Work Text:
После выпуска третьегодок, кажется, что теперь тишина неизбежна. Акааши привыкает к ней заново — сразу во время каникул, потому что Бокуто, который в прошлом году выдергивал его из дома на прогулки и дополнительные тренировки, умчался аж в Осаку, поступать по спортивной стипендии. Телефон молчит, и к этому тоже приходится привыкнуть.
Акааши говорит себе, что это отпуск. Он любит тишину и устал от шума. Он не будет по нему скучать.
Тем более что сразу после начала нового учебного года, когда его без лишней помпезности объявляют новым капитаном, у него появляется куча новых проблем в виде первогодок — с которыми нужно наладить контакт, разобраться, что они могут и есть ли среди них достаточно перспективные. У Акааши нет времени скучать, но, возможно, он немного — самую чуточку — все же ностальгирует, когда кажется, что глава его жизни, включающая Бокуто, окончательно и бесповоротно закрыта.
Разумеется, это не так. И входящее через две недели его ничуть не удивляет.
Акааши вообще почти разучился удивляться, играя бок о бок с Бокуто.
Почти.
«акааши!
спаси меня!
вопрос жизни и смерти! 1
как включить стиральную машину???»
Акааши сохраняет лицо только потому, что он в раздевалке, рядом первогодки, а они и так пока шарахаются от него. Он откладывает сумку и одной рукой набирает:
«Попробуйте в розетку, Бокуто-сан»
«акааши!
я же не тупой!
погоди я сейчас проверю»
Молчание затягивается на неприлично долгий срок, Акааши успевает переодеться и сложить форму в сумку, когда наконец приходит новое сообщение.
«ладно я просто забыл
что дальше?»
Все расходятся, раздевалка пустеет, и Акааши, убедившись, что остался один, со вздохом нажимает кнопку видеовызова. И едва не глохнет от потока ругани, экран рябит и крутится, будто камера на том конце никак не может установиться в одном положении, а потом в кадре наконец появляется Бокуто — еще более встрепанный, чем обычно, хотя казалось бы, это совершенно невозможно.
— Ты меня напугал!
Акааши приподнимает бровь, как бы говоря: это же вы начали, но тут же сдается. Он позвонил не для того, чтобы препираться, просто понял, что если начнет объяснять сообщениями, это может затянуться до поздней ночи.
— Покажите, что там у вас, Бокуто-сан.
Тот переключается быстро, демонстрирует непослушный ему аппарат в крошечной ванной его новой съемной квартиры, Акааши находит инструкцию и говорит, что нужно делать, и они по-прежнему понимают друг друга с полуслова. Им хватает нескольких минут, чтобы разобраться, и Акааши немного грустно заканчивать разговор, но в этом уж весь Бокуто: объявиться через несколько недель с какой-то ерундой, будто ничего и не изменилось, а потом также исчезнуть.
— Дальше сами справитесь, — неохотно признает он. Бокуто кивает, разворачивается в камеру и вдруг широко улыбается.
— Спасибо, Акааши, не знаю, что бы я без тебя делал! Ты не поверишь, я только въехал, а уже куча проблем навалилась, вообще не понимаю, что к чему! Зато говорят, тут сильная команда, я толком еще никого не видел, но…
Бокуто говорит, рассказывает последние новости, и это так просто и естественно, будто не было этих последних недель молчания. Будто они и вовсе ничего не значили. Акааши не скучал, но с этим звонком будто встает на место недостающий кусочек паззла. Они продолжают разговор уже после того, как Акааши покидает раздевалку — он просто переключает звонок с видеосвязи на обычный и методично слушает, как Бокуто делится с ним своей жизнью.
— А что у вас? — переключается он также резко, как и начинает, Акааши едва не спотыкается. — Как твои капитанские будни? Круто, скажи же, круто?! Какие у вас первогодки?
Бокуто наконец замолкает, но тишина в трубке гулкая, жадная — ему и в самом деле интересно. Можно даже не сомневаться, поступи он в университет поближе, прибежал бы посмотреть на тренировку в первые же выходные.
