Chapter Text
Однажды подполковнику Рою Мустангу приснилось, что он возглавлял атаку на Централ. Во сне были какие-то диверсанты, проникшие в высшие структуры власти, много погонь, Хоукай с психоделически огромной винтовкой и пышные мускулы Армстронга. Очень смешной был сон. Один из тех, которые нудны и муторны, долго мучают сновидца, заставляя его раз за разом во сне думать, якобы он не спит, и в конце концов проснуться за час до рассвета и сесть на кровати с лицом, выражающим абсолютное недоумение. Обычно такие сны предвещают на следующий день простуду с лихорадкой и временное воспаление ума, но подполковник Мустанг был не таков: температура его никогда не брала.
Однако он проснулся рано. До рассвета успел позавтракать холодным вчерашним бутербродом. Подполковник вымылся и тщательно побрился, а перед тем, как спуститься вниз за утренней газетой, долго рассматривал себя в зеркало. В открытое окно на лестничной площадке тянуло сухим ветром. Стояла середина лета 1910 года. Из почтового ящика торчали свернутая трубкой газета и какое-то письмо.
Отправителями значились некие Э. и А. Элрики. Адрес их был Мустангу незнаком, хотя с некоторым мыслительным усилием название деревни Ризенбург в Восточном округе всплыло в голове: всплыло само по себе, без привязки к именам и событиям. Ошибки быть не могло: письмо было адресовано Мустангу. Рою Мустангу, без указания звания.
Обычно Мустанг не вскрывал письма от неизвестных. Точнее, он забрасывал их в дальний угол комнаты, где они должны были терпеливо дожидаться прочтения, и навеки забывал. Если бы он забыл и про это письмо, жизнь его, может быть, сложилась иначе. Но он зевнул, сунул газету под мышку, вскрыл конверт ногтем мизинца и сразу прочитал письмо. Оно было короткое.
«Рой Мустанг!
Нас зовут Эдвард и Альфонс. Мы сыновья Ван Хоэнхайма, которого вы когда-то знали. Мы нашли ваш адрес на пакете из-под бандероли: в 1902 году вы отправили Хоэнхайму «Алхимию органики», на которой стоит штамп книжного магазина в Централе. Это отличная и очень полезная книга. Мы сейчас ее перечитываем.
Хоэнхайм оставил нас с мамой, когда мы были маленькими. Если вы знаете, как связаться с ним, сообщите, пожалуйста, нам. Мы хотим сообщить ему, что мама умерла.
Э & A»
Почерк был торопливый и с большим наклоном, но разборчивый. Почерки в письме и на конверте — разные. Легко было представить, что братья целую ночь сидели и пачками писали письма по всем найденным ими адресам. Рой Мустанг потер висок. Он не сразу вспомнил, кто такой Хоэнхайм. Да, был такой. Странный человек. Не то чтоб нелюдимый, но себе на уме. Мустанг в молодости неблизко знал его, и Хоэнхайм всегда казался ему скорее библиофилом, чем алхимиком. Он заводил полезные знакомства среди государственных алхимиков, чтобы добраться до редких книг.
Так значит, у него жена, которую он бросил. И двое сыновей, которые теперь сироты. «Мы хотим сообщить ему, что мама умерла». В конце — выжидающая точка. Что ты будешь с этим делать, Хоэнхайм?
Мустанг перечитал письмо, и оно ему не понравилось. В нем было слишком много подтекста. На своем опыте подполковник знал, что ни один мальчик, потерявший мать, не будет тосковать по отцу, которого последний раз видел десять лет назад. Они, эти мальчики, очень обидчивые. В письме братья не называют отца отцом. Вряд ли этих двоих ведет желание пробудить в Хоэнхайме нежные родительские чувства. Им что-то нужно от него. Деньги на жизнь? У Хоэнхайма никогда не водилось денег.
«Отличная, очень полезная книга». Мустанг думал, что хуже всего — когда подростки читают книжки с эротическими картинками. Нет, хуже всего — когда подростки читают «Алхимию органики». Это не учебник, это высокоуровневый трактат. Чтобы с ним разобраться, нужен немалый навык…
Или просто блефуют? Подростки же. Шут их разберет.
