Work Text:
В детстве Дилюку хватило пары дней, чтобы понять, что Кайя плохо спит. А вот после своего поистине невпечатляющего возвращения в Мондштадт ему понадобилось несколько месяцев чтобы осознать: эта бессонница перекочевала во взрослую жизнь.
Дилюк нечасто позволял вытащить себя за пределы Мондштадта, но путешественница и ее шумный летающий компаньон настояли. Помог длинный список засевших аккурат за горами ужасных чудовищ, которых просто необходимо было сразить. Находиться в обществе Кайи вне “Доли ангелов” Дилюк позволял себе ещё реже. В дикой местности за стенами города Кайя тоже становился чуточку диким, непредсказуемым. Здесь он больше походил на настоящего человека, скрытого за множеством улыбающихся масок — сосредоточенного, искусного бойца, в чьих жилах лёд заменял кровь.
В “Доле ангелов” столкновения с Кайей были предсказуемы, а потому Дилюк мог к ним подготовиться (хотя “столкновения” случались слишком часто, чтобы быть случайными, как утверждал сам Кайя). Но вот как себя вести с бывшим другом детства за пределами таверны Дилюк не слишком хорошо представлял.
Он словно смотрел в зеркало и видел там чужое лицо. Эта новая, более жесткая версия Кайи раз за разом оказывалась не такой, как он ожидал. Каждый миг рядом с ним был ярким напоминанием о трех годах, которые Дилюк провел на чужбине, проклиная его имя.
Легче желать смерти тому, кто слишком далеко, чтобы взглянуть в глаза. Еще один урок, который Дилюк усвоил в первый же день возвращения в Мондштадт, когда прошел сквозь городские ворота, будто заново родившись, и поймал взгляд человека в синем, чей силуэт подсвечивало яркое северное солнце.
Здесь и сейчас, в горах и при свете луны, Кайя выглядел очень одиноким. Проснувшись среди ночи, Дилюк заметил фигуру на краю утеса. Кайя сидел, свесив длинные ноги над бездной. Дилюк поймал себя на том, что поднялся и, повинуясь давно забытому порыву, пошел к нему почти бессознательно и, не говоря ни слова, опустился на землю рядом. Сейчас, когда Дилюк по привычке держал спину прямо, а Кайя обманчиво сутулился, они сравнялись в росте впервые с тех пор, как Дилюку исполнилось двенадцать.
Он молчал, лишь следил за Кайей краем глаза. В детстве Дилюк быстро понял, что тот любит поговорить, и с изумлением наблюдал, как Кайя, преодолев изначальный страх перед Крепусом и прислугой поместья, мог часами болтать на любую тему.
Когда ему есть что сказать, он скажет это, даже если никто не захочет слушать.
Это был еще один урок, который Дилюк усвоил дорогой ценой.
Внезапный звук вырвал Дилюка из задумчивости — Кайя пнул скалу у них под ногами, запылив мысок сапога. Его одежда всегда оставалась первозданно чистой, чудесным образом проходя битву за битвой и не превращаясь в лохмотья, тогда как путешественница и ее сменяющиеся спутники возвращались в город еще дымясь — а порой и в огне. Грязь на сапогах Кайи выглядела противоестественно, особенно после того, как он не потянулся немедленно стереть её.
За весь день он едва ли произнес хоть слово и плелся в хвосте отряда в странном оцепенении. Дилюк заметил это, но ничего не сказал — сказать по правде, он был рад относительной тишине. Теперь же он задался вопросом, не лучше ли было проявить участие.
Впрочем, они давно перестали так делать. Прошло много лет с тех пор, как Дилюк собственным рукавом вытирал слезы Кайи, и еще больше с тех пор, как Кайя пробирался к нему в кровать, когда раскаты грома становились слишком страшными для них обоих.
— Звезды сегодня красивые, — наконец произнес Кайя. Его голос, обычно мягкий и мелодичный, сейчас был так тих, что едва не растворился в ночном воздухе прежде, чем достиг ушей Дилюка. — Мне никогда не надоедает на них смотреть. Временами кажется, будто я могу протянуть руку и коснуться их, если постараюсь.
Дилюк смотрел на него, размышляя. Он не знал наверняка, что делать с этим задумчивым Кайей. Появляясь лишь изредка, он напоминал Дилюку о застенчивом мальчике, что прятался за ногами Крепуса, если на винокурню приходили незнакомцы.
Тихо выдохнув, Кайя откинулся назад и лег на спину, скрестил руки над головой.
— Там не было звезд, — сказал он, помедлив.
Дилюк моргнул.
— Где не было звезд?
— В Канрии.
Несмотря на тяжесть этого единственного слова и чуткие уши путешественницы, остановившейся на ночлег всего в паре футов от них, Кайя не стал понижать голос.
Не считая той ужасной ночи, это было первое, что Дилюк услышал от Кайи о его родине. Временами та ночь казалась сном, кошмаром, которого на самом деле никогда не было. В его воспоминаниях слова Кайи были приглушены, но видимый глаз, потускневший и полный слез, вспоминался отчетливо, как наяву.