— Все в порядке, Бокуто-сан. У нас есть пара сильных первогодок. Думаю, Кумари-кун войдет в основной состав, у него хороший удар. Оканага-кун высокий и выглядит очень надежным, но мне кажется, в нем мало заинтересованности. Я еще не уверен.
— Акааши! — разочарованно тянет Бокуто. — Ты не с того начинаешь знакомство с новичками! Узнай, какие они сами по себе! Что они едят и какие девчонки им нравятся! Я все про всех знал!
Акааши не удерживается от смешка, прикрывает глаза и как нельзя лучше представляет сейчас эту взъерошенную возмущенную фигуру.
— И какие же девчонки мне нравятся, Бокуто-сан?
Повисает тишина, и если прислушаться, наверняка можно уловить, как на другом конце страны с ржавым скрипом проворачиваются шестеренки у него в голове.
— Милые, миниатюрные, с темными волосами? Знаешь, такой образец идеальной японской жены!
— Мимо, Бокуто-сан. Попробуйте еще раз.
— Нечестно, Акааши!
Начало года сразу выигрывает несколько бонусных очков.
В следующий раз Бокуто звонит ему через три дня. Акааши только выходит из душа, вытирая мокрые волосы полотенцем, и сразу включает видеосвязь.
— Добрый вечер, Бокуто-сан.
Тот ненадолго зависает, а потом буквально растекается в веселой улыбке.
— А я почти и забыл, как у тебя смешно волосы вьются после душа.
Акааши почти не меняется в лице, но зато чувствует, как предательски теплеют щеки. Казалось бы, и что в этом такого — это факт, он и сам знает, что волосы у него, и так всегда непослушные, после воды начинают топорщиться еще сильнее. Но в этой улыбке, в этих словах так много затаенной, далекой нежности, так много «я всегда обращал на это внимание», что хочется немедленно отключить телефон и спрятать лицо в коленях до конца жизни.
Разумеется, он этого не делает.
Он берет себя в руки, как тысячи раз до этого, и невозмутимо уточняет:
— У вас что-то случилось?
— А, да! — Бокуто отодвигается от камеры, так, чтобы было видно кухню за его спиной, и помпезно, будто просит волшебника взмахнуть палочкой и решить все его проблемы, просит: — Научи меня готовить, Акааши! Тренер говорит, если я продолжу питаться покупной едой, к концу года мои мышцы будут как желе… да и деньги быстро заканчиваются. А это, оказывается, так сложно!
Акааши мысленно возводит глаза к потолку и вопрошает, умеет ли Бокуто вообще что-то кроме волейбола. А потом призывает себя верить в него чуть больше.
— Уверен, вы справитесь с рисом и омлетом. Вы же умеете пользоваться рисоваркой?
Бокуто радостно отрицательно мотает головой, будто это лучшая новость вечера, и Акааши вздыхает, принимаясь объяснять. Дело быстро идет на лад и сложно поверить, что Бокуто и правда делает все впервые. Но тот непривычно внимателен, едва уловимо напряжен и говорит меньше, чем обычно, так что сомневаться не приходится — он и правда концентрируется на задаче.
— О, а еще я познакомился с командой, — говорит вдруг он, проверяя рис. — Их связующий вроде как неплох. Он круто делает сбросы.
У Акааши внутри все останавливается от глупой, совершенно неуместной ревности.
— Бокуто-сан, думаю, дальше вы и сами…
— Но твои пасы все равно лучшие, — Бокуто поворачивается, широко улыбается, и сердце у Акааши снова делает кульбит, но уже совершенно по другой причине. — Я загляну к вам на тренировку, когда приеду на каникулы, ладно? И ты снова мне попасуешь? Покажу вашим новичкам высший класс!
— Конечно, — растерянно отзывается Акааши, неуверенный еще, паниковать или радоваться, и пропускает момент, когда Бокуто что-то у него спрашивает. — Что, простите?
— Я говорю, каштановые волосы, улыбчивые и спокойные? Твой тип? Как Широфуку.
