Work Text:
Каждый раз, когда комната становится лесом, хочется побежать. Ноги обретают непривычную прыгучесть и лёгкость, не мешают даже тяжёлые ботинки. Деревья помнят его, шепчут кронами, тянут приветственно ветви и мажут, мажут по чём ни попадя. Ему кажется, он уже с ног до головы покрыт пахучим древесным соком и яркими зелёными пятнами. Здесь он как дома.
Этот лес видел слишком много. В нём гибли его, Леви, товарищи, в нём едва не погиб он сам. И всё же это доброе место, в которое так приятно возвращаться. Нужно только держаться подальше от той прогалины — она испорчена . Мудрый лес отгородился от неё высоким кустарником, но Леви не идёт по земле, не может наткнуться на него, поэтому ему приходится поглядывать вокруг. Не хотелось бы сюрпризов. Тем более, неприятных.
Он смотрит вниз, на свои ноги. Они ещё послушные, пусть слабые, но с каждым днём, проведенным в чертовой коляске, слабеют стремительнее. Леви уверен: через полгода — в лучшем случае месяцев через десять — он без помощи не сможет и на сортир перебраться. Это унизительно.
Но лес его любит, а потому здесь Леви может ходить и даже летать, отталкиваясь от толстых стволов. Это похоже на перемещение с УПМ, только без тросов и без нужды контролировать газ.
Лес добр и чуток, и Леви теряет бдительность, забирая всё больше вправо, вглубь. Деревья теплые, живые. Шершавыми стволами почесывают его ладони, пружинят под подошвами ботинок. Он планирует с ветки на ветку и уже не смотрит вниз, не видит предупреждения.
А потом улавливает запах дыма и, кажется, каши. Походный костерок. Вот только в лесу никто не жжет костров, в лесу вообще не бывает людей, кроме Леви. И это знак. Нужно поворачивать назад и торопиться, лететь, бежать, пока нехорошее место не узнало его и не притянуло.
Он понимает, что поздно, когда снизу раздается окрик:
— Эй, кэп. Чайку́ бы.
И всё. Теперь путь один — вниз, на землю, пока воздух ещё держит. Потому что на этой прогалине лес недобрый и холодный, а Леви — всего лишь Леви. И он спускается, перепрыгивая с ветки на ветку: каждое приземление тяжелее и больнее, с каждым мгновением ноги всё слабее. Когда он наконец оказывается на земле, ему едва хватает сил доковылять к ближайшему бревну и тяжело сесть, почти упасть.
Костер рядом, в паре шагов. А по ту сторону костра — Зик. Личное проклятие, бессменный призрак этого леса.
Леви кривит рот и смотрит на Зика через ленивый огонь. Всё та же постная бородатая рожа. Взгляд нарочито смиренный, только ухмылка многозначительная — с таким рядом не расслабишься. И Леви по старой памяти подбирается, неуклюжий и безоружный, тень былого себя. От собственной слабости становится тошно, и он с чувством сплевывает под ноги.
— Чайку́? — повторяет Зик.
Выбор невелик: в этом проклятом месте сон управляет Леви, а не Леви — сном. И он соглашается. В конце концов, чай — всегда отличная идея, даже если пить его в дерьмовой компании.
Сюда, в этот застывший момент, Леви забрасывает довольно часто. Куда чаще, чем хотелось бы. Здесь всё как тогда: нехитрый лагерь, у костра — бревна полукругом, даже книга у Зика та же. Леви задумывается, почему его утягивает именно в это время. Почему не вылазки с отрядом, не беседы с Эрвином, почему, черт возьми, не сражения с титанами? Он задаётся этим вопросом давно, но ответа — внятного и логичного — не находит.
Вода в котелке белеет, со дна на поверхность устремляются юркие бусины воздуха, и Зик осторожно берётся за ручку обмотанной ветошью рукой. Наполняет мятые кружки, сыплет в каждую по щепотке пахучих листьев. Наблюдать за этим неожиданно приятно и даже спокойно. И Леви сам не понимает, в какой момент решается заговорить.
— Эй, ублюдок.
Зик с готовностью вскидывает голову, отраженный в очках огонь на секунду делает его лицо безглазым и страшным.
— Что-то не так, кэп?
Он так услужлив и вежлив, что от этого всякое желание болтать пропадает. Леви был бы рад перебранке, возможно, даже драке, но такого Зика, покорного и смирного, как унизишь?
— Забудь, — отмахивается он и принимает в руки чашку.
