Work Text:
В звуках плещущейся на кухне воды и шуршащих листков тетради, раньше изрядно подбешивавших, теперь есть что-то умиротворяющее. Пусть шумит и шуршит сколько хочет, пусть снова таскается по пятам со своим блокнотом как прилипший. Пусть даже постоянно недовольно бубнит и разносит в щепки половину улицы в своих детских разборках с Соником (тоже не меньшей занозой в заднице, конечно). Зато живой. В своём странном киборгском смысле живой, привычно деловой и назойливый. Мельтешит где-то на периферии зрения, наполняя жизнь чем-то неосязаемым, но, как оказалось, чрезвычайно важным.
В какой-то момент звуки на кухне стихли — посуда вымыта, высушена и убрана в шкаф, остатки продуктов упакованы в вакуумные лотки и разложены по полкам в соответствии с какой-то там системой хранения, наблюдения и некие по мнению Геноса крайне важные изречения записаны. Чистое бельё он забрал из прачечной ещё с утра.
Сайтама ещё некоторое время продолжал играть в одолженную Кингом ПСП, отчаянно пытаясь побить его рекорд. Безуспешно, конечно же, потому что этот засранец совершенно точно читерит. Нельзя, играя честно, набрать столько очков! Так не бывает!
В конце концов, когда всякое человеческое терпение иссякло, а нарисованный монстр какого-то хрена так и остался непобеждённым, Сайтама раздражённо запихнул игрушку на полку и прислушался.
В квартире тихо. Может даже, слишком тихо для вечно невыносимо деятельного Геноса.
Беспокойством это назвать сложно. Но ощущение его реактора в руке — тяжёлого и пугающе холодного, до сих пор слишком свежо. Всё ещё хочется видеть его своими глазами, чтобы точно убедиться, что с ним всё нормально, и он буднично крутится на кухне в своём розовом фартуке, а не валяется где-то грудой безжизненного металлолома.
Генос сидел за столом, сложив руки на коленях, и о чём-то то ли думал, то ли... что он вообще может делать с таким отрешённым выражением лица?
— Генос?
Взгляд его тут же обрёл осмысленность, поза стала более расслабленной. Ага, значит, анализировал что-то, ничего сверхъестественного.
— Учитель?
Вообще-то, это тоже уже надоело и стало совершенно неуместно, и надо бы его отваживать от этого дурацкого обращения, но Сайтама так и не смог придумать как. Да, может, и ладно. Это тоже часть белого шума, которая стала вызвать какое-то очень тёплое чувство.
Генос продолжал сверлить вопросительным взглядом, и Сайтама вздохнул.
— Ничего. Просто хотел узнать, чем ты занят. Идём спать. Поздно уже, а завтра нужно успеть в супермаркет до того, как раскупят всю вырезку по акции.
Генос серьёзно кивнул.
— Принято! Я установлю будильник на шесть-тридцать.
Его беспрекословная исполнительность снова начинает раздражать, и это, наверно, хороший знак.
Генос всё ещё стесняется ложиться рядом, хотя остальное его никогда не смущало — ни преследовать как маньяк, ни задавать самые разные, иногда и непристойные вопросы, ни назойливо предлагать свою помощь буквально во всех сферах жизнедеятельности (иногда, впрочем, это было неплохо). Прежде чем наконец-то устроиться на футоне, на самом краешке, он ещё с минуту мялся, глядя сверху вниз и дожидаясь, пока Сайтама уляжется достаточно комфортно. Только убедившись, что предложение точно — как и вчера, и позавчера, и три недели назад, и в тот первый раз, когда он пришёл сюда после бесконечно долгих недель в лаборатории доктора Кусено, — он стянул толстовку и джинсы, во всём великолепии демонстрируя новую улучшенную, усиленную броню, лёг на спину и закрыл глаза.
Трогать гладкие металлические пластины на его груди, защищающие реактор, сейчас наверняка приятно горячий, тоже вошло в привычку. Что-то вроде ежевечернего ритуала, как почистить зубы и сказать "спокойной ночи". Как и прижимать его поперёк груди к себе во сне, чтобы точно знать, что он никуда не денется, и делать вид, что не обратил внимания на его порозовевшие щёки. В конце концов, сам Сайтама успел выучить один важный урок: самое дорогое лучше всегда держать при себе.