«Мы хотим сообщить, что мама умерла…». Мустанг не имел ни малейшего представления, как связаться с Хоэнхаймом, и думал сейчас совсем не о том. Умерла она, умерла. Алхимия органики. Хоэнхайм утверждал, что занимался органикой. Точнее, алхимией жизни…
Мустанг мысленно обозвал себя параноиком, но все же дело требовало проверки. Государственная служба вырабатывает нюх на такие вещи: инстинктивное, фантастическое чутье.
Если есть на свете сила, которая вечно хочет блага и вечно совершает зло, думал Рой Мустанг, то это они — провинциальные алхимики-самоучки. Купившие учебник по основам алхимии на барахолке или нашедшие на свалке. Совсем юные и с шилом в заднице или, наоборот, старые пердуны и перечницы. Они все такие. Сначала они думают, что могут изменить мир к лучшему, а заканчивается все рано или поздно трагедией, которую приходится разгребать нормальным людям. Не в первый раз, не в последний.
Мустанг сложил письмо с конвертом вдвое и положил в нагрудный карман. С этого все и началось.
У него еще были шансы выпутаться из этой истории; шансы повышались обещаниями омерзительной погоды на юго-востоке и природной ленью подполковника. Но когда Мустанг поднялся к себе, то первым делом взял трубку телефона и позвонил на вокзал, чтобы забронировать билет в Восточный город. Впрочем, в этом не было особой нужды: поезда на восток ходили полупустые.
— Как пишется «экслибрис»?
— Просто выкинь это, — Эд сидел на полу посередине комнаты, а вокруг него лежало сорок два письма, пахнущих свежими чернилами. — А что это вообще такое?
— Такая штука…
— Выкинь.
Ал вздохнул, взял в зубы железное перо, с которого на пол капало, и принялся методично рвать черновик на части.
Письма мало отличались друг от друга — только в той части, где объяснялось, откуда братья взяли адрес. Все письма составлял Ал: ему была торжественно вручена, точнее, на него свалена эта почетная обязанность. Эд больше переписывал. Ал раскладывал по конвертам.
— А может, ну его? — мечтательно заговорил Эдвард, пытаясь не смотреть в ту сторону, где лежали еще несколько адресов. В желудке слегка урчало. Торжественно, как главное блюдо банкета, на подносе посередине комнаты возлежала единственная стылая сосиска.
Письма были скорее формальностью. Этакой запасной картой. Эд не ждал, что кто-нибудь из загадочных отцовых друзей по переписке возьмет и вытащит из-под полы Хоэнхайма. Даже более того, если бы Хоэнхайм действительно появился на пороге, Эд серьезно и неделикатно погнал бы его пинками до самой станции. Письма были идеей Ала. Эд согласился, потому что все равно интересно пообщаться с настоящими алхимиками. Даже если окажется, что это алхимики ненастоящие.
Ал облизнулся на сосиску. Но промолчал. Единственная керосиновая лампа коптила. Писать приходилось, подобравшись к самой лампе и растянувшись перед ней на полу. Эд отгонял дымок листом бумаги. Денег оставалось, за вычетом того, что уйдет на почту, двадцать марок. Это литр керосина, или, если считать в сосисках, то пять штук. Нечетное количество. Должно быть, одновременно подумали оба брата, в аду есть особое место для того, кто постановил, что в доме по велению злого рока всегда нечетное число сосисок.
Если бы бабушка Пинако узнала об этом, она бы высекла обоих хворостиной, повесила за шкирки на бельевую веревку и насильно впихнула в каждого по три котлеты. Но бабушки Пинако не было рядом. Она спокойно спала дома, зная, что где-то в ночи (это значит, к рассвету) братья вернутся. Ну что такого — мальчики любят читать. Пусть лучше бегают исследовать отцовскую библиотеку, чем весь день мутузят друг друга кулаками, как это делают другие мальчишки.
Ал улегся на бок и подпер голову рукой:
— Знаешь, когда сидишь с этими бумажками, можно представить, что ты полководец над картой… нет, лучше. Благородный разбойник, который рассматривает план дороги, чтобы спланировать нападение на злого богатого дворянина. Он живет в хижине глубоко в лесу, у него идеальный слух и он умеет подражать крикам птиц. И вот утром он возьмет свой лук, возьмет с собой самого верного друга и пойдет нести добро…
Эд живо вообразил. Получалось неплохо. Сказать по правде, последние дни его не покидало ощущение, будто грядет нечто Особенное, будто план — нет, План — увенчается не просто успехом, но всем, чем Планы обычно Увенчиваются. И вот он, Эдвард Элрик, наконец делает последний шаг на пути к Плану, берет с собой карту леса, верный лук и еще какого-нибудь друга… Какого? Эд, конечно, знал, каким должен быть друг, с которым не стыдно пойти Осуществлять План. Отважный, чертовски умный, сильный и беззаветно преданный; может быть, он даже собака. Однако выбирать особенно не приходилось: точнее, из вариантов был только Ал. Ну что ж, это уже лучше, чем ничего.
