Work Text:
В их мире предначертано было абсолютно все: рождение, существование, смерть. Где-то между этими столпами, на которых зиждилась сама жизнь под тейватскими звездами, милосердные архонты вплетали новые линии — нити, ведущие к тому, что должно было случиться. Они одаривали глазами Бога тех, кто был этого больше всего достоин, но и простые люди не были обделены пристальным вниманием богов — у каждого в их мире был тот самый — свой — человек. Соулмейт. Родственная душа. Ближайшее продолжение тебя самого.
Метки появлялись сразу же при рождении — четырехконечная звезда на тыльной стороне левой ладони. И сначала у каждого они были одинакового цвета, и лишь потом, если ты оказывался избран богами, метка приобретала цвет твоего глаза Бога.
Связь соулмейтов воспевалась в легендах и преданиях бардами и сказителями, истинным парам завидовали все те, кто еще не нашел или уже потерял своего соулмейта. Не было для простого человека ничего важнее обретения своей родственной души, и даже здесь боги проявили милосердие, для кого-то упростив — для кого-то наоборот — поиск истинной пары: каждый человек с детства знал, где именно живет его соулмейт. Знал страну и регион, знал город, а иногда даже улицу, где произойдет долгожданная встреча.
Чаще всего соулмейты оказывались соотечественниками. Они делили между собой страну и город, любовь и жизнь, и этим платили богам по всем счетам.
Иногда соулмейты переезжали, и тогда, если встреча еще не случилась, лишь собственное желание тоже сменить обстановку говорило о случившемся. Однако в таких случаях боги уже не подсказывали — не направляли априорным знанием туда, где будет ждать собственная частичка души. Как правило, в таких ситуациях судьба все равно брала свое и сводила предначертанных друг другу людей воедино. Метки служили подспорьем — чем ближе ты был к соулмейту, тем насыщеннее и ярче была звезда на твоей руке.
Но даже в мире, где связь соулмейтов ценилась едва ли не больше жизни, были те, для кого метки значили не так уж много. Из-за таких людей еще на заре мира в обиход прочно вошли перчатки — они скрывали метку и позволяли не ограничивать свою жизнь, слепо потакая судьбе и ее неисповедимым путям. Никто, конечно, не заставлял носить перчатки обязательно: в их мире были те, кто не скрывал свои звезды под плотной тканью, но об этом старались не говорить. Все же метки были личным, чем-то интимным и близким одному тебе, а потому лишнее внимание не слишком-то ценилось.
В их мире говорили: дом — там, где сердце. И маленький Тома никогда не понимал значения этих слов.
***
В далеком босоногом детстве, там, где дни наполнены беззаботными одуванчиковыми лугами и ласкающими лучами солнца, там, где упорные буквы алфавита никак не поддавались маленькому Томе, упрямо и коварно превращая собак в шабак, там, где отец еще был рядом и возвращался с работы домой, к маминой стряпне и Томиным историям — там мама всегда говорила: дом — там, где сердце.
Тома не понимал смысла этих слов. Для него дом был там, где мама. Где семья. Где они проводили вместе вечера, а по выходным завтракали, собравшись на просторной, залитой светом кухне, пока ветер весело играл тонкими прозрачными занавесками.
Дом — это дом, а сердце — это сердце. И кто еще, кроме глупых взрослых, будет связывать такие несвязываемые вещи?
Его родители были соулмейтами, знакомыми с детства. Их история всегда казалась Томе милой, но банальной: росли на одной улице, гуляли в одной компании. В этом не было никакого духа приключений, никакой загадки. В такие моменты мама всегда с улыбкой трепала его по голове, взъерошивая волосы, и говорила, что он все поймет со временем.
Время шло — Тома не понимал.
Как не понимал и то, что же такого он сделал богам — его соулмейт жил в Инадзуме. «Вот уж ближний свет», — проворчал отец, узнав об этом. Тома был с ним согласен. Инадзума была далеко, скрывалась под опасными бурями и грозами, и лишь немногие осмеливались даже попытаться туда попасть. Тех же, кто все же попадал туда, было в разы меньше.
Тома знал об Инадзуме по рассказам путешественников, обрывки которых он слышал на шумных улицах Мондштадта, из книг, что читала ему мама, а еще по рассказам отца. Его отец любил родину — странной, суровой и скупой любовью, но любил. Он всегда отзывался об Инадзуме с нежностью, которую в его тоне могли разглядеть лишь самые близкие люди. Томе, конечно, хотелось посмотреть на родину отца. Томе, конечно, хотелось и соулмейта своего отыскать. И дух приключений, живущий в каждом маленьком мальчике, просил — требовал! — отправиться в это увлекательное приключение. Может, даже не навстречу любви — навстречу эмоциям и событиям, людям и историям. Но Тома на уговоры подсознания не велся: ему же всего пять, Инадзума его не примет никогда и ни за что. Выплюнет, как только он попытается взойти на корабль. Вот вырастет, а там уже…
Да и, честно говоря, даже когда вырастет — рисковать привычными устоями не хотелось. Тома был умен не по годам, и несмотря на то, что где-то глубоко внутри он был бы рад приключениям, на самом деле спокойная и размеренная жизнь прельщали его гораздо больше. Ему казалось, что в этом и было великое счастье — в неторопливости и спокойствии, в возможности не спешить и просто наслаждаться каждым прожитым и грядущим днем.
Но все получилось иначе.
Судьба — коварная штука: она вспоминала о своих обязанностях рулевого в самые непредсказуемые моменты.
Томе едва исполнилось семь, как отец решил посетить свою родину. Тома уже и не помнит, зачем все это было, но отца он с тех пор не видел. Как, в общем, не видел и маму, потому что, ведомый своей заботливостью, он отправился в Инадзуму, укрывшись на лодочке, везшей одуванчиковое вино. Тома хотел увидеть отца и привезти ему то самое одуванчиковое вино, так им любимое.
Думал ли он о своем соулмейте в тот момент? Нет, конечно.
Зато, очевидно, об этом думала судьба.
