Work Text:
— Что это?
— Что?.. А.
Рутина обладала способностью притуплять боль. Он забылся, нет, не так, он сделал самое страшное, что только мог, — он забыл. Зажили ровные края пореза, спал отёк, запеклась кровь. Время затянуло рану: она перестала цепляться об одежду, перестала кровоточить. Четыре раза как.
Он забылся. Забыл.
— Ах, — Кифри попытался засмеяться, переведя всё в шутку, но не вышло, и под пронзительным взглядом Ору ему сделалось неуютно. Смех погас, стёк в неловкую полуулыбку, — это ерунда, ты и сам знаешь, как это бывает. Все мы были детьми.
— Я их не видел.
Кифри убрал ноги раньше, чем ладонь Ору успела лечь обратно на внутреннюю сторону его бедра, на выстроенные рядком шрамы — острые, тонкие, как вбитые в землю колья. Четыре кола. Больше Кифри не улыбался.
— Простейшая иллюзия, — отмахнулся он. — Прозрачные чернила.
— Можно размазать…
— Нет, если не забывать, — уже не скрывая раздосадованности, ответил Кифри. Пускай. Его досада понятна и объяснима — и неважно, что рождалась она из совсем другого семени. — Я забыл.
Выражение лица Ору не изменилось, пронзительность не ушла из взгляда. Он продолжал рассматривать Кифри, будто мог прочесть в нём что-то, и Кифри догадывался, что именно.
— Почему ты мне не сказал?
— Я должен был?
Он выбрал эту реплику случайно, словно сунул руку в шляпу и извлёк оттуда бумажку. Не хотел занимать тебя ерундой; это дела давно прошедших дней; у меня должно оставаться хоть что-то своё; не бери в голову. Он вертел их так и эдак — и пока не находил комбинации, которая бы сделала всё лучше.
Так и теперь: Ору захлопнулся, точно книжка. Но он не был бы Ору, если бы просто отступил.
Он вздохнул и подвинулся, опершись спиной на изголовье кровати. Теперь они сидели рядом, почти касаясь друг друга плечами.
Тишина тянулась, как смола. Кифри ждал следующей реплики — и она явилась, отрепетированная многократными повторениями.
— Ты закрываешься, — произнёс Ору, глядя перед собой. Приятная истома ушла, сменившись холодом. — Не рассказываешь мне ничего. Не позволяешь мне помочь.
— Это просто старые шрамы, Ору, — ответил Кифри жалко. Оба понимали, что дело было совсем не в шрамах.
Он был так хорош в тайнах, а Ору был так хорош в том, чтобы вскрывать их с хирургической точностью. Рваные раны на месте аккуратных порезов. Гной вместо крови. Он был так хорош в том, чтобы вычищать эту дрянь, и Кифри был так хорош в том, чтобы снова и снова заставлять раны нарывать.
— Я хочу поговорить, — сказал Ору.
— Тут не о чем разговаривать.
— Нет, — и Ору продолжил, не позволив Кифри встрять: — Нет, нет. Подожди. Я случайно обронил твои очки вчера…
Кифри откинул голову на спинку и закрыл глаза. Четыре шрама. Пять.
*
— Почему ты мне не сказал?
Было что-то успокаивающее в том, чтобы делать вещи: резать овощи, мыть посуду, раскладывать одежду по ящикам. Методично, без магии, на чистой силы мышц. Простейшие упражнения. Никакая магия не могла заменить ловкости рук.
Кифри собирал головоломку: строил башню из деревянных брусьев, вытягивал их снизу, чтобы башня росла вверх. Это была игра на нескольких человек, но Кифри нравилось играть с самим собой, когда девочки спали, или когда им было просто неинтересно.
Прежде чем ответить, он аккуратно вытянул брусок и опустил его на верхушку.
— О чём? — спросил Кифри и тут же осёкся. Это было глупо, даже почти унизительно. Поэтому он исправился: — Это было спонтанное решение, — ответил он наконец, чувствуя на себе взгляд Ору. — Она неведающая. Я собирался стереть ей память, но так ей бы не удалось спасти свою мать.
Зашелестела одежда — это Ору сел рядом.
— Я запечатал пространство вокруг её дома. Туда теперь не подойти.
Он ждал вопросов, но Ору был бы не Ору, если бы не понимал и не сочувствовал всей силой своего сердца. Другой задал бы вопросы — Ору не стал. Решение далось Кифри нелегко, вот как он подумал. Кифри проявил сочувствие, забрал под крыло сироту, чтобы дать ей будущее. Нет, не будущее. Надежду.