— Да, — задумчиво сказал Эдвард, — мне нужен лук. И друг.
— А я? — вскинулся Ал.
— Ты мне не друг. Ты мой брат, а это другое, — пояснил Эд.
Ал закусил губу. Где-то здесь ему померещился недостаток логики.
— Эд, а кто тогда такой — друг?
— Ну, друзья всегда помогают друг другу, — пожал плечами Эдвард, размахивая бумажным листом вокруг лампы. — Они даже жизнь друг за друга готовы отдать.
— Вот я бы ради тебя пожертвовал жизнью. А ты для меня?
Эд задумался:
— А что я бы за это получил?
— Ну, меня, — терпеливо объяснил Ал.
— Я над этим подумаю.
Ал молча принялся рассовывать письма в конверты с удвоенным усердием. Эд ревниво проследил за направлением его взгляда:
— Вот ты говоришь, что пожертвовал бы ради меня жизнью… а сосиской?
— Ну уж нет! — Ал вспыхнул. Эд проворчал что-то вроде «не больно-то и хотелось» и принялся рассекать сосиску напополам, точнее, разрывать ребром ладони, потому что все ножи были заброшены куда-то в шкаф или за кровать давным-давно, один за другим, в медленной волне постепенного покидания своих положенных мест, по времени где-то между исчезновением ложек и торжественным исходом кастрюль.
Когда подполковник Рой Мустанг сошел с поезда, погода уже испортилась. Сумеречное, мрачное небо налилось тучами, как наливается соком перезрелая слива, и начинал накрапывать дождь. Подполковник открыл зонт. За его спиной поезд уже отходил. Пустые вагоны вылупились напоследок окнами — и замелькали в едином вихре. К утру, останавливаясь на каждом полустанке, поезд доползет до границы. Подполковник осмотрелся и понял, что он был единственным пассажиром, кто здесь вышел. Вообще единственным.
Капли дождя отбивались о кладку перрона. Темно было — хоть глаз выколи, только единственный электрический фонарь над выходом с перрона, качаясь на ветру, лениво бросал желтый круг света. Итак, Ризенбург. В справочнике написано, что городок. Должно быть, название кого-то когда-то обмануло. На деле — упадочная, забытая деревня, распластавшаяся по низким подтопленным берегам реки Ризен. Поля, поля, огороды и ни одной улицы. От Восточного города пришлось добираться с двумя пересадками. Кто бы знал, что занесет в такие дебри.
Мустанг зашел под крышу, стукнувшись верхушкой зонта о дверной косяк. Вокзалом это нельзя было назвать: скорее будка, обнимавшая расшатанные незапертые ворота. В углу этой будки сидел единственный человек и читал детектив. То ли это был охранник, то ли билетер; Мустанг предположил, что человек занимается всеми этими делами одновременно, и сказал:
— Мне обратный билет до города. На ближайший.
— Обратный билет? — человек поднял голову от романа. Окинул Мустанга внимательным, подозрительным взглядом. Мустанг в ответ уставился на него. Человек проморгался и почесал лысеющую макушку. — Да, есть обратный билет на следующее утро…
Мустангу сделалось тошно. Он не любил глухие провинции. В первую очередь — из-за людей. Они настолько никуда не торопятся, как будто у них в запасе тысяча лет. Мустанг им слегка завидовал.
Он протянул купюру. Билетер долго искал в кассе сдачу, сохраняя при этом слегка потерянный вид, как будто искал в ящичках свою ушедшую молодость, и наконец выложил перед Мустангом четыре монетки.
— Э-э-э? — вежливо спросил подполковник. Билетер посмотрел на него без удивления, без недовольства, с безграничным терпением. Пришлось спросить: — Так сколько стоит билет?
— Сорок восемь марок до города, — мирно сказал билетер, — и сорок восемь марок обратно.
