд нахмурился.
— Я даже не буду спрашивать, откуда ты его достал, но знай — я восхищен.
— Чем больше ты меня узнаешь, тем меньше обо мне знаешь, — загадочно выдал псевдофранцуз и полез за ним.