— Я понятия не имел, как выглядит ночное небо, до того самого вечера, когда отец впервые вывел меня на поверхность. Все эти маленькие огоньки начали появляться из ниоткуда. Сперва я пришел в ужас — подумал, что это глаза богов, что они вернулись и собираются выследить меня.
Дилюк помнил и эту ночь. Кайя застыл под светом восходящей луны и тихо плакал, пока Дилюк не взял его за руку. Он переплел свои пальцы с пальцами Кайи и потянул его за собой, впервые привел домой. Прошли годы с тех пор, как Дилюк вытирал его слезы. В последний раз, когда он видел слезы Кайи, их было не отличить от капель дождя.
Вопреки здравому смыслу, Дилюк наконец задал вопрос, который не давал ему покоя годами.
– Ты скучаешь? По Канрии.
Сперва Кайя ничего не ответил. Только постукивание его пальцев по камню дало Дилюку понять, что он обдумывает вопрос.
— Я скучаю по матери, — тихо ответил он, — и по отцу. Они были добры ко мне, хотя знали, что рано или поздно им придется отослать меня. — Он произнес это как ни в чем не бывало, и Дилюк больше не мог читать между строк, не мог понять, действительно ли Кайе всё равно, что родители от него отказались. Он говорил так, будто это решение было неизбежным, и злиться на него стоило не больше, чем проклинать грозовые тучи во время дождя.
— У меня была сестра. Она родилась всего за пару дней до того, как я ушел. Я даже не знаю, как ее назвали, хотя для этого в ней было слишком мало человеческого, — по крайней мере, тут его маска холодного безразличия не выдержала. — Я был единственным ребенком, которому дали имя.
Дилюк был единственным ребенком в течение десяти лет, пока вдруг не перестал им быть, а восемь лет спустя снова остался один. Ему подумалось, что их с Кайей ситуации совершенно несравнимы. А потом… Потом он вдруг понял. Кли, Беннет и все остальные беспризорники Мондштадта, которые лишились семьи, в какой-то момент были взяты под крыло капитаном кавалерии.
Дилюк протянул ладонь к плечу Кайи прежде, чем понял, что делает.
Он остановил себя, отдернул руку, будто обжегшись. В последний раз, когда Дилюк касался его, Кайя истекал кровью. Кайя горел. Дилюк не позволял себе прикосновений, больше нет.
Раньше, когда он думал о родине Кайи, это была расплывчатая идея. Теперь его воображение заполнили старые друзья, семья — люди, которые заботились о Кайе. Люди, любившие его, и место, которое он явно вспоминал с явной теплотой.
Мысль о том, что у Кайи был дом до того, как он оказался в поместье Рагнвиндров, оказалась тяжелой.
— Не могу сказать, что одобряю это, — наконец произнес он. — Кроме того, я не доверяю тебе. Но кажется, теперь я понимаю, почему ты выбрал бы Канрию вместо Мондштадта. — Может, Дилюк не так много знал об этом новом Кайе, но он всегда понимал преданность семье.
Кайя, однако, выглядел отнюдь не радостно.
— Нет, — возразил он напряженным от разочарования голосом, — ты не понимаешь. Мне так и не удалось тебе объяснить.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Дилюк, и его замешательство было искренним. Он полагал, что своими словами хотя бы протянет оливковую ветвь невольной солидарности.
— Я уже сделал выбор, дурак ты этакий. Как ты этого не замечаешь?
— Кайя… В смысле?
— Я выбрал не Мондштадт, — прямо сказал Кайя. Дилюк отшатнулся, услышав прошедшее время, и открыл было рот, чтобы закричать или, может, позвать стражу, пока не опустил взгляд и не увидел, как подрагивают руки Кайи.
Он всегда был немного выше Дилюка, с самого детства, но Дилюку часто казалось, что он выглядит меньше, чем должен. И сейчас был как раз такой момент — Кайя весь сжался, глядя вдаль и дрожа, как лист на ветру.
— Я выбрал тебя.
Дилюк захлопнул рот. Он пару раз моргнул и чуть было не ущипнул себя, но подумал, что это будет слишком грубо.
— Что?... — наконец выдавил он таким голосом, будто в горло набилось камней.
Кайя издал смешок, и этот беспомощный, болезненный звук пронзил пространство между ними.
— Я выбрал тебя. — Казалось, слова вылетают из него в спешке, будто он затаил дыхание на четыре года и наконец смог выдохнуть. — Той ночью, когда я рассказал тебе правду о себе… о Канрии. Это и был мой выбор.
Дилюк смутно понимал, что его глаза широко раскрыты. Возможно, он плакал — было тяжело сказать наверняка, потому что все вокруг, казалось, отступило на несколько миль вдаль, пока он пытался осмыслить сказанное.
— Ты… Ты выбрал…
— Конечно, — мягко произнес Кайя.