— Да нет же! — нахмурился Мустанг. — Я хочу один билет, только до города. Я сказал «обратный», потому что я оттуда только что приехал!
— Какая жалость, — билетер принялся меланхолично выскребать из кассы монеты. — Я думал, вам у нас понравилось, — и нельзя было понять, говорит ли он серьезно или шутит. Мустанг потер лоб. Пауза затягивалась. Он на всякий случай спросил:
— А что, у вас тут в Ризенбурге что-нибудь происходит?
— Происходит? — билетер поднял удивленные прозрачные глаза. — А что-то должно происходить, сэр?
Значит, не опоздал, подумал Мустанг. Если бы в деревне на днях пропали без вести двое подростков, об этом бы судачил каждый встречный. Он на секунду задумался, не стоит ли спросить про братьев Элриков, но не стал. Ему не хотелось, чтобы билетер рассказал каждому пассажиру, что вот-де приезжал из города военный, задавал странные вопросы про таких-то и таких-то, интересно, что ему понадобилось. Мустанг не любил провинциалов в том числе потому, что провинциалы не любили городских.
Поэтому он молча сгреб в карман свою сдачу.
— А вы офицер, сэр? — спросил билетер. Мустанг кашлянул:
— Да, — он мог бы пошутить, что офицерскую форму напялил для маскировки, но не знал, понимает ли билетер шутки. Больше билетер ничего не спросил. За время их разговора почерневшее небо стремительно развернуло ливневые войска и атаковало землю с удвоенной силой. Шумело, будто во время шторма. Мустанг вздохнул, встряхнул открытый зонт и шагнул в эту бурю.
До деревни было недалеко, но в такую погоду можно было брести вечность. Тропа, засыпанная камнем, петляла по холму, но как бы она ни поворачивала, ветер неизменно набрасывался со спины. Зонт выдувало и выворачивало, потому Мустанг решил, что от него больше возни, чем пользы; он закрыл зонт, надвинул пониже капюшон плаща и в первые пять минут промок до нитки. Земля хлюпала под ногами, а камешки, только благодаря которым можно было не утонуть в грязи по пояс, сделались скользкими и грозили падением. В довесок, будто одной беды было мало, первая молния мелькнула над холмами, и почти сразу за ней последовал громовой раскат.
Но спасение от всего этого могло ждать Мустанга только впереди, и некоторое время он утешал себя, представляя, как постучится в первый же дом, и тамошние жители, слегка испуганные и оторопевшие, но никогда не откажущие гостю, пустят его обсохнуть, и там-то подполковник спросит про этих братьев… Сверкнула вторая молния, осветив деревню, и Мустанг увидел, что окруженные огородами дома разбросаны внизу, под холмом, так широко, как хватает взгляда, и что от одного дома до другого в такую погоду будешь ползти едва не полчаса, и он совсем скис. Не успел он пройти полпути, а в его сапогах, облепленных грязью и травой, уже хлюпало. Перчатки с алхимическим кругом отсырели в первую же минуту, и как бы Мустанг их ни выжимал, активировать круг и зажечь огонь никак не удавалось, поэтому он шел почти вслепую и проклинал на чем свет стоит провинцию, Хоэнхайма и сыновей Хоэнхайма. Снова сверкнула молния, гром пронесся в отдалении. Над деревней зажегся странный свет.
Мустанг, как бы он ни был привычен к такого рода вещам, вздрогнул. Синее свечение. Нет, это не молния ударила, это не пожар. Он сошел с тропы и, утопая в грязи по щиколотку, бегом бросился напрямик на свет. Там холм резко уходил вниз, открывая взгляду двухэтажный дом на окраине. Первый этаж был объят мертвенным светом, проникавшим сквозь стены.
Мустанг остановился. Его сапоги медленно погружались в грязь. Спешить было нечего — он опоздал. Прерывать трансмутацию уже поздно. Мустанг стоял и смотрел, мысленно считая секунды. На десятой синее свечение начало неумолимо, зловеще менять окрас. Оно сделалось вначале фиолетовым, затем почти черным с красными всполохами; оно было плотное, казалось, осязаемое, как будто из всех щелей вырывался клубами мутный дым. Затем все исчезло, и сделалось совсем темно, только молния еще раз осветила контуры дома.
