Work Text:
Когда Бокуто видит склонившегося над розами в саду юношу, сердце у него останавливается. Он смотрит и думает: вот сейчас этот прекрасный незнакомец поднимется в запертую комнату, сорвет треклятую розу, и сердце у Бокуто остановится весьма в буквальном смысле.
Кажется, он даже совсем не против умереть от его рук.
Коноха за его спиной шипит и дает ему пинка, выкидывая на улицу, и видит бог, когда тебе дает пинка кочерга, это очень больно. Так что Бокуто не просто вскрикивает, Бокуто взрывается протестующим рыком, поднимается во весь свой чудовищный рост — и встречается взглядом с очень удивленным незнакомцем.
Дальше Бокуто продолжает рычать просто для того, чтобы не выглядеть глупо.
Типо, парень, нет, я не кричу, как раненый бизон, от боли, нет-нет, ты не подумай, это очень устрашающий рык эксклюзивно для тебя.
Чтобы напугать. Потому что он чудовище, понимаете, ему по статусу положено.
Незнакомец впечатленным не выглядит.
Бокуто чувствует себя оскорбленным до глубины души. Конечно, он это не планировал, но даже с импровизацией у него получилось неплохо, можно было отреагировать хоть как-то!
— Простите, это ваш сад? — вместо того чтобы убежать в ужасе, любезно (любезно!) интересуется тот, и Бокуто, честное слово, размякает от звуков этого голоса на месте. — Я не хотел заходить без разрешения, но у вас розы цветут прямо в снегу, и это невероятно.
Нет, ну это вообще никуда не годится!
Поэтому Бокуто сердито упирает руки в бока и протестует:
— Но ведь зашел! А это, между прочим, мои владения, на которые никому — никому и никогда — под страхом самой страшной расправы заходить нельзя! Поэтому тебе придется… — он замирает, набирая в грудь воздуха, и незнакомец, неожиданно трогательно поднимая на него взгляд, подсказывает:
— …уйти?
И Бокуто сдувается как воздушный шарик.
Нет-нет-нет, он и представить себе не может, что сейчас этот парень просто выйдет за ворота, спустится с холма и никогда здесь больше не появится. Ужасней не придумаешь.
— Остаться! — резюмирует он, подводя итог своей небольшой дилемме. — Какое бы это было наказание, если бы ты просто так ушел, ну нет, теперь ты мой пленник и будешь сидеть в этом замке, чтобы никто и никогда не узнал, что ты тут увидел. Вот так!
Бокуто ужасно собой гордится. Теперь он и репутацию страшного чудовища сохранит, и этого парня сможет видеть каждый день. Где-то у него за спиной Коноха стучится в стену, не вынеся всего этого цирка.
Но вместо того, чтобы возразить, незнакомец смотрит на замок, переводит взгляд на Бокуто и убийственно спокойно, будто это было всего лишь предложение купить молока, а не смертельная угроза, произносит:
— Годится.
И это звучит как начало новой жизни.
Незнакомца зовут Акааши, и это имя такое же красивое, как и он сам. Бокуто смотрит на него украдкой, когда приглашает (настойчиво и бескомпромиссно, как и положено чудовищу, разумеется!) его в замок, когда показывает зал, кухню, библиотеку и комнаты, в которых ему предстоит жить.
Замок приходит в движение.
Кочерга, следующая за ними по пятам, действует Бокуто на нервы.
Он дожидается, пока Акааши уйдет изучать книжные полки и шипит так тихо, как только умеет:
— Какого хрена, Коноха?
— Ты же понимаешь, что это значит, да? Ты же не настолько болван, чтобы не понимать?
Бокуто, если честно, не понимает. Но на всякий случай выпрямляется и невозмутимо заявляет:
— Конечно.
— Ни хрена ты не понимаешь, — печально резюмирует тот, и Бокуто уже планирует ответить ему какой-нибудь колкостью, когда Акааши вдруг разворачивается к ним и с подозрением в голосе уточняет:
— Эта вешалка что, сейчас двигалась?
Вешалка, на которую он указывает, вид принимает самый невинный. Бокуто смотрит на нее укоряюще.
— Может быть, а может, и нет, — бормочет он. — Это Вашио, он, знаешь… немного стеснительный.
Акааши молчит долгих секунд двадцать, моргает и кивает так, будто в этом нет ничего удивительного.
— Что ж, тогда я надеюсь, он ко мне привыкнет.
Акааши остается в замке так легко и естественно, что парой дней позже Бокуто не может представить, как жил без него раньше.