На середине плаванья Тома понял, насколько же опасным и далеким от спокойного было его путешествие. Это был путь в один конец, без возврата и надежды.
Кругом, куда хватало взгляда, простиралось море. Его видимое спокойствие длилось недолго — теперь здесь царили волны, а вдалеке собирались тучи. Тома лишь тогда осознал все отчаяние своей ситуации, а следом его захлестнуло волной. Падая в воду, Тома понял, что спокойной жизни — как и, наверное, любой жизни — пришел конец.
Но у судьбы были свои планы, и не то чтобы Тома возражал, когда открыл глаза на берегу неизвестной страны. Где-то внутри он знал, что это именно Инадзума — понял, увидев загадочные руины и возвышающуюся на горизонте гору с венчающим ее храмом.
Все бутылки с вином в лодке побились, да и сама лодка выглядела изрядно потрепанной. У Томы с собой ничего не было — все его вещи забрало море. Но Тома решил, что еще не время отчаиваться. Раз уж судьба дала ему еще один шанс, он обязательно им воспользуется.
И он пошел вдоль берега в надежде увидеть город. Через некоторое время он наткнулся на тропинку, по которой к закату добрел до храма на той самой горе. «Великий Храм Наруками», — гласила небольшая табличка на входе.
Этот храм не был похож на Собор святого Барбатоса в Мондштадте, но и здесь Тома чувствовал себя защищенным. Словно сами Архонты укрывали этот храм своими объятиями, даруя убежище таким, как Тома. Тома принял это за хороший знак: если храм на чужой земле благоволит тебе, значит, судьба от тебя не отвернулась. Значит, боги продолжают вести тебя, вплетая новые и новые линии в твой путь.
Наконец, его заметила жрица. Она посмотрела на него с беспокойством и подозрением — еще бы, Тома явно не походил на местного.
— Здравствуйте, — вежливо начал он, несмотря на накатившую вдруг усталость. — Я прибыл из Мондштадта в поисках своего отца. Он родом из Инадзумы и недавно уехал сюда, а я очень-очень хотел, чтобы у него было его любимое одуванчиковое вино, и… Вот я здесь, — Тома неловко улыбнулся, потирая глаза. В уютной тишине храма, под сенью огромной сакуры, жутко захотелось спать, и Тома не смог сдержать зевок.
Жрица улыбнулась ему и легко покачала головой.
— Извини, но твоего отца тут нет, — с сожалением произнесла она. — Ты, наверное, очень устал с дороги. Как твое имя?
— Тома.
— Пойдем, Тома, я познакомлю тебя кое с кем.
Так Тома познакомился с госпожой Камисато. Он ничего не знал о местных традициях и титулах, а потому бесхитростно расспрашивал ее о том, что она делала в храме, пока они направлялись в ее дом. Женщина казалась очень воспитанной и скромной, хотя и производила впечатление знатной особы. В ее манерах было что-то такое, что наталкивало на такие мысли. Может быть, она действительно была из влиятельной семьи, но Томе она понравилась сразу: то, как искренне она отвечала на его вопросы и задавала свои, как сочувствовала ему, что его путешествие обернулось катастрофой, как выразила надежду, что он все же найдет здесь своего отца.
Чем-то она напоминала ему маму, и Тома вдруг понял, что скучает по дому. Он ведь еще ребенок, а мама — это мама. «Дом — там, где сердце», некстати вспомнились ее слова. И Тома тихонько всхлипнул.
Они уже шли по странному синему лесу. Вокруг летали светлячки, а цветы, растущие вдоль дорожки и глубже в лес, сияли голубоватым светом. Здесь было тихо, лишь трава тихонько шелестела под ногами, да лисы — как он потом узнал, кицунэ, — иногда пробегали перед ними.
Госпожа Камисато аккуратно присела перед Томой на корточки и протянула ему платок. Тома принял его с безмерной благодарностью и вытер слезы, пряча взгляд.
— Нет ничего стыдного в слезах, — сказала она, ласково гладя его по щеке. — Ты устал и вымотался, пережил такое испытание и совершенно не знаешь, что делать дальше. Не беспокойся, мы со всем разберемся.
Ее слова успокоили Тому. Он всхлипнул еще пару раз, а потом принял протянутую руку, вложив свою маленькую ладошку в ладонь госпожи Камисато, позволяя себя вести.
Поздно вечером они, наконец, добрались до дома госпожи Камисато. Им оказалось огромное имение, полное слуг, заботящихся о благополучии дома и охранявших его. Тома с открытым ртом смотрел на широкий, просторный двор, скрывающийся за воротами поместья. Инадзума очень сильно отличалась от Мондштадта, но, казалось, ему здесь нравилось.
Ему вспомнились все рассказы, услышанные от отца, и все прочитанные истории. В них Инадзума представала суровой страной, полной опасностей. Однако на деле же все оказалось иначе, и Инадзума — та самая страшная и далекая Инадзума — приняла его с радостью, словно он был родным.
Оказавшись внутри имения, Тома понял, что его покинули остатки сил. Глаза слипались, и тело ныло, утомленное долгим и трудным путешествием. Но он хотел быть вежливым гостем, а потому послушно следовал за госпожой вглубь дома.
Они пришли как раз к ужину, и за столом уже собралась вся семья Камисато: глава клана господин Камисато, маленькая Аяка и Аято, который был старше Томы. Все они так радушно приняли Тому, пригласив за свой стол, что Тома был готов заплакать снова. Но он сдержался, аккуратно опустившись на зайсу, и вежливо попросил еды.
За суетой и заботами Тома не заметил, как метка на его руке внезапно обожгла теплом, но после холодного моря и длинного, утомительного дня, Тома был рад любому теплу. К тому же, о метке никто не спрашивал — может быть, здесь были другие обычаи, да и перчатка надежно скрывала его звезду от посторонних глаз.
Так Тома оказался принят в семью Камисато, о чем в будущем никогда не жалел.
***
Время шло. Инадзума, объятая вечностью, оставалась неизменной внешне, но внутри нее изменения происходили каждый день.