— Почему Широфуку-сан?
Бокуто приподнимает брови, склоняет голову набок, смешно моргая.
— Ну, потому что в нее в той или иной период времени была влюблена вся команда. Хотя Коноха, кажется, до сих пор по ней сохнет.
— Я не был, — Акааши качает головой, даже через камеру, через 600 километров чувствуя чужой пристальный немигающий взгляд. От напряжения у него начинает болеть голова, и он думает, что вот сейчас его раскроют, а он даже сам толком не понимает, в чем именно провалился.
— Офигеть, вот это ты крутой, Акааши! — наконец доносится неожиданно восхищенное, и он глупо смотрит перед собой, почти ничего не видя. Бокуто выключает рисоварку, переступает с ноги на ногу, оглядываясь. — Так что дальше?
Звонок выдергивает его изо сна, Акааши раздраженно щурится и смотрит на часы: половина двенадцатого, а ему в кои-то веки удалось лечь пораньше. Какого черта?
— Акааши! Вопрос жизни и смерти! — страшно шепчет Бокуто в трубку, и он вздыхает, трет переносицу и не удерживается от колкости:
— Не можете разобраться, какой стороной стелить простынь, Бокуто-сан?
— А? А что, они разные? Да нет, я не о том вообще! Понимаешь, у нас есть менеджер, и на прошлой неделе она… вроде как мне призналась.
Сон слетает с Акааши мгновенно, он садится в постели, медленно леденея от кончиков пальцев до самой шеи.
— Вроде как?
— И я ее вроде как отшил, — не обращая внимания на тон его голоса, продолжает Бокуто, и оцепенение понемногу отпускает. — А завтра у нее день рождения, и ребята собираются ее поздравлять, и я не знаю, должен ли я ее поздравить, потому что они сказали, что я ее обидел и лучше бы мне к ней вообще не подходить, и…
— Бокуто-сан, — прерывает его Акааши, несколько сбитый с толку тем, как поворачивается разговор. Социальные коммуникации никогда не вызывали у Бокуто проблем — и никогда не были сильной стороной самого Акааши. — Вы спрашиваете у меня совета, как вам с кем-то общаться?
— Ну… да? Ребята в команде говорят, что я должен вести себя правильно, а я не знаю, как правильно, Акааши! Вдруг я сделаю все только хуже? И со мной никогда и никто не будет играть! И я останусь один и никогда не попаду в про и закончу жизнь жалким клерком где-нибудь на окраине, всеми забытый и покинутый. Вот ты будешь меня навещать, Акааши?
У Акааши немного подергивается глаз, но это от недосыпа, а в остальном он полностью спокоен и вовсе не хочет сослать Бокуто, явно готового сорваться в свое депрессивное состояние, на одну из этих окраин. Он понимает, в чем дело: Бокуто обычно никто не критикует, он действует и говорит, не раздумывая слишком долго, но как только ему указывают на его возможные ошибки, он начинает спотыкаться на совершенно простых вещах. И ему просто требуется время на перезагрузку.
— Ничего страшного, если вы поздравите эту девушку, Бокуто-сан, — наконец замечает Акааши, стараясь игнорировать напряженное сопение по ту сторону трубки. — Но обойдитесь без личных подарков. Вы могли бы поздравить ее в составе команды, и это убережет вас от множества неловких моментов.
— Правда?
Акааши не знает наверняка, но пытается казаться увереннее, а потому кивает — и только потом спохватывается, что это всего лишь телефонный звонок и Бокуто его не видит.
— Думаю, так все будет в порядке.
— Ладно, так и сделаю! Спасибо, Акааши, ты лучший!
Да и хорошо, что Бокуто его не видит. Потому что смешок превращается в глупую улыбку, одну из тех вещей, что видеть не должен никто.
— Кстати! Высокие, светловолосые, с хвостиками?
Очарование момента рассеивается, Акааши качает головой, как никогда раньше желая провалиться сквозь землю.
— Нет, я не был влюблен в Сузумеду-сан.
— Да блин!