Мустанг сунул руки в карманы. Кто вымок как собака, тот сильнее вымокнуть не может. Было досадно. Даже не потому, что опоздал, а потому, что не хватило пяти минут. Он не стал спускаться, зная, что спасать уже некого. Он не был любопытен. Вдобавок, ему не хотелось, чтобы жители Ризенбурга застали государственного алхимика над залитым кровью кругом преобразования и развороченными телами мальчишек. Суд Линча короток и суров, а жечь деревни вредно для государства. Объясниться не дадут, да и что тут объяснять — «это они сами»?
Надо было найти, что поесть и где переночевать, вот что надо было сделать. Ни в одном доме не зажглись огни. Должно быть, все ставни были так плотно закрыты в грозу, что никто не заметил алхимического света.
Подполковник на всякий случай еще раз пощелкал пальцами. Бесполезно. На краешке неба тучи расступились, обнажив острый серп луны. В этом свете подполковник неожиданно увидел какое-то движение. Дверь дома распахнулись, и наружу выскочила непропорционально большая, угловатая черная фигура и трусцой побежала по дороге. Рука Мустанга дернулась к пистолету на поясе. Фигура странно держала руки, как будто прижимала к себе что-то небольшое. Какой-то сверток.
Мустанг еще не мог точно сказать, что именно произошло, но дела, очевидно, обстояли куда интереснее, чем он предполагал. Он постоял немного на холме, мысленно сделал отметку, в какой дом вбежала странная фигура, и быстро направился вниз по размокшей тропе. Проверять.
В штабе подполковника Мустанга работа шла полным ходом. Лейтенант Жан Хавок стоял на подоконнике, распластавшись по стеклу на манер морской звезды, и с остервенением мыл окно. Двое рядовых передвигали мебель под чутким руководством прапорщика Фармана. Лейтенант Хоукай сидела на табурете за пустым столом и читала газету, точнее, смотрела в одну точку где-то в верхнем углу. На единственном нетронутом столе — рабочем столе Мустанга — громоздились папки с документами и телефон с поржавевшей трубкой, укрытые мягким слоем пыли. В углу один сержант пытался всунуть отчеты за прошлый квартал в шкаф, так разбухший от бумаг, что казалось, он вот-вот разлетится на кусочки. Все эти люди, кроме разве что рядовых, ненавидели штабную жизнь. Они бы с куда большим удовольствием ушли охранять границу с Драхмой. Однако если любишь карьеру…
На пороге появился Мустанг, выглядевший неоправданно радостно. Хавок уронил тряпку в ведро и принялся тихо чертыхаться. Мустанг окинул взглядом пространство. Ему не нравилось происходящее. Ему не нравилось, что штабные занимаются не тем, чем, по его мнению, им следовало заниматься. Ему не нравилось, что спешно затеянный ремонт недвусмысленно намекает на скорую смену начальника этого кабинета. Но все эти мысли Мустанг проглотил и в ответ на общую суету просто иронически поднял бровь.
Он сел за стол. Хоукай дала ему свежую газету. Проходя мимо стола подполковника, она оставила на краю записку:
«КАК ПРОШЛО?»
Мустанг поморщился. Хоукай знала, куда и зачем он ездил. Она обернулась; взгляд ее был просящим. Мустанг взял новенькую авторучку и написал на обратной стороне записки лаконично:
«Опоздал»
И развернул бумажку к Хоукай. Та прочитала. Ее брови дрогнули. «Женщины», — подумал Мустанг. Он думал, на этом разговор окончен, но через полминуты на его стол легло:
«Сколько им было лет?»
Он ухмыльнулся и в ответ написал:
«Оба выжили», — свернул записку вчетверо и бросил на стол Хоукай. Подробности будут вечером. Хоукай посмотрела на подполковника почти зло. Она не любила интриги и недорассказанные истории.
За стойкой бара буфетчица подавала закуски и, наклоняясь, нечаянно показывала посетителям пышную грудь. У нее были невероятно блестящие глаза, как у кокаинщицы.
— Давай подробностей, — майор Маэс Хьюз подвинул Мустангу стакан виски. Мустанг автоматически выпил и только потом спохватился, что тем самым связал себя обещанием рассказать в подробностях. У Хьюза, конечно, такая работа — все знать про всех, но иногда в стремлении знать парадоксально много он превосходит сам себя.