После той памятной встречи Тома еще несколько лет пытался разыскать отца, но его старания не увенчались успехом. Иногда Томе даже казалось, что все это было огромным обманом и он зря подверг себя такой опасности — да и маму зря заставил волноваться, — но потом он вспоминал теплоту семьи Камисато, юркую, улыбчивую Аяку и серьезного не по годам Аято — и понимал, что ничего не было зря. Здесь, под защитой могучего сёгуна, он обрел новую семью и ни о чем не жалел.
Здесь, под сенью Священной Сакуры, он начал новую жизнь и его все устраивало.
-
Он, как мог, благодарил клан Камисато за радушие и теплоту, в которой он теперь рос: помогал слугам, познавая домохозяйство, иногда, с позволения господина Камисато, тренировался вместе с Аято, упражняясь на мечах и копьях, учился каллиграфии с Аякой. Они воспитывали его, как родного сына, и Тома не знал, как отплатить им той же монетой. Он мог только изо всех сил стараться помогать им, хотя бы по дому, да быть хорошим другом Аяке и Аято.
Так шли дни, месяца сменялись месяцами, боги продолжали направлять непутевых людей, ведя их по нужному пути и одаривая благословениями самых достойных и отважных.
Про свою метку соулмейта Тома вспоминал редко. Он, конечно, мог отправиться на поиски своей родственной души, бросив все, что у него было, но он сам считал это предательством по отношению к семье Камисато. После всего, что они для него сделали, после того, кем они для него стали — Тома просто не отважился бы одним решением перечеркнуть все эти годы, проведенные рядом. Соулмейт мог быть где угодно, а семья — она вот здесь, совсем рядом, и она нужна ему, как и он ей. А потому он решил, что его от него не уйдет, и если богам действительно важно, чтобы каждый человек обрел своего соулмейта, Тома своего тоже однажды встретит.
А потом господин Камисато тяжело заболел, подкошенный навалившейся работой в комиссии Ясиро, и большинство забот легло на плечи Аято. Его обучение стало строже и труднее. Он был старше Томы на несколько лет, но все равно оставался еще ребенком — подростком, правда. Ему бы еще проводить время с друзьями, искать приключений в лесу Тиндзю и дразнить слаймов на берегу, а не разбираться в политических тонкостях, допоздна засиживаясь в библиотеке имения и повторяя вновь и вновь основы этикета и дипломатии.
Однажды Тома спросил Аято об этом. Они тогда сидели на поляне недалеко от поместья, измотанные после тренировки, переводили дух, наслаждаясь легким ветерком, трепавшим волосы.
— Ты не скучаешь по тому, как было раньше? — спросил Тома, разглядывая Аято.
От активной тренировки у него покраснели щеки, но он выглядел довольным — еще бы, ему удалось пару раз обойти Тому со стороны и поставить его под угрозу смертельного удара. Деревянным мечом такой, конечно, не нанести, но самолюбие страдало знатно. Тома ему в умениях уступал редко — даром что тренировался он гораздо меньше и начал гораздо позже, ведь Аято обучали искусству владения оружием с самого детства, а Тома начал не так давно, но уже делал определенные успехи. При должном старании когда-нибудь он сможет составить Аято серьезную конкуренцию.
— Я… Нет, наверное, — пожал плечами Аято. — Честно сказать, не знаю. Я же все это наблюдаю с детства, да и вообще всегда хотел стать отцу достойной поддержкой. Чтобы он мог мною гордиться и не переживать о том, что будет с кланом после его…
Аято замялся, подбирая слова. Все в поместье знали, что господину Камисато уже не вернуться к прошлой активной жизни, но называть вещи своими именами не рисковали — не потому, что боялись разозлить господина, а потому, что не хотели накликать беду раньше срока.
— Я думаю, он и правда тобой гордится, — заверил его Тома с улыбкой, легко сжав его плечо. Он знал, что Аято действительно был любимым ребенком. Родители дали ему прекрасное образование и учителей и всегда с готовностью отвечали на его вопросы. Аято вырос чудесным ребенком и действительно заслуживал родительской любви.
— Спасибо, — Аято положил свою ладонь сверху и чуть сжал пальцы Томы, выражая благодарность. — Надеюсь, родители думают так же.
Он не отпускал ладонь Томы, и Тома подумал, что ради этого, наверное, действительно стоило уплыть из Мондштадта. В лице Аято он обрел друга, о котором и не мог мечтать, и даже разница положений не мешала им быть друг другу близкими людьми.
— Ну что, еще раунд? — наконец, спросил Аято. Он встал и улыбнулся Томе. — Если ты, конечно, готов проиграть еще раз.
— О, не дождешься! — рассмеялся Тома и тоже поднялся с земли.
В имение они вернулись ближе к вечеру, проиграв друг другу еще по разу. Тома сразу же отправился на кухню, помогать слугам с ужином. Раньше ему не слишком-то нравилась такая рутина, но не теперь. Теперь домашние дела позволяли заземлиться, прочувствовать момент и оказаться именно здесь и сейчас. Уборка помогала ему привести мысли в порядок, а готовка давала возможность проявить свою заботу еще в чем-нибудь. Тома был рад видеть улыбки на лицах своей новой семьи, когда он пробовал приготовить новое блюдо или дочиста убирался в поместье. Это приносило ему настоящее счастье.
Ночью Тома проснулся от тихого стука в свою комнату. Он всегда спал чутко, поэтому сразу же поднялся и раздвинул седзи, впуская Аято внутрь. Тот выглядел ошеломленным и удивленным, на его лице грусть смешалась с восторгом, и Тома не сразу понял причину таких сложных эмоций — пока не взглянул на то, что он держал в руках.
Гидро Глаз Бога.
Боги благословили Аято.
— Ты достоин его как никто другой, — сразу же сказал Тома, задвигая седзи за его спиной.
Аято поморщился.
— Я просто хочу защитить свою семью, — сказал он. — Нашу семью. Теперь…
— Отец совсем плох? — тихо спросил Тома.
Аято кивнул.
— Теперь это лишь вопрос времени.
Тома с готовностью обнял его. Он был ниже Аято ростом, но сейчас это было единственное, что он мог сделать. Аято обнял его в ответ и чуть расслабился в его руках.