Она горячая, почти раскалённая. В остальном лесу он бы даже не почувствовал, но здесь руки мгновенно пронзает болью, пальцы разжимаются, и кружка летит на землю. Часть брызг, уже теплых, оседает на штанах Леви. Они не обжигают, но становится досадно.
— Ну что же ты, капитан, — почти искренне тянет Зик.
Леви прижимает ладони к ушам. Они пылают, Леви чувствует, как от них по рукам распространяется боль, и кривится. Показывать перед Зиком слабость? Не дождётся.
— Тебе, надеюсь, было больнее, — говорит сквозь зубы, но голос всё равно дрожит. Сейчас бы ведро колодезной воды, чтобы похолоднее, и окунуть туда руки по плечи. Но нет. Не здесь, не при нём. Да и где эту воду достанешь?
Леви вскидывает глаза и злится ещё больше. Потому что Зик улыбается. Чешет пальцем правой руки левую щеку — привычный жест, заставляющий всплыть на поверхность не самые лучшие воспоминания. А потом взгляд цепляется за аккуратную полосу на Зиковой шее. Она темнее кожи, почти бурая, как и положено свежему глубокому шраму. Бугрится, опоясывает. Теперь, когда заметил, не смотреть на неё трудно, и Леви смотрит.
Зик выпрямляется, не спеша расстёгивает пару пуговиц на рубашке и тянет ворот в сторону.
— Жаль огорчать, кэп, но больно не было. Слишком быстро.
Леви с удивлением испытывает жалость, почти сочувствие, и отшатывается, чуть не падая с бревна. Смотреть на такого Зика — принявшего смерть от его руки, но всё ещё любезно предлагающего чай — невыносимо. И он отворачивается.
— Ты заслужил, мразь, — со стороны звучит убеждённо и твердо, и всё, на что Леви надеется — что Зик не разглядит его внутренних метаний.
— Так точно, кэп, — мягко соглашается тот и отпускает ворот.
Пуговицы не застегивает. Теперь смотреть на него становится слишком сложно. Леви и не смотрит.
— Надеюсь, ты остался доволен? — добивает Зик. — Вот, отсёк мне голову. Тебе стало легче?
Леви не хочет продолжать разговор, но встать и уйти не может — на этой проклятой прогалине он такой же калека, как в реальной жизни. А упасть на землю и ползти… Легче перегрызть Зику горло зубами. Прямо поверх шрама.
— Я был охренительно счастлив видеть твою башку отдельно от тела, — цедит Леви. Сам замечает, что огрызается резче обычного, и от этого только злится сильнее. — Ты поэтому меня преследуешь? Хочешь, чтобы я извинился?
Зик удивлен. Поднимает брови над очками, снова чешется. И молчит. Вспыхивает желание вытрясти из него правду, узнать, за каким хреном не даёт спокойно спать, но кто-то невидимый касается его плеча и зовёт по имени.
— В другой раз, кэп? — ухмыляется Зик.
Леви не успевает ответить: его настойчиво будят. Лес мутнеет и расплывается. Последнее, что удается разглядеть — грустная улыбка в обрамлении русой бороды. И бурый шрам под ней.
***
А потом лес сходит с ума, забрасывает на чёртову прогалину без спросу, стоит только закрыть глаза, не дав даже привыкнуть. Зелёные сны приходят каждую ночь, и все они полны многозначительных ухмылок Зика и его проклятой обходительности. Больнее всего — кружки, обмотанные тряпьем. Такая тихая забота хуже любых проклятий. Принимать её от врага, пусть и поверженного, сложно. Но отказываться от чая глупо, да и Зик бы сразу всё смекнул, начал издеваться. Поэтому Леви берёт в руки цветастую от лохмотьев кружку и пьет. Так лучше. Можно не говорить.
За него говорит Зик. Треплется о всякой ерунде, пересказывает стократ проклятую книгу. Временами звучит очень красиво — видно, цитирует. Ещё бы ему её не цитировать — здесь единственное развлечение в том и состоит, что перечитывать её раз за разом.
А потом терпение Леви кончается, и он рычит сквозь зубы:
— Закрой пасть.
С удивлением замечает, что Зик тут же замолкает. Послушание на уровне дрессуры. Восхитительно.
Молчат долго. Зик успевает дважды подкинуть в костер хворост и раз десять открыть рот. Леви останавливает его тяжёлым взглядом. Так-то лучше. Можно прикрыть глаза и представить, что это — обычный привал. Что здесь нет Зика, а где-то там, за деревьями, разбивают лагерь старые товарищи. Не хватает гвалта и приглушенного листвой топота, но это ничего: Леви додумывает их сам.