— Да что там рассказывать, — лениво проговорил Мустанг. — Мальчишка. Идиот. Пытался воскресить мать. Потерял пару конечностей, но живой. Везучий, — про младшего брата Мустанг не стал рассказывать. От жизни Мустанг научился цинизму, однако в этой истории его все равно что-то неприятно дергало. Он был уверен, что Альфонс Элрик в своем новом теле долго не проживет. Может быть, уже умер. То есть, умер окончательно.
— Хм-м, — неразборчиво отозвался Хьюз. От его внимания не укрылось, что вначале Мустанг говорил про двух братьев. Майор, конечно, сделал вывод, что выжить старшему удалось за счет того, что страшная цена была разделена на двоих; но комментировать не стал. Вместо этого он тоже выпил виски. — И что было дальше?
— Я предложил ему сдавать экзамен на государственного алхимика, — ответил Мустанг. Хьюз кашлянул. — Это лучшее, что я мог сделать.
— Понимаю, — кивнул Хьюз. — Держать при себе…
— У старшего брата таланта на десятерых, — Мустанг потер лоб, — а мозги у обоих были на одного, и те вроде как у младшего, — здесь он едва не сдержался, чтобы не сказать про присоединение души, но решил не забивать Хьюзу башку. Тот и без того прилагал явные усилия, чтобы следить за теоретическими алхимическими выкладками Мустанга. — Такой талант нельзя продолбать. И да, ты прав. Держать поближе к цивилизации. Потому что алхимики-самоучки — это полное дерьмо под видом золота, вроде как философский камень наоборот. А тут, возможно, он возьмется за какое-нибудь дело. Не возьмется — вобьем молотком.
— Ты говорил, он еще совсем подросток?
— Лет пятнадцать самое большее, — сказал Мустанг. — Прибавь несколько месяцев на реабилитацию и привыкание к протезам. К этой весне он на экзамен не успеет. Значит, через полтора года. Ему будет уже семнадцать или около того. Там я скажу ему подождать до восемнадцати и отдам его на это время в обучение… кому-нибудь. Если покажет очень хорошие результаты, впрочем, можно и ходатайствовать, чтобы ему разрешили сдавать до совершеннолетия. Затем посмотрим, сколько раз он будет сдавать.
— Ясно, — промычал Хьюз. Он с тоской уставился в стакан виски. — А проблем у тебя не будет? Особенно если будешь ходатайствовать.
— Проблем?
— Человеческая трансмутация преследуется по закону. А ты вроде как этого мальчика покрываешь.
— Понимаешь ли, Маэс, — Мустанг расслабленно заулыбался. — Здесь мы вступаем на кривую дорожку алхимии. И юриспруденции. Современное законодательство как будто отражает средневековые предрассудки об использовании алхимии. В кодексе «Об алхимии» черным по белому сказано, что человеческая трансмутация запрещена, но ни в одном законе ты не найдешь указания на то, какое наказание за нее полагается. Вероятно, это связано с тем, что пережить попытку человеческой трансмутации — само по себе большая удача. Наказывать за нее — то же самое, что расстрелять за попытку самоубийства.
— То есть, если вдруг откроется, что некий государственный алхимик делал попытку воскресить человека…
— …то будет большая шумиха и, возможно, его выпрут с должности под благовидным предлогом. Но шансы этого мизерны, потому что человеческую трансмутацию, как правило, не переживают, — напомнил Мустанг. И вздохнул: — Знаешь, если бы я встретил теперь Хоэнхайма, я бы дал ему кулаком в табло. Если бы он остался с женой и детьми, может, он бы вырастил из сыновей людей, и, может, даже алхимиков…
— А если это твое юное дарование не согласится на государственную службу? — спросил Хьюз. Мустанг поднял стакан:
— Рано или поздно он согласится, если я только знаю людей. Так выпьем за то, чтобы в нашей жизни в момент полного отчаяния появлялся человек, готовый помочь и наставить на путь истинный! Такой, как я.
— За это, — Хьюз фыркнул и выпил. Мустанг посерьезнел:
— Ах, да, пока не забыл. Окажи мне услугу. Пошерсти все источники, поищи, найдешь ли какую-нибудь информацию по этим двоим. Эдвард и Альфонс Элрики. Запомнил?..
Мустанг рисовал на клочке бумаги алхимический круг. Не потому, что было нужно, а потому, что красиво выходило. Зазвонил телефон.