— Мы будем рядом, Аято, — уверил его Тома. — Мы всегда будем рядом.
Аято обнял его крепче и ничего не сказал.
В ту ночь они разошлись лишь под утро. Им многое нужно было обсудить, но говорить получалось обо всем, кроме важного. Тома понимал, что сегодня окончательно кончилось не только детство Аято — но и его тоже, поскольку он не мог оставить Аято одного разбираться со всем, что так резко оказалось в его руках. Конечно, была еще госпожа Камисато, но сколько еще ей осталось ходить по этой земле, никто гадать не решался — почему-то они оба знали, что срок ей отведен недолгий, а потому надеяться оставалось лишь на себя.
Уже когда Аято двинулся к выходу, Тома спросил его:
— А что с твоим соулмейтом?
Аято замер, немного не дойдя до седзи.
— Он не отсюда, — как-то слишком быстро ответил он. — Раньше я думал, как отправлюсь на его поиски и смогу расширить связи нашего клана, но не теперь.
— И тебе совсем не жаль? — удивился Тома.
— Всем нам приходится чем-то жертвовать, — Аято пожал плечами. — Спокойной ночи, Тома.
— Спокойной ночи.
Седзи с тихим шуршанием закрылись за ним, а Тома подумал, что он прав. Они все чем-то пожертвовали, даже если сами об этом не знали. Тома никогда не видел метку Аято, да и могло ли это что-то изменить?
Удивительно, как во всем Тейвате из всех его жителей они с Аято оказались похожи. Удивительно, как они оба сделали выбор — и совсем не в пользу далекого неизвестного соулмейта.
Оставалось надеяться, что Аяке повезет больше, и хотя бы ей не придется выбирать.
Как же Тома ошибался.
***
Они взрослели все вместе. Аято заботился о них в перерывах между ведением дел клана и комиссии и защитой своей семьи от не слишком-то положительно настроенных чиновников. Казалось, вся Инадзума замерла в своей вечности и ждала, пока он оступится и допустит такую ошибку, что развяжет соперникам руки и позволит действовать, уже не стесняясь не самых дипломатичных методов. Но Аято не сдавался, раз за разом срывая им планы, и Тома им гордился.
Про соулмейтов они больше не разговаривали. Лишь однажды Аяка спросила его, где же его родственная душа. Тома ответил, что в этом нет никакого смысла, потому что его душа теперь — это она и Аято, а большего ему и не надо. Но от его взгляда не укрылась промелькнувшая грусть в ее глазах.
Уже потом он заметил, что Аяка, несмотря на юный возраст, всегда грустнела, когда речь заходила о соулмейтах. Словно ей была неприятна эта тема, но это было точно не так — иначе она не стала бы спрашивать его.
Тогда он поинтересовался, в чем же дело, и, узнав ответ, только грустно усмехнулся: боги их не пощадили. Ни его, ни Аято, ни даже Аяку — их маленькую, улыбчивую и не по годам смышленую Аяку.
Ее соулмейт жил не в этом мире.
В голове такое укладывалось с трудом, царапая мысли абсурдностью происходящего. Когда-то Тома слышал от матери, что за границами Тейвата есть другие миры. Что до них существовали другие цивилизации, павшие от гнева богов. Но это все казалось сказкой для малышей — этаким странным напутствием не гневить архонтов и не испытывать судьбу.
Оказалось, все было куда сложнее.
Аяка, увидев сожаление на лице Томы, улыбнулась — грустно, но самоотверженно.
— Да и ладно, — звонко произнесла она. — У меня есть ты и Аято. Зачем мне какой-то там соулмейт? Если богам угодно, они что-нибудь придумают, а я нужна вам и нашему народу.
В тот момент Тома понял, что любит ее слишком сильно — так любят младших сестер, с которыми связывает кровь и семья. Но их с Аякой связь лежала гораздо глубже, и это делало ее ценнее в тысячу раз.
Но где-то глубоко внутри Тома подумал, что хотя бы раз увидеть своего соулмейта было бы интересно. Он не помнил, как отозвалась его метка, когда он впервые переступил границы имения Камисато, а если бы и помнил — что бы это значило? Для него ничего бы не изменилось. Он в целом на метку внимания не обращал, лишь изредка видя ее, когда снимал перчатки.
Он знал, что уже почивший господин Камисато и госпожа Камисато были соулмейтами — именно поэтому в их семье всегда царила любовь и гармония. Но все они — Тома, Аято и Аяка — были еще слишком молоды, чтобы думать о таких вещах. Наверное, поэтому им было так легко отказаться от своих меток — потому что любви романтической они еще не познали.
Со смерти господина Камисато прошла уже пара лет, и госпожа Камисато угасала на глазах. Она держалась из последних сил, но теперь она редко бывала в Великом Храме, все чаще оставалась в стенах своей комнаты или выходила прогуляться по двору поместья. Аяка каждый вечер рассказывала ей о том, как прошел ее день и день Аято, а Тома по вечерам приносил ей горячий ужин и чай.
В один из таких вечеров она сказала ему:
— Мне не страшно умирать, когда я знаю, что мои дети в твоих надежных руках.
Тома вдруг снова почувствовал себя тем самым маленьким семилетним мальчиком, которого она встретила на горе Ёго. Ему отчаянно захотелось расплакаться от всей несправедливости, что окружала их семью теперь. Но больше не был ребенком — им всем пришлось рано повзрослеть. А потому и слезы лить не стоило.
— Если бы не вы, меня бы здесь не было, — ответил он, наливая чай в чашку и протягивая ее госпоже Камисато.
— И я очень рада, что все получилось именно так, — она тепло улыбнулась ему и слегка отпила чай. — Спасибо, что остаешься с нами и присматриваешь за ними.
Тома смог только улыбнуться в ответ выходя из ее комнаты. Оставаться с ними — это малое из того, чем он мог отблагодарить семью Камисато.
А на следующий день она умерла.
