Work Text:
Впоследствии Мишель понимал всю глупость, всё безрассудство своего поступка: слишком поспешно он выехал, слишком легкомысленно отнёсся к переменчивой весенней погоде. Но голову ему кружила любовь и тоска, он почти месяц провёл в разлуке с Серёжей и наконец выпросил у Тизенгаузена разрешение отлучиться — всего на несколько дней, но Мишель лучше многих знал, как легко три дня могут превратиться в пять, а пять — в неделю, и не беспокоился. Главное было добраться до Василькова, остальное — потом, потом, когда он прижмёт к себе Серёжу, расцелует его дружески и любовно… Дальше фантазия Мишеля шла опасливо, бессловесно, ограничиваясь смутными картинами.
Пустив коня рысью, он позволял себе мечтать о тяжести чужого тела над своим, о тёплых Серёжиных губах и руках, и о том, как ловко эти руки умеют ласкать и мучить его. Было холодно, и Мишель продрог; остановившись на ночь в деревеньке, название которой он никак не мог запомнить, хотя бывал здесь не раз и не два, он уже чувствовал озноб, но не обратил на него внимания: выпил чарку водки, поднесённую хозяйкой, тепло укутался на ночь и понадеялся, что этого хватит для выздоровления.
Разумеется, этого не хватило, и с утра его уже лихорадило; он думал пересесть в повозку, найти кого-нибудь, кому требуется в Васильков или в Мотовиловку, и воспользоваться оказией, но не бросать же было коня? Отсюда до Василькова было уже рукой подать, и Мишель решил ехать.
Конь, чувствуя его неуверенность, плёлся кое-как; Мишель добрался позже, чем полагал, изрядно иззяб на весеннем неверном ветру, и в объятия Серёжи едва ли не рухнул.
— Я так рад тебя видеть, — проговорил он, и Серёжа подхватил его; между его бровей пролегла встревоженная глубокая складка, очередное напоминание о разнице в летах.
— Я тоже, — ответил он не сразу, — но тебя, кажется, лихорадит… Пойдём, я уложу тебя и позабочусь о чае.
Мишель только благодарно кивнул: в последние два или три часа у него началась резь в горле, и говорить ему было трудно.
Следующие несколько дней Мишель не помнил: последним его отчётливым воспоминанием было встревоженное Серёжино лицо, склоняющееся над его постелью.
Когда он пришёл в себя и спросил слабым голосом, который сейчас день и что с ним было, бледный от тревоги Серёжа только протянул ему неотправленное письмо, писаное его рукой.
— Я собирался писать к Матвею, — проговорил он, — но так боялся за тебя, что не хотел отправлять, чтобы не пришлось потом вдогонку…
Он замолчал; Мишель протянул руку, и Серёжа ухватил её, прижал к своей щеке, колкой от отрастающей бороды, и глубоко вздохнул.
Мишель раскрыл письмо, вгляделся в выписанные родной рукой строки.
«…за Бестужевым послали человека из его полка; я встретил его, сказал, что Бестужев болен и не может явиться; он был очень любезен и даже предложил мне свои услуги, коими я не решился воспользоваться, не найдя в себе силы оставить его — даже для того, чтобы отправиться за лекарством».
Дальше, после подробного описания всех связанных с добычей лекарства перипетий, была торопливая приписка:
«Всё благополучно, жар спал, он спит покойно; думаю, можно сказать, что кризис миновал».
— Последнее я написал сегодня, — прибавил Серёжа. — Когда ты ещё не проснулся.
— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Мишель ласково. — Сколько ты ходил за мной?
— Всего трое суток, — ответил Серёжа, силясь улыбнуться. — Ты был в бреду, на тебя страшно было смотреть. Иногда забывался сном, и тогда я тоже дремал.
— Так ляг же наконец, — потребовал Мишель, приподнимаясь на локте, — и поспи хоть несколько часов, теперь страшно смотреть на тебя.