Бокуто появляется в его жизни стабильно раз в пару дней: сообщениями, навязчивыми звонками, паническими криками о помощи. Когда Акааши только просыпается, когда спешит в школу, когда сидит за уроками, когда встречается с командой после тренировок, когда готовится ко сну… Бокуто сохраняет молчание только во время тренировок, будто выучил расписание, и это время для него священно и неприкосновенно. Это вызывает неуместное чувство теплоты, но совершенно не спасает во все остальное время.
Он и сам делится с Акааши всем: учебой, успехами в команде, отношениями с друзьями, тем, как он осваивает прелести самостоятельной жизни — последним особенно. Он звонит Акааши, когда у него («как вы это сделали, Бокуто-сан?») вдруг взрывается чайник и когда в доме отключают горячую воду (его вид с мыльными разводами на мокрых волосах все еще самое запретное воспоминание из всех последних), долго канючит, умоляя помочь с бумагами в университете, и еще дольше, стоит вдруг преподавателю математики вспомнить о его существовании — и Акааши со вздохом безысходности разбирается в университетской программе. Иногда, словно не придумав ничего серьезнее, Бокуто страдальчески изрекает в трубку «Мне скучно, Акааши! Чем я вообще раньше занимался по вечерам?» или просит рассказать что-нибудь о команде.
Акааши думает, что исчезнув из его жизни, уехав за сотни километров, Бокуто вместе с тем впустил Акааши в свою так, как никогда раньше. Будто он и правда никак не может справиться самостоятельно. Это немного раздражает, немного льстит — и очень сбивает с толку.
Потому что каждый их разговор неизбежно заканчивается одним и тем же.
— Тогда, Акааши, тебе нравятся рыжие и заводные!
— Вы что, описываете Хинату Шое?
Или:
— Тогда это должны быть… не знаю, кореянки?
— У вас заканчиваются идеи, Бокуто-сан?
Это становится дурацкой традицией, прекращать которую, похоже, никто не собирается. Бокуто никогда не спрашивает прямо.
Акааши никогда не врет — и вместе с тем не говорит всей правды.
Невысказанное каждый раз повисает в воздухе уже после отключения звонка.
«Вы. Мне нравитесь вы, Бокуто-сан».
Очередной звонок выдергивает Акааши прямо после ужина, он отвечает не глядя, уже привыкший к этому постоянному присутствию, издевательски постоянному и недостаточно настоящему. В трубке вдруг что-то падает, он встревожено вздрагивает, опускаясь на кровать.
— Бокуто-сан?
Еще несколько секунд слышатся только шорох и странные перестукивания, а потом в трубке наконец раздается длинный протяжный вздох.
— Акааааши… — тянет Бокуто, а потом снова замолкает, будто не знает, что сказать. В тоне его голоса есть что-то странное, но пока не удается разобрать, что же именно. Как будто он снова чем-то расстроен, но пока он не начнет говорить, трудно понять наверняка.
— Вопрос жизни и смерти? — подсказывает Акааши, и ответом становится еще один раздосадованный вздох.
— Т-точно… Вот скажи мне, Акааши… — начинает наконец Бокуто, и все вдруг становится на свои места.
— Вы что, пьяны?
— Мм… угу. Одногруппники пригласили посидеть, — он даже не пытается сопротивляться, и Акааши устало трет переносицу кончиками пальцев. Что ж, эта сторона университетской жизни рано или поздно должна была показать себя, и Акааши тошно от того, насколько сильно его мысли напоминают воспитательско-родительские.
— Я надеюсь, вы дома? — ответом становится еще одно утвердительное мычание. — Хорошо. Примите сейчас душ и ложитесь спать. Я скину вам названия средств от похмелья, купите их утром, если ничего из этого нет в аптечке.
— Да я же не о том! — вдруг противится Бокуто, словно сонное пьяное оцепенение слетает с него от этих слов. Он что-то неразборчиво повторяет, а потом снова скатывается в жалобное: — Акааши… что делать, если скучаешь по человеку так сильно, что начинаешь думать о нем постоянно?