Тома принес ей завтрак и заметил, что она больше не дышит. На ее лице застыло спокойное, расслабленное выражение лица — она действительно не боялась смерти. Казалось, теперь она, наконец, обрела долгожданный покой, и пусть боги сопроводят ее к господину Камисато.
Тома позвал Аято и Аяку. Не так он хотел начать это утро, не с таких новостей. Но боги все решили за них.
Аяка плакала, но недолго, быстро взяв себя в руки и нацепив на лицо маску спокойной скорби. Тома подумал, что Аято повезло больше — госпожа Камисато застала его совершеннолетие и подарила ему искусно выполненную кисть для каллиграфии. Круглых дат Аяки никто из родителей, к сожалению, не застал.
Втроем они молча смочили ей губы водой и придвинули ближе столик, поставив на него цветы из сада и благовония. Аято вложил в ее руки нож, чтобы отпугнуть злых духов, а затем отправился в Великий Храм Наруками — договориться об ее погребении, Тома же поспешил на кухню готовить Аяке ее любимые моти с сакурой — чтобы хоть как-то ее утешить. Никто из них не был силен в словах, но это горе сплотило их, сделав еще ближе и роднее друг другу.
Ужинали они в тишине. Никто не знал, что делать дальше.
С утра поместье наполнилось людьми — кого-то Тома уже видел, кого-то нет. Но все они очевидно были из других комиссий и кланов, приносили соболезнования семье и слова утешения, прощаясь с покойной. Служанки переодели ее в кимоно и перенесли в гроб, устланный белой тканью. Там же лежало 6 монет моры — плата за вход в мир умерших.
Позднее гроб сожгут, а прах захоронят рядом с господином Камисато.
А пока Аято приходилось принимать слова поддержки от людей, которым меньше всего было жаль, да участвовать в глупых светских беседах. Тома заметил, как Аято, думая, что никто не видит, кривится после очередного разговора с очередным чиновником. Он подошел к нему, сжал легонько плечо, показывая, что он здесь — он рядом. Аято обернулся и едва заметно кивнул в благодарность.
Остаток дня прошел в суете: Тома помогал на кухне и во дворе, присматривал за Аякой и за Аято, не давая им слишком сильно погрузиться в свои мысли.
На закате гроб сожгли на берегу моря, и красные искры костра взмыли в небо, словно возвращая душу госпожи Камисато к звездам.
Прах они закапывали втроем. Тома держал за руку Аято, а Аяка плакала на плече брата, теперь уже не скрывая собственных эмоций. Тома чувствовал, как болит сердце от всей той скорби, что сейчас переполняла его. Но, переглянувшись с Аято, он вдруг подумал, что у них все будет в порядке. В конце концов, они есть друг у друга — и хоть где-то боги должны им благоволить.
Поздно вечером Аято позвал его к себе. Они часто проводили вечера вместе — правда, Томе приходилось едва ли не заставлять Аято отвлечься от работы и поужинать, потому что Аято отчаянно утопал в делах комиссии и клана, не желая спасаться. Словно если он умрет от недосыпа и переутомления, дела клана сразу пойдут в гору. Ха-ха. В свете последних событий штука приобретала особенно горькое двойное дно.
Но в этот вечер Аято был мрачнее обычного. Он хмурился, смотря на документы, и напряженно что-то выводил кистью на чистом листке. Тома понимал — он просто хочет отвлечься, выкинуть из головы мысли о том, что теперь они остались одни, а значит комиссия Ясиро и клан Камисато теперь полностью зависел от него.
— Я могу помочь чем-нибудь? — спросил Тома, останавливаясь в дверях.
— Нет, — Аято покачал головой. — Подожди пару минут, я сейчас закончу.
Тома кивнул, садясь у стола и обводя взглядом комнату. Нужно будет привести ее в порядок, пока Аято не погиб от стопки бумаг в углу стола, опасно кренившейся набок. Выгребать его из-под бумажных завалов — то еще удовольствие.
— В общем, — начал Аято, и Тома тут же обернулся к нему, внимательно слушая. — Теперь, когда Инадзума в неясном положении, проблем, с которыми сталкивается клан Камисато, станет только больше, — Аято перевел дух и продолжил: — Ты из тех, кто видит, что поставлено на карту, так что, если не хочешь ввязываться, то лучше уходи.
Тома замер. Мог ли он?.. Никогда бы и ни за что он не оставил семью Камисато — и уж тем более не сейчас, в момент наибольшей уязвимости.
Когда-то давно — казалось, в прошлой жизни, — отец учил его, что нет ничего ценнее верности. Что преданность ценится дороже любой моры, а люди, обладающие такими качествами, заслуживают благосклонности богов больше других. Но о богах Тома сейчас думал в последний момент. На кону стояло не минутное благословение, а целая жизнь — жизнь Аяки, жизнь Аято и его собственная. Их судьбы были переплетены так крепко и так близко, что порвись одна нить — все рассыплется в прах, и никто не будет в силах собрать все заново.
Тома покачал головой:
— Если я уйду сейчас, то потеряю свою верность и праведность. А отец учил меня всегда быть верным и праведным человеком… — Тома на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями. слова сейчас были важны как никогда, а потому он должен был все сделать — сказать — правильно. — Я бы хотел сделать всё возможное для молодого господина и молодой госпожи. На пути, который вам предстоит пройти в будущем, вам определённо пригодится помощник.
Аято смотрел на него удивленно, словно рассчитывал услышать что-то совсем другое. Словно он приготовился к худшему, а теперь не знал, как реагировать.
Словно что-то могло быть иначе.
Тома несмело улыбнулся.
— Позволите мне остаться рядом, господин Камисато? — спросил он.
Аято молча встал из-за стола и порывисто обнял его, садясь на пол рядом. Тома не мог не ответить на объятие.
Но в полусумраке что-то засветилось, и они оба посмотрели на источник света.
Пиро Глаз Бога.
Для Томы.
Тома смущенно улыбнулся. Вот, значит, как боги восприняли его слова.
— Ты его достоин, — радостно сказал Аято. Впервые за последнее время его улыбка не была вымученно-искренней — он действительно был рад. А значит, был рад и Тома.
