Work Text:
Болью пронизано тело — нестерпимой, глубокой, в каждый дюйм клеток отдающей. По венам сердце прогоняет раскаленную кровь, освященную Граалем проклятым, и задыхаться заставляет — от того, как воскрешение очередное дух обратно в тело загоняет. Венка на снегу корчится, и белесый цвет его, невинный и святой, очерненным алым окропляется. Впитывает в себя греховность воина падшего, расцветающим цветком чужой победы распускается. У девушки — ни доли силы продолжать, а человек над ней, с царапинами чуть видными, равнодушным аметистом своих глаз взирает.
Сверху вниз, как победитель — но в глубине бездушных глаз ни грамма радости.
— Вставай, — глухой голос Ичиносэ в пустоте их поля битвы отражается, эхом бьется о мертвые бока каменного леса, до дрожи мерзкой пронзает и к рыданиям толкает. Но Венка в ответ лишь зубы стискивает и кулаки сжимает. И поднимается.
— Хоть бы притворился, что тебе не плевать, — она хрипит, ядовитые фразы выплевывая и кровью собственной захлебываясь — регенерация оружия, от нагрузки замедленная, с трудом тело ее восстанавливает. И скрипит оно, и стонет — как изломанный несчастный механизм. По щекам девичьим не слезы льются — пот и кровь, и Такаяма с трудом недюжинным с лица пряди каштановые убирает. — Я уж думала, что в пороховнице подполковника закончился порох, а он вон что — пируэтами хвастается. Ну-ну, таким меня не удивишь.
Она голову гордо поднимает, но каждое движение — на одной лишь силе воли держится. Бой с Гуреном — не битва вовсе, избиение, и никакие щиты ее возвышенного оружия со скоростью взмахов чужих не сравнятся. Венка в глаза чужие смотрит, но человека там не видит — отголоски смеха женского, нахальный образ мертвой возлюбленной. Той вторит тень за спиной Такаяма, и оба демона в гляделки играют. И девушка, окруженная не_живыми, сама себя такой ощущает.
— С таким уровнем у тебя ни шанса его освободить, — Ичиносэ взмахом изящным катану на место законное возвращает, и аура смерти вокруг него наконец замолкает. Чернильные пятна повсюду цвет свой теряют, одну лишь кровь чужую на снегу оставляя. Венка, все еще рукоять меча своего сжимая да тем самым о землю опираясь, с подозрением в затылок чужой взгляд вонзает.
— Только не говори мне, что это была проверка, ублюдок.
— А то что? — в интонацию Гурена возвращается привычная ирония, но отзвук его голоса все еще незнакомым кажется, нечеловеческим. Мужчина форму свою поправляет, с земли пальто поднимая, и движение его каждое плавное, идеально отточенное, словно сражение его не с опытным бойцом велось, а с ребенком.
Такаяма губу от ярости прикусывает, чувствуя, как обида обхватывает ее за ноги и на землю вновь тянет — она ведь ранила его, а ему хоть бы что. В то время как ей, раз за разом проигрывавшей, на колени рухнуть пришлось.
— Захочу надрать твой зад еще раз, — Венка усмехается, дрожь собственных конечностей игнорируя. Собеседник на это лишь оборачивается, и взгляд его каким-то снисхождением веет. Неприятным, унизительным, болезненным. За такое она готова ненавидеть его, от такого желание переубедить очередным адреналином в теле отзывается.
Но демон в голове хохочет, на реакцию привычную отвлекаясь:
«Дернешься в бой, и снова отхватишь. Твоя хваленая сила и гроша здесь не стоит, а умом, уж прости, обделена. Так слушай же его.»
Девушка колкость чужую проглатывает, глаза закрывая, и в пространстве вокруг тишина воцаряется. Чуть слышный ветер снег по округе раскидывает, где-то там впереди стон стареющих зданий слышен, а здесь, совсем рядом, мягкие, будто кошачьи, шаги.
— Придержи свои амбиции для дела. У нас с тобой одна цель — освободить тех, кто нам дорог, — когда Венка глаза открывает, мужчина перед ней совсем рядом оказывается. Из кармана своего пальто письмо вытаскивая, он к ее окровавленным рукам его протягивает.
— В этом мире остался хоть кто-то, кто тебе дорог? — Венка на бумагу недоверчивый взгляд бросает, но все же в руки берет. На нем — герб Хиираги, а в самом конверте, скорее всего, что-то другое. Не письмо от Курето, которого ангел поработил, не дружеский приказ выдвигаться домой. Там ее не ждут — для предателя удавка в другом месте приготовлена.
— Я не буду ждать, пока ты созреешь. Либо ты со мной, либо я убью Курето, — обыденный тон в голосе Ичиносэ подтверждает — ему действительно плевать. В фиалковых глазах всполохи красного, чуждого, непривычного ему. Но Такаяма смотрит глубже — за поверхность стеклянного взора, в чернильные, словно его и ее душа, зрачки. К сердцу чужому, туда, где демон все еще не обосновался. Взирает молчаливо, долго, пронзительно. И в ответ ей ничего не говорят.
— Я с тобой, — она замечает. В тенях сокрытых чувств, в отдаленных искрах воспоминаний, — видит сильного мальчика, что против мира в одиночку стоял. На глазах его застыли слезы, но он совершенно не плачет — решительный тон образа его тенями в складках одежды остается, и Венка понимает, чувствует, и ее словно осознание насквозь пронзает — он желал найти в ней себя.
И нашел.
— Выдвигаемся, — Ичиносэ на ответ ее кивает, пальто свое зимнее запахивает и в сторону автомобиля разворачивается. Вихрь снега в спину ему ударяет, черную ткань в серый меняя, и душа чернильная, кажется, на тон светлее становится. Такаяма медленно на ноги опирается, меч свой верный в ножны возвращая, а затем глаза прикрывает.
— Дождался бы старую женщину, а.
На лицо белый снег оседает, от температуры горячей тая и кровь с лица чужого неторопливо смывая.