Work Text:
Когда Казутора — весь такой взбалмошный, яркий, неспокойный, как озорной огонек спички, касается запястья Чифую, тот замирает. Чувствует приятное покалывание еще до того, как оно и правда появляется, — нутром, шестым чувством, третьим глазом во лбу. Всем своим телом чувствует.
Ключик, небольшой, аккуратный, словно выведенный хорошо заточенным карандашом, загорается. Так же, как однажды загорелся под пальцами Баджи.
— Хм, надо же, — только и говорит на это Казутора, в лице не меняясь, и даже бровью не ведя — подумаешь, родственная душа какая-то. Его, чудака по природе и сути своей, таким не удивить.
Не купит его никакая родственная душа, не подольет масла в огонь — тот и так вовсю полыхает, до неба вздымается губительным пламенем. Прыгай, если осмелишься.
Чифую не осмеливается даже вздохнуть, взгляд поднять, руку отдернуть; какие уж тут прыжки, сгоришь заживо и не найдут потом пропажу.
Казуторе же, кажется, вообще плевать — ведет своим холодным пальцем по контуру светящегося ключа уже трижды, будто неспешно изучает, старается запомнить очертания рисунка, который и пятилетка выучил бы и воссоздал с первого раза. А Казуторе все мало.
Ведет в четвертый раз — и наконец поднимает взгляд. Глаза у него огромные, а в них чертенят — уйма. Своя личная армия — никто не страшен, ни хулиганы уличные, ни бандиты, ни какие-то там родственные души. Казутора и его чертенята победят всех и глазом не моргнут.
Казутора и его чертенята это место трагедии вселенских масштабов. Хочешь взгляд от неё оторвать — будь добр взамен все свои силы оставить; Чифую это на себе чувствует. Ему после такого отрывания выходной нужен. Отпуск. Годовое лечение в санатории.
В районе шее у Казуторы чуть поспокойнее — только бьющаяся венка под кожей и один большой тигр. Чифую к нему тянет, как магнитом, словно это не тигр, а кролик, а Казутора это его кроличья нора; прикоснуться хочется — страх. Тигр этот огромный, несуразный, такой, что из космоса видно. Как и глаза эти огромные, и чертенят в них — Казутора это одна большая сигнальная станция, которая помехи на курсе создает, да с пути намеченного сбивает.
Вот и Чифую сбила ненароком.
Конкретно так увела с курса.
Чифую вырывает руку из не очень-то и сильной хватки, открывая и закрывая рот, как дворовой сумасшедший, а затем, так и не произнося ни слова, разворачивается и идет прочь.
***
Чифую увидел татуировку Баджи — абсолютно нелепый олдскульный кинжал на предплечье, только розочек не хватает однотонно-красных да надписи каким-нибудь чересчур прямым шрифтом с разводами — спустя четыре месяца после знакомства.
Коснулся через шесть.
Привык через год.
Сам Баджи в природу родственных душ верил не особо, не уважал её, всегда повторяя, что ерунда это все, причуды какие-то да блажь — свои люди находятся всегда и без светящихся чернил под кожей.
Баджи так говорил — а сам трогал вытатуированный на запястье ключ Чифую по сто раз на день, при любом удобном поводе, случае, причине. Трогал пальцами, касался губами, терся щекой, как кот. Того и гляди возьмет Чифую за руку, поднимет её над их головами и пойдет всем показывать. Смотрите, мол, как мне повезло, какой у меня человек нашелся.
Это моя, личная, особенная удача Баджи Кейске, а родственные души это, конечно же, ерунда. Причуды. Блажь.
Чифую увидел татуировку Казуторы в первый же день знакомства.
В этот же день спустя пару часов Казутора схватил его за запястье.
На следующий день утром Чифую стоит на пороге спальни Баджи, часто моргая, будто силясь не заплакать от того, что в висках мысли бьют самым настоящим балаганом. Ну не бывает же так, не бывает, правда ведь? Родственная душа, она на то и родственная душа, чтобы быть одной-единственной, ведь так?
Ведь так?
Чифую почти уверен — про такое не пишут в книжках. Может быть в манге пишут, но он не встречал.
Чифую готов перечитать всю мангу мира, лишь бы узнать; чтобы отлегли от сердца чужие касания.
— Баджи, я… — теряется он, глядя на лохматую, еще растрепанную после сна макушку, все слова забывает, будто кто-то их у него из карманов вытащил, своровал нагло и бесстыдно. — Казутора, он… Он…
И Баджи — еще сонный, помятый, несвойственно мягкий, кажется, все понимает.
«Казутора, он…».
Да, Казутора, он…
Он-то у Чифую слова и своровал, небось. Одной рукой ключик гладил, а второй по карманам шарился, негодник.
Чифую бы его за такое в тюрьму посадил, да жалко — и без того только вышел. Баджи ему про этого Казутору рассказывал много — как с ним весело, шумно, красочно. Как он его научил пиво открывать зажигалкой, как они воды однажды наглотались в озере с химикатами, как от полиции удирали раз десять за одно лето на своих двоих. Жаль про чертенят в глазах не рассказал — наверное потому, что у Баджи они тоже есть. Не такие, как у Казуторы, а свои, особенные, хотя суть такая же.