Акааши замирает, словно пришпиленная к бумаге бабочка, и молчит. Бокуто словно и не ждет ответа.
— Это так тупо! Ты просто находишь один повод за другим, чтобы позвонить, и даже не замечаешь этого, пока вдруг не оглядываешься и не понимаешь, что нет вообще никакой причины, ты просто делаешь это, потому что… не знаю, потому что хочется? Потому что все не так и все валится из рук, а потом стоит позвонить, и все решается как по волшебству! Что мне делать, Акааши?
Больше всего Акааши сейчас хочется отключиться, чтобы оценить ситуацию. Он не понимает и половины слов, сердце гулко стучит в висках, а в горле так пересохло, что кажется, он никогда больше не сможет говорить. Он думает: как же эгоистично было думать, будто Бокуто не справится без него. Он всегда мог обратиться к своему арендодателю, одногруппникам, Куроо-сану, в конце концов, но всегда звонил Акааши, будто ничего естественней в мире не существовало. И ему страшно думать, что это значит, потому что, возможно, и сам Бокуто этого не понимает. И если он сейчас сбежит — есть шанс, что и никогда не поймет.
Он прочищает горло, набирает в легкие воздуха и выпаливает на одном ходу:
— Бокуто-сан, могу я попросить об одолжении?
Тишина в трубке ощутимо тяжелая, и когда Бокуто наконец отвечает, в его голосе уже нет депрессивных пьяных ноток, только удивление.
— Важном?
— Вопрос жизни и смерти.
— О!
— Вы как-то обещали потренироваться с первогодками, — Акааши выдыхает и добавляет уже увереннее, не оставляя себе времени на сомнения: — Приезжайте, Бокуто-сан.
— Конечно! Ты всегда можешь положиться на своего семпая! — Бокуто смеется, как всегда, легко и заразительно, и Акааши впервые задается вопросом: Бокуто столько раз показывал, как нуждается в его присутствии.
Возможно ли было, что он ждал того же самого?
Бокуто приезжает в первые же выходные, будто его останавливало только отсутствие приглашения. День выдается промозглый, хмурый, несмотря на середину июня, Акааши ежится, ожидая его на вокзале, и ощутимо нервничает, хотя прошло каких-то месяца три (2 месяца и 19 дней, если точнее, но не то что бы Акааши считал), и нет никаких причин переживать. Но они больше не разговаривают, Бокуто просто скидывает фотографию билета, пишет «Блин, не могу дождаться!» и все остальное время молчит, словно исчерпал запасы воодушевления. Неисчерпаемые, между прочим.
В следующие десять минут Акааши прикидывает варианты, где им лучше всего пересечься: дождаться в школе, назначить определенное место, заявиться в гости — и в конце концов просто пишет короткое «Я встречу вас на вокзале».
И жалеет об этом каждые 43 минуты ожидания поезда, потому что пунктуальность — это одно, а приезжать заранее, чтобы точно не опоздать, что-то из разряда позорного невроза. Хорошо, что Бокуто об этом не узнает.
Он сам сходит с поезда так, будто никуда и не уезжал, вылетает на площадку, и его видно издалека даже в толпе людей, благоразумно обтекающих его со всех сторон. Бокуто словно имеет особый вес в пространстве, его не сдвинуть и не стереть, и на него оглядывается, наверно, каждый пятый — и Акааши сразу его замечает. Иронично то, что Бокуто тоже его видит, хотя на Акааши серый, ничем непримечательный свитер, и сам он легко сливается с толпой. Но взгляд у Бокуто цепкий, хваткий, он кричит в приветствии и улыбается совсем как раньше, и этого достаточно, чтобы успокоиться и поднять руку в приветствии в ответ.
— Хей! Давно ждешь? — Бокуто сразу попадает в точку, щурится, подталкивая его к выходу. — Пойдем, найдем место поприятнее, я тебе столько всего расскажу!
— У вас еще остались новости?
— Конечно, целая куча! И не могу дождаться, когда смогу показать свои новые приемы!