Мишель был слаб и мучился от скуки; его деятельная натура требовала движения, но болезнь так измучила его, что он даже по дому первое время передвигался только с помощью Серёжи или денщика, когда Серёжа всё же вынужден был отлучиться. Он упрямо хватался за стены, за мебель, когда у него темнело в глазах, и говорил:
— Сейчас… сейчас, я только отдохну немного.
— Мишель, — только отвечал ему Серёжа, двумя руками держа его. — Может быть, сядешь?
На какой-то из дней его заточения явился Матвей Иванович, наконец-то вырвавшийся из-под гнёта домашних дел в Хомутце.
— Ваш брат извёл меня совершенно, — пожаловался Мишель после того, как они обменялись всеми любезностями, обнялись и крепко расцеловались: после первой неловкости, вызванной тем, как настороженно Матвей себя вёл по отношению к Мишелю, их отношения стали дружескими, и теперь они оба со смехом вспоминали о том времени, когда Матвей одно за другим отправлял Серёже укоризненные и встревоженные письма.
— Как, неужто он наконец измучил вас своей заботливостью? — с улыбкой спросил Матвей, вместе с тем зорко наблюдая, как Серёжа помогает Мишелю усесться.
— И всё бы вам потешаться, — совершенно по-лакейски укоризненно заметил Серёжа, и все трое рассмеялись.
— Серёжа всё уговаривает меня отдохнуть, — продолжил Мишель, устроившись в своём кресле со всем возможным комфортом, — не пускает никуда и едва оставляет одного…
— Но ведь ты был серьёзно болен, — покачал головой Матвей. — Естественно, что тебе пока не стоит чересчур полагаться на свои силы.
— У меня в самом деле кружится голова, — признал Мишель, — но как же мне скучно!
— Хочешь, мы тебя развлечём, — предложил Серёжа, споро опускаясь на колени перед его креслом. — Матвей здесь как раз за этим.
Они целый вечер играли в шарады; Матвей рассказал несколько презабавнейших анекдотов из их деревенской жизни, подробно изложил все новости о сиротах, взятых Серёжей под опеку, и свежие сплетни. Мишель хохотал, хлопал в ладоши и почти забыл, что он всё-таки слишком слаб, потому что попытался встать и чуть было не упал — таким резким оказалось движение.
— Ну, ну! — воскликнул Серёжа, тут же бросаясь его подхватить. — Полно, Матюша, мы его чересчур развеселили. Пойдём-ка ложиться, Мишель.
Мишель хотел было протестовать, но понял вдруг, что и в самом деле устал, и только кивнул головою.
— Вы, верно, ляжете вместе? — спросил Матвей, и что-то в его голосе не понравилось Мишелю. Он хотел было объясниться, уже нашёл для этого вполне благопристойный резон, но Серёжа опередил его, ответив тоном необычно жёстким:
— Мы всегда ночуем вместе, когда нам выдаётся такая возможность. Если тебя это…
— Нет, что ты, — поспешил успокоить его Матвей. — Ничуть нет, я просто хотел узнать, где буду спать я, вот и всё.
— А, разумеется, — Серёжа тут же посветлел лицом и снова сделался весел. — Тогда обожди немного.
— Как думаешь, — спросил Мишель самым тихим своим шёпотом, — он в самом деле хотел узнать только, где он ночует, или ему всё-таки…
— Я не знаю, — отозвался Серёжа. — Думаю, ему нелегко свыкнуться с этой мыслью. Мы ведь не делали всего того, что полагается, я не просил твоей руки и родительского благословения, вот ему и кажется, что чего-то не хватает.
— Если бы так, — Мишель завозился, стараясь устроиться поудобнее, и уткнулся носом Серёже в изгиб плеча. — Думаешь, так?
— Уверен, — ответил Серёжа, прижимая его к себе крепче. — А теперь спи, тебе нужно отдохнуть.
«Я люблю тебя», подумал Мишель, но вместо этого только засопел и пробормотал:
— Покойной ночи.
— Покойной ночи, — повторил Серёжа и ощупью, наугад поцеловал его в макушку.