— Подполковник Мустанг слушает…
— О, Рой, как у тебя дела? У меня замечательно. Сижу, считаю часы до конца рабочего дня. Моя Грейсия приготовила сливовый пирог…
— Ближе к делу, — холодно произнес подполковник. Так холодно, что температура в кабинете упала, казалось, на несколько градусов. Хьюз посмеялся в трубку:
— Значит, поговорить не выйдет. Ты звучишь так, как будто занят. Такое вообще бывает?
— Сначала скажи, зачем звонишь.
— Мне только что принесли выписку из паспортных архивов района Ризенбург, что в Восточном округе, — в трубке зашуршало. — Вот, я держу ее в руках. Рой, ты говорил, что твоему юному дарованию пятнадцать?
— Ну? — напряженно проговорил Мустанг.
— Он родился в феврале 1899. Ему одиннадцать.
Мустанг вздохнул и потер лоб подушечками пальцев. В кабинете сделалось тихо. Все сотрудники штаба, как один, косились на подполковника, лицо которого непередаваемо поменяло выражение. Все как будто чего-то ждали. И то, чего они ждали, случилось; подполковник вяло произнес:
— Ну, я ошибся.
Лейтенант Хавок шумно уронил папку.
— Младшему брату десять, — бессердечно продолжал Хьюз на том конце провода. У него был такой самодовольно-иронический голос, что хотелось удушить. — Записи о смерти нет, если тебе интересно. Мать — Патрисия Элрик, родилась в 1878, умерла год назад. Болела туберкулезом, сгорела быстро. Не была замужем, дети у нее вне брака.
Мустанг промолчал. Змеиным взглядом он обвел кабинет. Только в лице Хоукай можно было найти хоть каплю сочувствия, остальные навострили уши, пытаясь услышать побольше разговора. К счастью для Мустанга, он так крепко прижимал трубку к уху, что слова Хьюза ни до кого не доносились.
— Пятнадцать, ты сказал. Пятнадцать, да, Рой?
— Да, я ошибся, повторяю это еще раз! — взревел Мустанг. — Я-не-разбираюсь-в-детях! Для-меня-они-все-одинаковые! И-выглядят-всегда-одинаково! И-мне-плевать-сколько-ему-лет! Я-его-даже-почти-не-видел!
Некоторые лица стали странно вытягиваться. Мустанг едва сдержался, чтобы не закричать «все вон отсюда!».
— Что ты будешь с этим делать? — ласково спросил Хьюз. Должно быть, он ожидал, что подполковник будет возмущаться, требовать перепроверить архивы. Мустанг, признающий поражение? Невероятно.
— Ничего, — мрачно сказал Мустанг. — Еще какая-нибудь информация?
— Никакой. Хоэнхайма тоже не удалось отследить. Учитывая, что у этой Патрисии двое внебрачных детей и они носят ее фамилию, мне теперь тоже хочется прописать ему в табло.
— Забудь про Хоэнхайма.
— Понятно. И все-таки я посмотрю на тебя, когда ты скажешь этому ребенку «Извини, когда я предложил тебе сдавать на алхимика, я думал, что тебе пятнадцать».
Мустанг молча проглотил подколку и закусил губу. Подколка была неприятная.
— Я разберусь с этим позже, — уклончиво сказал он. И положил трубку.
Я этого мальчика действительно почти не видел, сказал себе Мустанг. Так, одна голова на подушке. Перебинтованное тело укрыто одеялом. Таких мальчишек полно, разве что большинство чуть более… целые. Куда интереснее было посмотреть на грохочущую громадину, которая представилась Альфонсом Элриком. Стоит когда-нибудь рассказать про него Маэсу. Дело Элриков можно было бы записать в учебники по алхимии — в назидание потомкам — если бы только братьям не полагалось наказание за то, что они натворили.
Полагалось — что? Когда я стану фюрером, напряженно думал Мустанг, барабаня авторучкой по столу, то первым делом издам свод законов касательно алхимии. Должен же кто-то этим заняться. Разгрести все неточности и разъяснить странные формулировки. Потому что в рядах алхимиков, даже государственных, порой творится черт знает что.
А пока… да он, Мустанг, этого мальчика даже не рассмотрел! Мустанг не идиот, Мустанг не виноват. Но Хьюз будет подкалывать его долго.