Акааши чувствует себя до смешного расслабленно и от того глупо — всю неделю он ждал, представлял, как они будут переминаться с ноги на ногу на месте, отводить взгляд, неловко молчать. Он ужасался, терзался, сомневался, ждал встречи, которая проходит… легко. Акааши вдруг ловит себя на мысли, что рядом с Бокуто у него не получается быть неловким — тот так легко настраивает на нужный лад, что волей-неволей поддаешься его настроению.
До обещанной тренировки еще несколько часов, и они тратят их на то, чтобы посидеть в раменной недалеко от вокзала, сесть на метро и выйти на станцию раньше, чтобы прогуляться до школы пешком. Бокуто радостно озирается, в нем столько жизни, что наблюдать за ним до щемящей нежности приятно, а признаваться себе в том, что все-таки соскучился — почти просто. Акааши не хватало этого два с лишним месяца — Акааши не хватает всего этого сейчас, и за свою неуместную жадность ему почти стыдно.
Но за трусость он не простит себя точно.
И вместо того, чтобы продолжить путь к школе, Акааши перехватывает Бокуто за локоть, утягивает за собой в затененный сквер и, наверно, сжимает пальцы слишком сильно, потому что Бокуто наконец замолкает.
— Бокуто-сан, — Акааши разворачивается к нему, когда вокруг наконец никого не остается, смотрит внимательно и серьезно. — В последний раз… вы говорили обо мне?
Тот вспыхивает, как спичка, закрывает лицо ладонью и вымученно стонет сквозь пальцы.
— Акаааааши… я же был пьян! Я не имел в виду ничего такого, мне и правда нужна была помощь, и я…
— Вы и правда скучали по мне?
Бокуто убирает руку, но моргает удивленно и даже немного потерянно, румянец у него на щеках густеет, и это, наверно, можно принять за ответ. Акааши перехватывает его ладонь, сжимает пальцы, набирая в грудь воздуха — горло пережимает спазм, и он сам не понимает, откуда в нем еще силы говорить. У Бокуто теплые пальцы, а ему почему-то холодно несмотря на лето.
— Вы спрашивали про мой тип… — еще раз начинает Акааши. Бокуто напротив слабо улыбается, мотает головой.
— Да это же шутка была!
— Но вы ни разу не попали. Мне нравятся шумные, беспокойные, очень искренние и дружелюбные. Сильные в волейболе и немного беспомощные в повседневной жизни.
— И вовсе я не беспомощный! И вообще, Акааши, я должен был сам догадываться! — возмущается Бокуто, осекается, будто смысл слов дошел до него только сейчас. Вид у него делается до неприличия глупый, и Акааши, все еще напряженно сжимающий его ладонь, не выдерживает, весело фыркает, глядя, как у него возмущенно топорщатся даже брови. — Нечестно!
Но сквозь удивление, нарочитое негодование уже проступает знакомая восхищенная улыбка, Бокуто тянет его к себе, обнимая, и в его движениях нет сомнений — ни когда он тесно сжимает Акааши в объятьях, утыкаясь ему лбом в плечо, ни когда обхватывает его лицо ладонями, быстро и щекотно целуя нос и щеки.
Акааши думает, что ради этого переживет еще хоть тысячу глупых звонков.
Несколько лет спустя
Сообщение пиликает, стоит Акааши зайти в свою комнату в общежитии. Он даже рюкзак скинуть не успевает, просто глупо пялится на экран, даже не отвечая. Некоторые вещи не меняются совершенно.
[Мия Атсуму]
Акааши-ку-ун
Мне нужна твоя помощь
Да господи ж боже, когда он успел открыть скорую помощь пострадавшим от Бокуто имени Акааши Кейджи?
[Мия Атсуму]
Я знаю, это лютое днище просить помощи у бывшего связующего
Но…
[Акааши Кейджи]
Но?