Он протянул руку и провел пальцами по щеке Дилюка, успокаивая, пока Дилюк осознавал масштаб того, что потерял — отбросил, будто мусор. Доверие Кайи не так легко было заслужить, а он отверг его, не потрудившись даже выслушать.
— Какой шпион признается своей цели, что все время лгал? — рассмеялся Кайя. — Я думал, под этой шевелюрой у тебя есть мозги.
Дилюк поднял на него взгляд.
— Не шути так. Кайя, я же тебя вышвырнул.
— Ааа, — протянул он, — да, именно это ты и сделал. А я стал пьяницей, чтобы иметь возможность видеться с тобой. Мы оба принимали плохие решения.
Дилюк вздрогнул.
— Как ты можешь так легко говорить об этом?
Кайя, который в детстве боялся раскатов грома и убегал от собак, на этот раз поступил храбро и подался вперед, опустил голову на плечо Дилюка.
— Я давным-давно простил тебя, вот как.
Им предстояло разобраться со слишком многим для одной ночи. Дилюк не одобрял то, как легко Кайя спускал с рук дурное обращение и как принимал чужое пренебрежение словно данность. Настанет время поговорить и об этом, раз уж теперь он готов слушать, но это случится позже, и, скорее всего, за парой бокалов вина из одуванчиков. Сейчас же Дилюк решил задать самый животрепещущий вопрос, который вертелся на языке.
— Почему?
Кайя вздохнул, затем поднял голову с плеча Дилюка и сел прямее. Уставился вдаль, в сторону Мондштадта, и заговорил, не глядя Дилюку в глаза.
— Потому что я родился во тьме, и ты был первым проблеском света, который мне довелось увидеть. Как я мог не простить тебя? Как мог не любить тебя со дня встречи и до самой своей смерти?
— Это чересчур драматично даже для тебя, — отозвался Дилюк, тщетно пытаясь скрыть дрожь в руках от его слов. Судя по лукавой улыбке Кайи, тот все равно заметил.
— Мы оба знаем, что не я таскал у Аделинды любовные романы, а потом делал вид, будто их спрятали похитители сокровищ. Я думал, ты оценишь романтическое признание. Прости, что в этот раз не льет дождь — с этим я мало что могу поделать, да и архонты меня все равно недолюбливают.
— Громкие слова для человека, которому небеса даровали Глаз Бога.
Кайя издал невнятный звук и снова принялся болтать ногами. На этот раз Дилюк наклонился, чтобы перехватить их и стряхнуть пыль с сапог, хотя по большей части просто размазал ее неверными пальцами.
— Я не… — вдруг произнес Дилюк. — Я не люблю тебя.
Кайя улыбнулся в ответ, хотя уголки его губ подрагивали.
— Я и не жду от тебя этого.
— Нет, я к тому, что… — Дилюк с силой провел руками по волосам, и те взметнулись, затрепетали на ветру, словно огненный ореол. – Из нас двоих не я отличаюсь красноречием.
Кайя, редко проявлявший терпение, ждал, пока он найдет нужные слова.
— Я не люблю тебя — пока. Вот я о чём. Но думаю, это возможно.
— Что? — теперь настала очередь Кайи эхом повторить его вопрос. Казалось, у него перехватило дыхание.
— Я могу полюбить тебя. Думаю, это будет легко, — продолжил Дилюк, ведь положа руку на сердце, все было просто. Он сможет полюбить Кайю, когда перестанет мешать в этом самому себе. Кайя легко вызывал симпатию, и еще легче — любовь, по крайней мере, у Дилюка. Это чувство было сродни мышечной памяти.
— Я бы не стал просить тебя об этом, — сказал Кайя, хотя его видимый глаз по-прежнему был широко открыт и поблескивал. От удивления или от слез – сложно было понять из-за его чудных звездчатых зрачков. — Я не имею права…
Дилюк закрыл ему рот ладонью, прервав поток самоуничижения.
— Прекрати, ты… Ты что, лизнул меня?
Дилюк почувствовал, как руке передалась чужая дрожь, и не сразу понял, что Кайя зашелся смехом. Он вдруг вспомнил, что когда тот был по-настоящему счастлив, а не просто надевал очередную маску перед толпой зрителей, то смеялся почти беззвучно. Как Дилюк мог забыть об этом?
Кайя подался в объятия Дилюка, по-прежнему смеясь, и уткнулся лицом ему в шею.
— Простите мое детское поведение, господин Дилюк, — в промежутках между словами он трясся от смеха, обдавая ледяным дыханием кожу над воротником. Дилюк подавил дрожь и запустил пальцы в волосы Кайи, как мечтал сделать с самого возвращения.
— Я бы заткнул тебя иначе, если бы не счел слишком смелым шагом поцелуи на людях.
Кайя резко перестал смеяться.
— Мы едва ли на людях.
— Полагаю, ты прав, — согласился Дилюк и протянул руку, чтобы положить ее Кайе на шею, заставляя поднять голову. Луна на мгновение полностью осветила лицо Кайи, а затем Дилюк склонился и поцеловал его.