— Я просто хочу защитить свою семью, — улыбаясь, ответил Тома. — Нашу семью.
Аято обнял его снова, уткнулся носом в шею, и Тома вдруг почувствовал себя самым счастливым.
***
Время вновь потянулось тонкой ломаной линией.
Они взрослели и учились жить в новых реалиях. Аяка изо всех сил училась манерам и этикету, познавала тонкости каллиграфии и поэзии, изучала фехтование и навыки владения мечом. Она не была идеальной — но она старалась, до мозолей натирая руки мечом и до заплетающегося языка повторяя стихи.
Тома знал, что она делает все для того, чтобы стать достойной представительницей клана Камисато, и он помогал ей, как мог: приносил книги, менял тушь в тушечнице и тренировался с ней вместе до седьмого пота.
Аято ей гордился — он говорил об этом Томе. Они все справлялись, как умели. Тома поддерживал его и Аяку, Аято тащил на своих плечах комиссию и клан. Иногда приходилось нелегко, но они были друг у друга, а это значило многое. Особенно в такие непростые времена.
А потом Тома вдруг поймал себя на мысли, что… все изменилось. Словно однажды он проснулся и взглянул на все под другим углом.
Теперь он смотрел на Аято иначе — и то, что он видел, жгло где-то глубоко внутри. Он даже подумывал вновь посмотреть на свою метку, но… Нет, спасибо. Он не настолько отчаялся.
Тома смотрел на Аято, а сердце рвалось наружу. Словно… Словно Тома был влюблен.
Ему особо не с чем было сравнивать эти ощущения — за пределами клана он пока мало кого знал, только начав вливаться в политические дела Аято. Иногда он выполнял его поручения, знакомился с людьми, вызнавал информацию. Он тоже старался облегчить Аято жизнь — хоть кто-то же должен был это делать, и кто, если не он или Аяка?
Но симпатию к кому-то трудно спутать с чем-то другим. Он, конечно, и раньше любил Аято — как друга, как брата, как часть своей вновь обретенной семьи. Но теперь все изменилось.
Раньше мама рассказывала ему, как это бывает, читала в книгах или просто делилась воспоминаниями. Тома знал об этом — помнил обрывками воспоминаний, но все равно происходящее казалось странным. Он ведь знал Аято практически всю жизнь — точно сколько себя помнил. Он был с ним рядом в самые сложные моменты.
Так почему именно сейчас?
А еще ведь где-то существовал его соулмейт и соулмейт Аято…
Тома всегда подозревал, что любовь ничего не упрощает. Ну и где он был не прав?
Теперь все запуталось сильнее. Томе вдруг стало невероятно сложно — находиться рядом, поддерживать и оберегать — так, чтобы никто не увидел, что же скрывается за его заботой. Он боялся, что когда-нибудь правда откроется, и тогда…
Думать об этом было страшно.
Он вообще не особо понимал, почему же осознание пришло к нему именно сейчас. Может быть, он всегда любил Аято? Может быть, это чувство всегда жило в нем — и именно поэтому ему было так легко оставаться рядом и дарить ему свое тепло? Может быть…
В их мире могло быть что угодно, только вот ответов ему никто, кроме него самого, не даст, как ни взывай к небесам.
Оставалось только надеяться, что это пройдет со временем — если не обращать на это внимания, если не позволять чувствам брать верх и застилать разум, то все обязательно получится.
Тома опять ошибался. Глупый.
Шли дни, а чувства не угасали. Шли месяцы, а Томе казалось, что с каждым мгновением он влюбляется только сильнее.
В то, как Аято заботится об Аяке; в то, как Аято решает проблемы, разгадывая — не без помощи Томы — сложные, коварные схемы чиновников; в то, как Аято тренируется по вечерам, чтобы не забыть ощущение меча в руке.
Раньше Тома думал, что боги к ним не милосердны. Теперь он был в этом уверен.
Но он тоже был упрямым — настолько, что научился не обращать внимание на заполошно бьющееся сердце при дружеских — о, архонты, за что — объятиях. Научился любоваться Аято так, чтобы не видел никто. Тома всегда был способным малым, а тут — такой простор для тренировки навыков.
Эта новая, будто бы заново осознанная любовь плавилась внутри него, не сжигая лишь потому, что принадлежали они одной стихии — Пиро. Но иногда все равно становилось больно, словно его же Глаз Бога обратился против него. Если бы все было иначе, если бы…
Да нет, нет никакого «если бы». В их мире все было предначертано, а значит — значит, и эта любовь тоже.
Томе, правда, хотелось думать, что такое боги предугадать не могли. Иначе все теряло свой смысл, иначе слишком явным становилось ощущение, что они все — всего лишь марионетки в руках богов. Ох. Наверное, за такие слова Селестия должна была его возненавидеть, но, оглядываясь назад, Тома думал, что хуже уже не быть не может.
Если только Селестия не обрушит на них очередной метеорит.
Тома всегда считал Аято красивым. Тонкие черты лица, чуть вздернутый нос, васильковые глаза, смотревшие на мир с интересом и не свойственной его возрасту усталостью. И родинка — маленькая родинка под губой. Последний штрих на идеальной картине. Черта, без которой невозможно его представить. С годами Аято становился увереннее, красивее, в чем-то — жестче, а Тома сходил с ума.
Так любить кого-то было попросту нельзя. Нельзя отдавать всего себя, ничего не требуя — даже не желая — взамен. Нельзя находить утешение в расслабленной, довольной улыбке, когда протягиваешь чашку горячего чая или готовишь любимое блюдо. Нельзя заботиться, думая лишь и благополучии другого — пусть и такого родного — человека. Нельзя…
Ха.
Сердце не слушалось, не подчинялось разуму. И пусть архонты сами придумают, что Томе с этим делать.
Тома старался не подавать виду, старался вести себя по-прежнему, будто не было внутри огненного, обжигающе-приятного вихря из любви, привязанности и безграничного уважения. Будто бы не он иногда задумывался, каково это — поцеловать Аято. Собьет ли это его с толку или Аято просто кивнет, словно так и должно быть?
Тома старался. Видит небо, он старался как мог.