Он, кажется, не чувствует никакого дискомфорта ни от пребывания здесь, ни от общества двухметрового лохматого монстра, ни от прыгающей и разговаривающей посуды и утвари, подкрадывающейся к нему ближе и ближе. Бокуто первое время требует его не трогать, потом в конце концов сдается: за столько лет Акааши первый человек в замке, и ясное дело, всем очень любопытно посмотреть на него и пообщаться.
Возможно, Бокуто даже немного ревнует.
Он сам не знает, как к нему подойти, только притаскивает ему иногда книги, еду, цветы из сада. Коноха следует за ним укоряющей тенью и требует непонятно чего.
На третий день Бокуто выжидает момент, когда Акааши сидит вечером у камина, и усаживается на пол напротив.
— Тебе что, даже не хочется сбежать? — в лоб спрашивает он. Акааши отрывается от книги, чуть хмурит брови и качает головой.
— Нисколько. Здесь очень спокойно, большая библиотека, красивый сад, и ваши… ваша мебель такая дружелюбная. Но если мое присутствие здесь не желательно…
— Вовсе нет! — Бокуто подрывается с места, передвигаясь ближе. — Просто ты что, совсем меня не боишься? Все эти когти, зубы, шерсть, я большую часть деревни пугаю одним своим видом!
— О, правда? — Акааши удивленно моргает, будто только сейчас рассматривая его целиком. Бокуто чувствует себя обиженным, но почему-то не слишком сильно. Точно не до такой степени, чтобы впасть в режим уныния и уйти. — Как по мне, вы совсем не выглядите страшным. У вас очень добрые глаза. И шерсть выглядит такой мягкой. Вы разрешите?
Он протягивает руку, и Бокуто опускает голову, позволяя ему себя коснуться. Бокуто от всего этого дуреет, превращается в ничто, не в монстра, а в какого-то радостного ребенка, и сердце у него полным-полно, как шарик сахарной ваты.
Бокуто очень хочет, чтобы Акааши остался. Он больше не расстраивается, что тот не считает его страшным, напротив: это даже неприлично, насколько радостным он себя чувствует. Бокуто абсолютно и бесповоротно влюблен.
И кажется, догадывается, что Коноха имел в виду.
Спустя неделю Бокуто от него почти не отлипает. Акааши любит читать, значит, можно расспросить его обо всем на свете (он знает очень много, Бокуто восхищенно слушает его каждый раз и не верит). Акааши любит цветы в его саду, значит, можно сходить в лес и нарвать тех красивых белых колокольчиков, что цветут почти под снегом. Акааши много и с удовольствием гуляет, так что можно ходить с ним рядом, смотреть, как он зябко прячет руки, и предлагать большого и шерстяного себя в качестве живой грелки.
Акааши соглашается.
Бокуто умирает от счастливого смущения.
Акааши наводит порядок на кухне и в гостиной, организует всех вытряхнуть застарелую пыль и перебрать старую посуду, раскрывает окна, впуская свет и свежий воздух. Бокуто кажется, ему становится легче дышать просто от его присутствия рядом.
Поэтому никого, в общем-то, не удивляет, когда еще две недели спустя, он без всякого стеснения и задумчивости выдает:
— Ты такой классный, Акааши! Ты даже не представляешь, как ты мне нравишься!
Тот прячет краснеющие нос и щеки в воротнике пальто — на улице оттепель, а он почему-то мерзнет.
— Спасибо. Вы мне тоже очень нравитесь.
Бокуто даже приседает от неожиданности.
— Я? Ты уверен? Со всеми этими когтя…
— Мы же уже говорили на эту тему, — непривычно раздраженно перебивает Акааши. — Какая разница? Гораздо важнее, что вы из себя представляете. А вы, хоть и очень чудаковатый, но очень… — он вздыхает, — забавный и милый.
— Правда? — севшим голосом переспрашивает Бокуто, и сердце у него забивается куда-то в глотку. Акааши косится в его сторону, нервно дергает плечом и отворачивается.
— Правда. Я замерз, так что иду в дом.
Бокуто смотрит ему вслед и не понимает. У него тысяча мыслей в голове и ни одного ответа, а Акааши, похоже, не собирается ему отвечать.
Утром он глупо смотрит на свою самую обычную, человеческую, без всякой шерсти руку. Это странно и слишком просто, и в этом никакой драмы, Бокуто просто засыпает и просыпается… без всякого проклятья.
В коридоре слышится топот множества ног.
Замок действительно оживает — и все благодаря Акааши.
Бокуто наконец понимает.
Бокуто думает, что провести с ним остаток дней звучит как не такая уж и несбыточная теперь мечта.