Work Text:
Мишель и Анна тянули его в разные стороны.
С Мишелем было легко — легко поддаваться на его уговоры, позволять себе оказаться в его объятиях, целовать его тонкие губы под полоской усов и смеяться тому, как щетина мешается со щетиной, когда у обоих небриты щёки. Легко было лежать с ним на траве в июньский полдень, говорить ни о чём и обо всём на свете, целовать украдкой его тонкие пальцы, запястья, показавшиеся из-под манжет, и беззащитное горло над расстёгнутым воротником.
С Анной он не мог позволить себе ни того, ни другого, ни третьего; зато с ней можно было флиртовать прямо в ложе, не стесняясь чужих глаз и ушей; о ней можно было говорить отцу, друзьям, братьям, и не бояться, что они как-то не так поймут; к ней можно было стремиться, не боясь наказания или косых взглядов, и в ней заключалось простое, понятное счастье.
Но счастье было прямо здесь, в его руках — сложное, норовистое, кареглазое; он любил Мишеля и боялся того, куда они тянут друг друга — в грех, в смуту, в тюрьму. Мишель говорил сладко, стелил мягко, Мишель нашёптывал ему на ухо переданные от Пестеля авантюры, и, выйдя из его губ, они больше не казались такими безумными; он готов был согласиться на всё, если только об этом его попросил Мишель. Конечно, они иной раз спорили, убедительнейшими доводами доказывая друг другу, кто прав, а кто нет, кто должен быть убит, а кто заслужил власти; потом распивали бутылку-другую, снимали друг с друга мундиры и целовались, пока не закружится голова.
С Анной он никогда бы не стал так близок. Она тоже была смела, тоже могла с ним спорить, но она была совсем другое, чуждое существо, незнакомое на ощупь и запах. С ней можно было думать о доме, о детях, о спокойствии и уюте; если бы он передумал, вышел в отставку, увёз бы её в Хомутец — что тогда было бы?
Тиски смыкались на них, кольцо становилось теснее; действовать нужно было, и как можно скорее, нельзя было предать все обещания и трусливо сбежать к ней под юбку; Мишель подталкивал его, как мальчишка локтем толкает под рёбра товарища, желая его раззадорить, и противиться этому было невозможно. Мишель имел над ним такую власть, какая Анне и не снилась.
На стороне Анны, впрочем, была особая сила: она была женщина, а он был мужчина, и потому между ними было смутное влечение, основанное более на предчувствиях, чем на настоящей любви. Он не мог бы выразить это словами — попытался раз, но Мишель не понял его и видимо обиделся; хотя Мишель тоже попытался жениться, но он был влюблён в Катерину, не переставая любить его, и это было ему недоступно.
Он не мог выбрать, но Анна выбрала за него. Она приехала поздно, когда всё уже было решено, когда они уже получили известия из Петербурга. Тут вдруг он увидел её в неверном свете огня, увидел как чужую и понял: она всё решила. И он всё решил.
Выбор был сделан.
Мишель, пьяный волнением и страхом, был на его стороне, всегда был рядом, даже если они не сходились в мелочах — или даже в крупном, в том, кого следует оставить в живых, чью кровь пролить можно, а чью — недопустимо. Только позже, уже после ареста, он понял наконец, что Мишель в те безумные дни восстания следовал за ним как во сне, отвечал вяло, двигался робко. Он всё время был слишком занят, думал о том, где они смогут встретиться с дружественными полками, как отсечь тех, в чьей верности он не уверен, куда идти, где найти для солдат кров, а для лошадей — фураж. Мишель почти всё время молчал, и когда они оставались наедине, только смотрел на него чёрными бездонными глазами, тянул к нему руки, но никогда не касался.
Жестокие слова Анны преследовали его, чёрные глаза Мишеля следили за ним неотступно. Рядом был Ипполит, был Матюша, были друзья и соратники; но по ночам он оставался наедине с ними двумя — с Анной, которая в сердцах говорила ему, что его здесь нет, и со странно неподвижным Мишелем. Это тебя здесь нет, повторял он в полудрёме, ты не знаешь, что здесь такое, ты никогда не знала меня; но тот, кто знал его, кто составлял с ним, по меткой насмешке Пауля, почти одного человека, в этих снах только безмолвно глядел на него, и с его губ не срывалось ни слова — ни осуждения, ни поддержки.
Только много позднее, когда им удалось в последний раз поговорить обо всём наедине, не видя лиц друг друга и лишь вслушиваясь в знакомый голос, Мишель рассказал, что с ним было в те дни, когда полк кружил по малороссийским деревням, тщась найти путь к свободе и правде. И он понял, и в последнюю ночь ни живой ещё Мишель, ни мёртвый Ипполит не преследовали его. Анна оставила его мысли давным-давно: когда не явилась ни на одно свидание и ни одним словом не поддержала его.
В утро казни он мог смотреть только на Мишеля. Он должен был держаться ради него, показать ему, что бояться тут нечего. Ему хотелось передать Мишелю ту могучую силу, которая помогала ему не страшиться смерти, и он всё время касался его руки, целовал его волосы, прижимал к себе и шептал: мы увидимся непременно.
Анна была там, на мосту, среди зевак; он вдруг понял это, хотя никак не мог увидеть её с кронверка. Но Мишель был здесь, Мишель был рядом с ним, смотрел на него теми же чёрными глазами; и в свете утреннего солнца стало видно, что они совсем не чёрные, нет — золотисто-карие.