И даже если иногда ему казалось, что все, отболело, развеялось пеплом неслучившейся любви, в глубине души он знал — нет. Ничего не прошло.
О, архонты, за что?
***
Так они и жили. Аято уверенно вел клан к процветанию и былому могуществу, Аяка старалась не отставать, раз за разом оттачивая навыки, присущие дворянству, а Тома… Тома просто старался быть рядом, делал их дом настоящим домом, а не просто местом с крышей и стенами. Аято даже сделал его управляющим — в знак признания всех его заслуг. Тома тогда лишь посмеялся и торжественно объявил себя рыцарем швабры и тряпки для пыли. Ему не нужны были титулы, чтобы заботиться о близких людях, которых Тома действительно любил всей душой.
Незаметно время подошло к его восемнадцатилетию.
Никакой церемонии для него не будет — несмотря на долгую жизнь в Инадзуме, некоторые по-прежнему считали Тому чужаком. Чужеземцем из далекой-далекой страны. Тому это не волновало совершенно — ему доверяли самые важные в его жизни люди, так почему его должно заботить мнение незнакомцев?
В свой день рождения Тома начал принимать подарки с самого утра. Перед завтраком его поздравили слуги, подарив немного моры и новую тряпку для пыли, сшитую специально для него. Тома только усмехнулся: со своей старушкой он ни за что не расстанется. Ее подарила ему старшая служанка, когда он только впервые принял на себя обязанности по уборке. Он был мал, но старателен, часто возился до глубокой ночи, слушая шепот сверчков, потому что хотел все сделать правильно и тщательно. Старая тряпка словно возвращала его в те странные, но по-своему теплые дни. А от воспоминаний не отказываются.
После завтрака, когда Тома был занят уборкой террасы, к нему подошла Аяка.
— С днем рождения, Тома! — воскликнула она и кинулась обнимать его. Метла упала с громким стуком, но никому не было до этого никакого дела. Тома подхватил ее и покружил, вызвав звонкий смех. — Я так счастлива, что ты у нас есть.
В груди разлилось тепло. Тома улыбался ей и тоже чувствовал себя безгранично счастливым.
— Мне очень повезло, — Тома покачал головой, опустив Аяку на землю, и смущенно рассмеялся.
Аяка протянула ему небольшой футляр. Внутри обнаружилась сережка-гвоздик с драгоценным камнем.
— О, госпожа Аяка, не стоило, — скромно произнес он. Подарки действительно были излишни — семья Камисато годами давала ему так много, что большее было бы уже наглостью.
— Перестань, Тома. Мы же очень тебя любим! А я хочу, чтобы ты запомнил свой день рождения. И чтобы у тебя был от меня подарок.
Аяка довольно улыбалась, сияя от радости, и Тома не мог ей отказать. В общем-то, никогда не умел.
— Брат обещал подарить тебе подарок позже, когда закончит с делами, так что пока только так.
Тома вздохнул.
— Вы неисправимы, — усмехнулся он.
— Не спорь, — неожиданно пригрозила Аяка. — Совершеннолетие не каждый день случается.
Возразить ей было нечего.
— Хорошо, — согласился Тома. — Я закончу с уборкой и примерю серьгу. Уверен, она будет смотреться замечательно.
— Жду не дождусь! — заверила его Аяка и ушла в дом. Тома убрал футляр в карман и вернулся к уборке.
Любили его боги или нет, в чем-то ему действительно невероятно повезло.
В остальном день прошел как обычно, только еще Ёимия прислала ему рецепт нового фейерверка, придуманного специально для него, и записку «Надеюсь, этот день будет стоить того, чтобы его вспоминать».
Ох, Тома так сильно дорожил ими.
В своей комнате он убрал записку и рецепт в сундук с самыми памятными вещами. Здесь хранились бирки из Храма Наруками, которые они иногда вытягивали вместе с Аякой, его старое тренировочное копье и одежда, в которой он когда-то приплыл в Инадзуму. Все это было дорого его сердцу, и он не хотел расставаться ни с чем.
Поздно вечером в его комнату постучался Аято. Он, как обычно, выглядел уставшим, и у Томы от взгляда на него сжалось сердце и что-то заныло внутри. Ему хотелось сделать что-нибудь, чтобы помочь ему, разделить с ним эту тяжелую ношу ответственности — еще сильнее, чем он делил сейчас. Если бы только было что-то, если бы только была возможность облегчить его жизнь, Тома бы сделал это, не задумываясь.
Но даже такого Аято — уставшего, вымотанного работой — Тома любил каждой клеточкой души. Не умел по-другому — и не хотел. Словно в этой любви заключался весь смысл жизни. Словно именно она вела его все эти годы.
— С днем рождения, Тома, — сказал Аято, протягивая небольшой шелковый сверток. Тома почувствует, что внутри лежит что-то мягкое, и нахмурился, гадая, что же это может быть.
— Спасибо, господин Аято, — поблагодарил он.
Аято привычно поморщился.
— Тома, ну я же просил, — напомнил он. — Не нужно так официально, когда мы вдвоем.
Тома кивнул, смущенно улыбаясь.
— Постоянно забываю об этом.
Тома сел на зайсу у стола, Аято примостился напротив, опершись локтем о стол. Тома аккуратно развернул сверток и с удивлением обнаружил в нем новые перчатки. Они явно были сшиты на заказ, потому что выглядели очень дорого, и Тома подумал, как же он ошибался, считая, что не сможет любить Аято еще сильнее.
— Это же… — выдохнул он, не в силах подобрать слова, чтобы выразить свою благодарность. — Не стоило так на меня тратиться.
Аято только усмехнулся и махнул рукой, мол, примеряй.
— Я могу отвернуться, чтобы не видеть твою метку, — добавил он. — Ну, если ты не хочешь ее показывать. Мало ли. Я не настаиваю.
Но Тома видел по его глазам, что ему все равно интересно.
