Work Text:
Так странно, что за прошедшие десять тысяч лет, техника практически не изменилась. Быть может, кое-что стало более совершенным и удобным, но в целом, никакой разницы. Попавший из 31м человек, пожалуй, даже особой разницы в технологиях не заметит. Робаут Жиллиман знает это как никто другой, ибо сам попал в далекое будущее очень диковинным образом.
Но сейчас, технологический застой даже на руку примарху. Не пришлось искать переходники, специалистов, или архивы с чертежами. Инфокристалл, старый, хранимый в вакуумной упаковке в одном из самых секретных и защищенных сейфов Импрериума, подходит к его новому когитатору. Даже разъем один и тот же. И формат видеозаписи. Подключи и смотри.
И Жиллиман смотрит. Хотя смотреть и тяжело.
Там, на записи, отец оплакивает сына.
Эту запись, за прошедшие тысячелетия никто не смел включить. Печати, что опоясывали сейф, грозят любому дерзновенному, будь то рядовой архивариус, или один из Верховных Лордов Терры, смертной казнью. Это не просто секретно. Это – запредельная секретность. Лишь Император, либо один из верных Его сыновей, если такой вдруг вернется, имеют право просмотреть записанное. За прошедшие века и сейф и его содержимое было почти забыто и похоронено. Робаут так бы и не узнал о нем, если бы только один из младших архивистов, старик лет двухсот от роду, пропитанный чернилами и спорами библиотечных грибов, канцелярский червь, желающий выслужиться, не метнулся под ноги примарху и не рассказал о такой единице хранения.
И вот теперь, после двух дней препирательств и бумагомарания, вот он, кристалл. В закрытой комнате, без единой живой души, или вездесущих сервиторов, Робаут Жиллиман, Мстящий Сын, Главнокомандующий Империума, наконец, смотрит запись.
Снимает явно одна из находящихся под потолком камер безопасности мостика небольшого корабля. Робаут мог бы поднапрячься, и вспомнить и класс, и модель, и характеристики, едва взглянув на мостик, но сейчас это не важно.
Это вообще не важно.
Рогал Дорн, Преторианец Терры. Он выглядит чуть старше, чем помнит Робаут. На нем нет его привычного золочёного доспеха. Какой-то обычный мундир без знаков отличия, алый плащ Преторианца в пол… все это детали, едва ли заслуживающие внимания.
Дорн сидит прямо на полу, раскачиваясь всем телом вперед – назад, обняв лежащее на коленях тело.
Жиллиману даже не надо смотреть на окровавленный табард, или пробитый доспех, чтобы узнать тело в руках брата. Годы не пощадили Сигизмунда так, как едва коснулись его отца. Прежде светлые волосы стали серебристыми, а кожа усохла, заострив черты лица. Но так, он ещё больше похож на своего примарха.
Даже сейчас, через помехи записи, и призрачное сияние монитора, мертвое лицо, навсегда запечатленное камерой, сохраняет выражение несокрушимой решимости. Словно древний воин лишь на мгновение прикрыл глаза, прежде чем вновь ринуться в бой, с новыми силами. Отрицательная температура и работающая система дезинфекции сохранили тело. Даже запекшаяся кровь изо рта, которую кто-то пытался вытереть, но не стер до конца, не портит облик покойного воина.
Робаут замечает, как движутся губы Дорна на видео, после чего включает звук.
Пару мгновений он осмысливает то, что слышит. И почти сразу же жалеет об этом.
В тишине маленькой, темной комнаты, спрятанной в глубине Императорского Дворца, тихий, надтреснутый голос примарха Рогала Дорна, поет колыбельную.
Это не готик, и не один из его вариантов. Это старое наречие Инвита, на котором говорили только в клане Дорн. Сейчас этот язык уже исчез, стерт со страниц истории. Но Робаут, в свое время интересовавшийся культурами, в которых выросли его разбросанные по галактике братья, понимает почти каждое слово.
Это очень старая песня. Старинная, пришедшая из седой инвитской древности. У жителей Инвита всегда было много песен, на каждый случай, на каждое жизненное событие. Дорн, стойкий, самодовольный Дорн, никогда не пел, считая это неприемлемым для примарха занятием. Но сейчас, там, в далеком прошлом, он поет для своего любимого сына.
Волосы Робаута против воли становятся дыбом. Голос брата отзвучал тысячи лет назад, но сейчас, глядя на то, как примарх поет колыбельную мертвецу, ему становится жутко.
Дорн не хотел принимать Кодекс Астартес. Но он противился тому, чтобы раздробить легион? Или не хотел терять сына?
Робаут не знает ответа на этот вопрос. Да и не хочет.
Просто смотрит на то, как Рогал прощается с сыном. Неудивительно, что эта запись была так засекречена. В момент, когда это было снято. В момент, когда начался первый Черный Крестовый Поход, Рогал Дорн, последний из сыновей Императора, был символом несгибаемой воли и совершенства своего создателя. В тот момент, да и в любой после, никто не захотел бы видеть в примархе человека. И более того, убитого горем отца.
На записи, Дорн заканчивает петь. Какое-то время просто сидит, раскачиваясь, и удерживая в ладонях лицо сына. Затем, в какой-то момент, он, сгорбившись, прижимается лбом ко лбу с Сигизмундом. Робаут видит, что брат что-то тихо говорит. Но голос его слишком тих для простенькой камеры, и что было сказано примархом Имперских Кулаков Чемпиону Императора, навсегда останется тайной.
Дорн разгибается. В последний раз проводит рукой по лицу мертвого воина, стирая запекшуюся кровь. Встает, и бережно укладывает сына на импровизированный постамент. Накрывает Сигизмунда собственным алым плащом. И уходит, ни разу не оглянувшись.
Запись заканчивается.
Робаут знает, что брат не остался на похороны. К сожалению, история не сохранила, где и как было погребено тело Чемпиона Императора, первого и единственного, кто получил этот титул до вознесения Его на Золотом Троне. Неизвестно даже, было ли тело вообще погребено, или кремировано. Но какие бы почести не были оказаны Сигизмунду на Терре, Дорн их не увидел. Он отправился сражаться с вернувшейся угрозой Черного Легиона, чтобы уже никогда не вернуться обратно.
Жиллиман вынимает инфокристалл, и долго вертит в пальцах.
А затем, чуть напрягшись, растирает его в пыль. В ушах примарха, Мстящего Сына, до сих пор звучит голос брата, полный одиночества, горя, и горькой, бесконечной тоски.
Моменту, и свидетельству, когда Рогал Дорн, Преторианец Терры, сломался над телом любимого сына, стоило затеряться в веках.