Что есть магия, если не бесконечное увеличение надежды?
— Давай, — пробормотал Кифри, извлекая очередной брусок. — Давай, душа моя, ругай меня. Ай, дурачина. Что же мы будем делать. Куда нам теперь деваться. Как же косо на нас будут смотреть эти кислые бюрократы из большого города.
На его загривок опустилась рука. Кифри дрогнул всем телом — башня покачнулась, но устояла. Они просидели так несколько минут: неподвижный Кифри, неподвижная башня. Только пальцы на загривке шевелились, поглаживая шею под тугим тёмным воротником. Кифри как никогда остро ощутил собственное одиночество: холодную тюрьму секретов, в которую не проникали ни свет, ни тепло.
— Ты злишься, — сказал он.
— Да, — ответил Ору, потому что таким он был — прямолинейным, точно сигил. Слишком длинным. Росчерк увеличивал расстояние и силу удара. Кифри представил тетиву лука, звенящую от напряжения, и готовую сорваться с неё стрелу.
Стрела метила ему в сердце.
Он потянул брусок, стоящий в самом фундаменте башни.
— Мне кажется, я что-то опустил, — прошептал Ору. — Допустил какую-то ошибку. Ты не хочешь мне доверять и наверняка имеешь на это все основания. Я хотел бы понять, где ошибся.
Пальцы Кифри дрогнули. Дрогнула башня, и Ору стремительно подставил руку, не позволяя ей упасть.
— Какие глупости, — выдохнул Кифри, не сводя с башни взгляда. — Ты тут ни при чём.
— Тогда в чём дело?
— Я просто устал, — сказал он. — Замёрз. Это был тяжёлый день. Отведи меня в постель, а? Пожалуйста.
Чтобы обнять его, Ору убрал руку. Башня, больше ничем не удерживаемая, рассыпалась на десятки деревянных брусков.
*
— Что это?
— Ошибка юности.
Ору пробормотал что-то невнятное.
— Последний новый.
— Так и я не то чтобы стар.
Ору снова издал этот странный звук — напевное мычание, дисгармонирующее сочетание несочетаемого.
— Можно?
— Когда тебе было что-то нельзя?
Они встретились взглядами.
— Можно? — повторил Ору, потому что таким он был, со всей его мучительной прямолинейностью, сведённой в болезненном спазме жалостью. Линия сигила. Линия шрама. Стрела, метящая точно в сердце, неумолимая, раз за разом находящая свою цель.
— Да, — ответил Кифри, и на шрамы его легла ладонь. Впервые всё пошло вот так — он забылся (забыл), его дурацкая тайна обнажилась. Как глупо было прятать что-то от человека, который видел его целиком, нагим, будто в первый день жизни, с головы до пят, который узнавал его секреты так же блестяще, как Кифри их прятал.
Он стал невнимательным. Он расслабился.
— Кифри, — прошептал Ору.
— Пожалуйста, душа моя, не спрашивай ничего, — ответил Кифри, с трудом проталкивая в глотку тугой комок. — Прошу. Не сейчас.
— Я не буду. — Пока, не сказал он. — Я не спрашиваю. Эй. Эй.
Он лёг сверху, горячий и тяжёлый, вытянул руки, обнимая лицо Кифри, распиная его локтями, будто готовую к выделке шкуру. Фокусироваться без очков теперь было особенно тяжело: лицо Ору расплывалось калейдоскопом, распадалось на цветные пятна — белые, чёрные, синие. Кифри зажмурился. К уголку его рта прижались губы, задержались на секунду, прижались к щеке, к виску, к переносице. Кифри поднял руки, обхватывая Ору поперёк плеч, уложил одну ладонь на его затылок, вторую — между лопаток на шелковистую горячую кожу. Однажды ему останется только это, и этого он будет недостоин.
Пятижды недостоин.
— Мне жаль, — сказал Ору ему в ухо.
— Молчи, — ответил Кифри.
— Мне жаль, — упрямо продолжил Ору. — Прости меня.
Кифри задохнулся от смеси гнева и благоговейного трепета, от распирающего его изнутри света. Он тонул, а упрямое солнце продолжало светить — сегодня, завтра, послезавтра. Оно будет здесь, когда он окончательно погрузится во мрак. Глупое солнце.
*
— Что с твоими глазами?