Они никогда не показывали друг другу метки — в этом не было нужды. Когда-то они оба расставили свои приоритеты, исключив из них поиск соулмейта. А теперь Томе вдруг — на мгновение — искренне захотелось, чтобы его соулмейтом, тем самым далеким инадзумским соулмейтом оказался Аято. Но это было невозможно, иначе бы он давно что-то почувствовал. Понял бы, ведомый богами.
Не сказать, что Тома об этом не думал. Тогда, только осознав, что он влюблен, ему очень хотелось, чтобы эта отчаянная мысль оказалась правдой. Но мечтать об этом он позволял себе лишь под покровом ночи, боясь и надеясь, что боги его услышат.
— Ничего, — ответил Тома, — я сам отвернусь.
Он взял перчатки и развернулся, стягивая свои митенки с рук. На правую руку перчатка села как влитая. Ткань ощущалась приятно, окутывая ладонь, словно шелк. А на левую…
Тома замер, так и не надев перчатку. На тыльной стороне левой ладони красовалась ярко-красная, с оранжевым отблеском, словно раскаленные угли, четырехконечная звезда. Тома неверяще смотрел на нее и не мог найти слов. Это… Это могло значить лишь одно.
Неужели?..
Видимо, он молчал слишком долго, поэтому что Аято вдруг взял его за руку. На нем теперь тоже не было перчаток, и неожиданное прикосновение обожгло теплотой кожи. Так близко. Тома выдохнул еле слышно, боясь испортить момент.
— Что-то не так? Тебе не нравится подарок? — спросил Аято, глядя на него. Тома встретился с ним взглядом и подумал, что если Селестия захочет уронить на них метеорит — пусть делает это прямо сейчас.
Не давай себе времени передумать, он подался вперед и поцеловал Аято. Сердце билось так громко, что он не слышал ничего вокруг. Мир сузился до этого мгновения, полного отчаяния и надежды.
Губы Аято были мягкими, теплыми, и поцелуй ощущался в тысячу раз прекраснее, чем Тома себе представлял. Где-то на задворках мыслей он понимал, что делает просто вселенскую глупость и что, скорее всего, это их последняя с Аято встреча, но прекратить он просто не мог. Не представлял, как сейчас он сможет оторваться от него, отпустить и отступить, долго подбирая слова извинений.
Но Аято неожиданно ответил на поцелуй, и Тома подумал, что вот теперь он готов умирать.
Время потекло иначе, словно замедлив свой бесконечный бег. Мысли в голове сталкивались друг с другом, путаясь и превращаясь в полную бессмыслицу. Тома не ощущал себя в этом мире — для него существовали лишь губы Аято, его тепло и едва уловимый карамельный запах.
О, архонты, чем же он заслужил такое счастье?
Наконец, Тома отпрянул, понимая, что дальше тянуть невозможно. Но взгляд поднимать не решался. Наверное, им стоило бы поговорить — об этом и о многом другом. О метке Томы, о поцелуе, о том, что будет дальше. Но слова не шли.
Вместо этого Аято взял Томину левую руку в свою, ласково погладил ладонь, а затем показал свою метку. Тома издал нервный смешок, увидел ярко-голубую, словно чистейшее горное озеро, звезду на его руке.
— Я знал, что мой соулмейт из Мондштадта, и всегда верил в то, что им окажешься ты, — тихо произнес Аято, поглаживая метку Томы большим пальцем.
— Я об этом и мечтать боялся, — улыбнулся Тома, все же осмеливаясь посмотреть на него. У Аято щеки немного раскраснелись и из идеальной всегда прически выбилась непослушная прядь. Он выглядел прекрасно, а шальной блеск в глазах только прибавлял ему очарования.
Аято рассмеялся, и сердце Томы пропустило удар.
— Может быть, боги все-таки нас любят, — он кивнул на их ладони. Тома опустил взгляд и увидел, как его метка из четырехконечной звезды превратилась в созвездие Аято, а метка Аято — в его.
Ох.
Тома молча поцеловал его вновь, зная, что теперь они благословлены самой Селестией, а значит — ему можно. И Аято ответил, обнимая Тому и прижимая его к себе.
Некстати подумалось о том, что на это скажет Аяка. Но они были семьей, и Тома отчего-то был уверен, что она только обрадуется.
Теперь они всегда смогут отыскать свет друг в друге, даже если тучи над Инадзумой никогда не рассеются.
***
Тучи и не думали рассеиваться.
Ревностно оберегаемая сёгуном вечность перестала служить уютным укрытием, защищающим от любых бед, превратившись в сжимающиеся тиски. Указ Сакоку и Охота на Глаза Бога душили, лишая возможности вдохнуть полной грудью.
Им всем приходилось несладко.
Аяка с Ёимией участвовали в жизни Сопротивления, и Тома присматривал за ними, успокаивая Аято и следя, чтобы ничего не случилось. Они все были в опасности, им приходилось прятать свои Глаза Бога. Только Аято, являясь главой клана и комиссии, имел некий иммунитет, но как долго продлится благосклонность сёгуна, никто не мог сказать.
Аято открыто сопротивление не поддерживал, но и не препятствовал им. Политические игры, казалось, вышли на новый уровень.
А потом в Инадзуме появился Итэр — путешественник, прибывший из другого мира в поисках своей сестры. Тома вспомнил про соулмейта Аяки, но сосредоточиться на этой мысли не смог — слишком много было других забот.
И он думать про это забыл, пока однажды вечером Аяка не вернулась в поместье в странном настроении. Что-то ее ошеломило, и удивление никак не сходило с лица.
За ужином она, видимо, собравшись с мыслями, объявила Аято и Томе, что нашла своего соулмейта. Им оказался Итэр — тот самый Итэр, который так активно ввязался в происходящее в Инадзуме, что оставалось лишь вопросом времени, когда сёгун решит от него избавиться.
В дополнение к своим словам, Аяка показала им свою ладонь — на ней красовалось голубое созвездие Итэра.
Аято подавился онигири, Тома удивленно хмыкнул в кулак.
Нет, подумал он. Боги все же не были к ним милосердны. Но иногда и на их семью — странную, но такую родную, — падал луч их благословений.
И теперь Тома впервые в жизни понимал, что же имела в виду мама, говоря: дом — там, где сердце.