Может это от химикатов в озере том треклятом, думает Чифую.
Может там на дне портал в ад был, а эти два дурака взяли и захватили с собой сбежавших жителей.
А ты теперь, Чифую, разбирайся. Вылавливай.
Если так посудить, то с этими двумя он и сам в ад попал, ни в каком озере тонуть не нужно. Только в чужих глазах.
— Тебе понравится Казутора, он классный, с ним весело, — улыбается Баджи и рукой ерошит волосы Чифую, присевшего на край кровати.
— Весело от копов линять? — Чифую тоже пытается ответить улыбкой, хоть и через силу. У Баджи все так просто, как дважды два четыре, и плевать при этом, что в их случае вся арифметика с позором рухнула и получилось пять.
А точнее три.
А еще точнее хрен его знает сколько, думает Чифую. Может у классного Казуторы есть еще кто-нибудь такой же классный на примете. Может у них целая толпа родственных душ, хоть свою группировку отдельную создавай.
Может это сбой в божественной системе — завтра Казутора снова коснется его запястья и ключ останется все такой же скучной черной краской.
Может не существует никаких заданностей и ничего в этом мире не предопределено по-настоящему; истинно настоящим остается только выбор, капризный, гибкий и не всегда правильный.
Чифую уже ни в чем не уверен, кроме того, что хочет забрать у Баджи покрывало, в которое тот все еще кутался от утренней прохлады, и провести под ним целый день.
***
Казутора сидит на сваленных в небольшую кучу покрышках, слегка облокотившись назад на локтях и довольно жмурится, прикрыв глаза от яркого солнечного света. С таким удовольствием на солнце греются только коты, старики и Казутора.
Казутора классный, с Казуторой весело, говорит Баджи, а затем этот самый Казутора выбирает местом для встречи какую-то заброшенную автомобильную свалку, где в радиусе километра ни души. Даже не знаешь, чего из-за угла ждать в таком месте — крысу уличную или маньяка-убийцу. Хотя по оскалу классного и веселого Казуторы кажется, что маньяк-убийца и так здесь.
Баджи как ни в чем ни бывало подлетает к нему и запрыгивает рядом на покрышки с поразительной грацией. У Баджи все так просто, думает Чифую, никаких мыслей о маньяках-убийцах, никакой арифметики в голове, никакой ловли чертенят на досуге. Зачем ловить, если можно договориться, верно?
От Казуторы в глазах рябит — наверное это и значит «красочно».
Казутора, наверное, все делает красочно — живет, дерется, лажает.
Смотрит на Чифую в ожидании, когда тот подойдет ближе своими осторожными шагами, как к хищному зверю. Как к присяжным в суде.
С такими присяжными немудрено маньяков-убийц по углам бояться.
— Давайте вместе, — Чифую собирает для этих слов всю свою доблесть, подходя близко, но не уязвимо впритык. Все-таки читать всю мангу в мире — процесс долгий и затратный, уж лучше проверить на практике, раз она во всей своей готовности и красе сидит под рукой на грязных покрышках, да еще и в количестве две штуки.
— Чур меня первого! — восклицает Казутора сразу же, распахивая свои и без того огромные глаза еще шире — того и гляди убегут чертенята к своей чертовой матери.
Баджи ему в ответ просто кивает — Казутора, наверное, и у него слова успел украсть, паршивец, когда успел только.
Баджи кивает — и они вдвоем касаются тигра на чужой шее; тот тут же вспыхивает яркими светящимися завитками. Чифую не знает, от чьего именно касания, ведь они с Баджи не разминулись ни на секунду, но чувствует, что если кто-то из них уберет руку, ничего не поменяется.
Отпускают ладони они тоже одновременно, не сговариваясь, и тигр тут же потухает, словно с севшими батарейками. Баджи тем временем наспех закатывает рукав и тянет к ним открытую руку — давайте, мол, трогайте.
Тоже мне, скептик хренов, думает Чифую. Вон как улыбается в нетерпении, и глаза уже горят, ярче всяких татуировок.
Чифую с Казуторой поднимают друг на друга взгляд и одновременно пожимают плечами, будто активируя какой-то режим синхронной работы, а затем касаются татуировки Баджи — Казутора за рукоятку кинжала, а Чифую за лезвие. Загорается она ярко, почти режет глаза, будто кинжал этот сунули в огонь — через десять секунд будут им рану прижигать.
И плевать, что раны никакой через десять секунд нет — есть только Чифую. Даже вопросы его и сомнения теперь дробь, которую некуда больше упрощать, как бы ты эту чертову арифметику не крутил.
Как бы ты от судьбы вопросами не отбивался.
Баджи и Казутора касаются вытянутого им навстречу запястья одними пальцами, ждут от целой секунды всего одну не упрощенную дробь, а затем хватают его за руку и тянут к себе на покрышки, чтобы Чифую, сбитый с курса, сделал круг и оказался наконец в конечной точке.
На своём законном месте.