Вместо ответа раздается видеозвонок, и Акаши едва не роняет телефон. Мия Атсуму неловко машет ему, уже даже не пытаясь изображать улыбку, и переводит камеру куда-то вбок, так что Акааши наконец-то видит Бокуто. И поначалу не может понять, почему Атсуму перевернул телефон вверх ногами. Бокуто сидит, руки невозмутимо сложены на груди, глаза прикрыты, все кажется абсолютно нормальным — настолько, насколько это вообще возможно.
А потом он понимает, что перевернут совсем не телефон. Бокуто висит, зацепившись ногами за перекладину, вид все такой же невозмутимый — ничего необычного, не обращайте внимания, каждое утро так делаю — сумасбродная прическа до ужаса хорошо вписывается в эту нелепую картину.
Акааши почти фыркает от смеха, в динамике рядом раздается усталый донельзя вздох, а еще что-то похожее на хлопок ладони о лоб.
— Боккун, — тянет Атсуму. — Мне казалось, твой тотемный зверь сова, а не летучая мышь.
Бокуто наконец открывает глаза и улыбается.
— О, ты снимаешь? Скажи ведь, я выгляжу круто даже вверх ногами!
— Бокуто-сан, — не выдерживает Акааши. Он устал, у него впереди подготовка к экзамену, а из лекций на его столе можно сложить Вавилонскую башню, так что получается строже, чем он рассчитывал. Бокуто его не видит, и голос, похоже, становится для него полной неожиданностью: он вздрагивает, нелепо взмахивает руками — и предсказуемо наворачивается вниз.
Акааши седеет примерно на две трети — и то только потому, что на одну он поседел еще в школе.
Позднее, когда выясняется, что Бокуто, в общем-то, почти и не пострадал, но на тренировку его больше не пускают, он сидит в углу зала, пока Акааши отчитывает его все также, перед включенной камерой. Бокуто немного дуется, на лбу у него красуется смешной детский пластырь с яркими желтыми миньонами. Злиться на него очень хочется — и очень не получается.
— Что на вас нашло, Бокуто-сан?
Тот молчит целую вечность, Акааши отстукивает секунды ручкой по столу, конспекты смотрят на него укоризненно.
Бокуто наконец выдыхает, ерошит волосы, так что и без того творческое безумие на его голове превращается в полнейший хаос — и Акааши жутко хочется это движение повторить.
— Я вычитал одну методику… Ну, вроде как так реакция становится лучше, соображать начинаешь быстрее…
Бровь у Акааши медленно взмывает вверх. Он бы многое отдал, чтобы Бокуто начал… не то что соображать — думать, перед тем как делает, но на самом-то деле, акробатика вверх тормашками тут не поможет. Да и…
— Бокуто-сан, — он устало трет переносицу, ловит напряженный и смущенный взгляд, и сдается. — У меня есть определенные сомнения относительно работоспособности данной методики. Даже если она возымеет результат, в чем я совершенно не уверен, это будет кратковременная вспышка, которая потом обернется куда более сложными последствиями. В худшем случае вы вообще не сможете выйти на площадку. К тому же… в этом нет никакой необходимости. Ваша реакция не нуждается в дополнительных стимулированиях, особенно когда вы концентрируетесь на задаче.
«А не изображаете нетопыря, распугивая всю команду».
Бокуто расцветает. Даже не так — Расцветает. От его угрюмой обиженности не остается и следа, он вскакивает на ноги и выглядит так, будто готов на новые подвиги.
Пожалуйста, нет, не надо.
— Спасибо, Акааши! — вопит он в телефон, а потом — уже в сторону площадки: — Я все осознал! Можно я вернусь к тренировке?
— Через мой труп! — слышится издалека голос Атсумы, и Акааши не может сдержать улыбки.
Позднее, уже ночью, ему снова приходит сообщение.
[Мия Атсуму]
Ты просто гений, Акааши-кун
Дашь пару советов?
[Акааши Кейджи]
Могу прислать инструкцию.
[Мия Атсуму]
Боже, нет
Да ну на хер
Я не полезу в это дерьмо под названием «моей жизнью управляет Бокуто Котаро»
Если Боккун не сможет принять мой пас, это проблемы Боккуна
…
А можно только главные выдержки?