*
Конечно, он был рядом, когда Кифри пришёл в себя: стоял, прислонившись к дверному проёму, словно бы просто шёл мимо и между делом заглянул в палату к лучшему другу. Кошмар тонкой плёнкой оседал на коже, остывала вязкая сонная марь, и на её месте рождался кошмар страшнее, истинный ужас — страх перед реальностью, её обнажёнными клыками.
С девочками всё было в порядке. Всё было в порядке с Коко. Взнузданное адреналином сердце потихоньку унималось; теперь на место страху пришёл уродливый коктейль из боли и панического предвкушения.
Ору был калейдоскопом пятен — белого, чёрного, синего, бледных, как разведённая водой акварель. Кто-то милостиво приглушил свет.
— Их шесть, — сказал Ору, не подходя ближе. Расстояние между ними вдруг стало огромным, точно разлом в тектонической плите. Кифри боялся посмотреть вниз. — Было пять, теперь шесть. Я помогал тебя обмывать и увидел. Что случилось, Кифри?
Кифри сглотнул. У него не осталось никаких сил врать. Ору подошёл к его кровати, но не сел рядом, как сделал бы раньше, и руки оставались скрещенными на его груди — жест недоверия, жест защиты. Почему-то это ранило сильнее любого оружия и сильнее любых слов.
— У меня были тяжёлые несколько месяцев, — после паузы ответил Кифри.
— Как ты это делаешь? — спросил Ору, будто ожидал такого ответа — и теперь вцепился в него бульдожьей хваткой. — Как? Мы живём вместе, мы спим вместе, как ты умудряешься скрывать от меня такие вещи?
— Правда нужно говорить об этом прямо сейчас…
— А когда? Когда ты здоров? Чтобы ты сбежал от меня снова?
Кифри промолчал, и тогда Ору вытащил что-то из-за широкого рукава рубахи. Фокусироваться было тяжело. И бессмысленно. Кифри и так понимал, что у него в руках.
— Я решил оказать тебе услугу, — задумчиво произнёс Ору, рассматривая очки. — Починить их. Они разбились — тогда, в Ромононе. Затемнённая линза — да, ничего странного, за ней ты прячешь пустую глазницу. Но вторая, прозрачная…
Он вскинул руку, ловя на стекло отблеск света. Под нужным углом проявлялись очертания печати.
— Вот это стало для меня сюрпризом, — продолжил Ору. — Прозрачные чернила… печать, приглушающая яркий свет. То, что целители используют, когда человек теряет зрение.
Кифри сидел неподвижно, парализованный неизбежностью происходящего, тяжкой ношей, которую тащил на себе так давно, что всё чаще забывал о её весе. Ужасом, как наверняка думал Ору. Пойманный с поличным — маленький грязный воришка.
— Поэтому ты возобновил поиски? — спросил Ору тихо. — Поэтому ты взял к себе Коко? Ты боишься утратить зрение окончательно — поэтому всё, Кифри? Шрамы, секреты, нежелание со мной говорить? Я не дурак…
— Пожалуйста, Ору, — попытался перебить его Кифри, уже осознавая, что проиграл: Ору стиснул зубы, на скулах вздулись желваки, он набрал воздуха в грудь…
… когда посреди комнаты в вихре иллюзорного дыма возникла фигура Белдарута.
— Прошу! — взмолился он, такой перепуганный, каким своего бывшего учителя Кифри не видел ещё никогда. — Прошу, скорее идите за мной!
*
— Я люблю тебя, — сказал Кифри. — Я так сильно люблю тебя. Однажды я всё тебе расскажу — не сейчас, но когда-нибудь. Однажды. Ты меня не простишь, и я пойму.
Он хотел бы прикоснуться, но боялся потревожить. Память перестраивала себя в голове Ору, заполняла лакуны, не терпящая пустоты. На этот раз Кифри тщательно перепроверил каждый сигил: шрамы, разговоры, очки, глаза.
Здесь было так тихо, ни дуновения ветра, ни детского смеха, ничто не нарушало совершенного спокойствия. Грозная благодать — смолистая неподвижность. Мгновение перед чем-то чудовищным, перед чем-то прекрасным. Солнце продолжит светить даже тогда, когда сам он уйдёт во тьму, обездоленный и опозоренный, наказанный сообразно деяниям. С каждым шрамом он чувствовал себя всё более готовым. Ещё немного.
— Прости меня, душа моя, — пробормотал Кифри.