И вот он почти слышит храп и ржание лошадей, возгласы Ханджи, короткие приказы Эрвина. Гомон новобранцев, восторженных и неуклюжих. Кто бы ему тогда сказал, что это — лучшее, что он сможет вспомнить. Выходит, неважная у него была жизнь. Совсем тухлая.
— Зачем ты приходишь ко мне, кэп? — Зик разрушает иллюзию самым тупым вопросом из возможных.
Леви приоткрывает глаза, запрокидывает голову и смотрит надменно, свысока:
— На кой хрен мне твоя компания?
Зик, кажется, именно такого ответа и ждал. С готовностью ухмыляется и снова чешется. В этот раз скребёт ногтями шею, прямо по шраму. Мерзко.
— А мне кажется, ты любишь компанию умных людей, — мягко, заискивающе бросает Зик. — Ваша командующая, Ханджи. Вы же были близки, считай, друзья. И предыдущий командующий тоже. Эрвин Смит, кажется?
Секунда — и Леви уже у костра, ходульно переставляет непослушные ноги. Так быстро, как только может. Схватить, повиснуть, вцепившись в шею. Убить! Снова, снова, бесконечное число раз! Ярость ослепляет и придаёт сил.
Зик по-настоящему испуган, отшатывается, приоткрывает рот. Мерзкий ублюдок. Леви подбирается для броска — и валится в костер.
Больно становится не сразу. Поначалу только обидно, почти до слёз. Потом в нос бьёт запах горелой шерсти от занявшейся рубашки, и Леви, неуклюже барахтаясь, как перевернутый на спину жук, пытается выбраться из огня. Получается плохо: нога застывает в судороге, контроля Леви едва хватает на то, чтобы не влететь в костер головой.
А потом его поднимают в воздух, поспешно относят в сторону и глухо похлопывают, накрыв тяжёлым одеялом. Леви покорно принимает помощь, ненавидя себя едва ли не сильнее, чем Зика, и только отмахивается, когда тот пытается его осмотреть. Ещё не хватало.
Зик садится рядом, вытягивает ноги в поношенных штанах, скрещивает руки на груди. И смотрит. Очень внимательно, будто что-то в этот момент про него, Леви, понимая. Желание придушить, утихшее было, просыпается снова, но Леви даже не дёргается. Стыдно. И то, что Зик явно ждёт благодарностей, — как вишенка на пироге.
— Не смей произносить его имя, — шепчет Леви. — Тебе жизни не хватит понять, кого ты убил. Мразь.
Зик, против ожидания, усмехается:
— Ну, жизни-то у меня уже и нет. Так что можно понимать сколько угодно, было бы желание. Но куда мне до вас, капитан. — В голосе явственно сквозит издёвка. — Вы же наверняка всё про меня понимали, когда отреза́ли голову.
По-хорошему, Зику не помешала бы затрещина, но Леви обессилен. Ярость перетекла в уже наметившиеся ожоги и теперь горит там, не внутри. Зика можно и нужно бить, но заниматься этим сей же момент желание пропадает.
— Я понимал достаточно, чтобы тебя убить. Бо́льшего мне не надо.
Зик копошится рядом, видимый боковым зрением. Потом вдруг заглядывает в лицо, сохраняя, впрочем, разумную дистанцию, и смотрит. Долго. Так долго, что Леви надоедает это терпеть.
— Отвали, обезьяна, — говорит он.
Зик послушно отваливает, молчит ещё пару минут, а потом вдруг с сожалением выдыхает:
— Если бы ты, кэп, был способен понимать слова и смотреть на вещи с другой стороны, я бы с тобой многое обсудил.
Леви только фыркает, ощущая удивительную лёгкость в теле — верный признак скорого пробуждения.
— Если ещё вернусь, поговорим, — обещает он. И тут же просыпается, так что нельзя с уверенностью сказать, расслышал ли его Зик. Это почему-то радует.
***
На этот раз попасть в лес непросто. Он ускользает, манит издали шелестом листьев, но не позволяет войти. Сны превращаются в мучительные видения, где Леви безуспешно ищет что-то — или кого-то — на сумрачном пустыре, заваленном мусором. Заживающие ожоги чешутся, отвлекают, и видения так и не перерастают в полноценные сны, терзая его и изводя ночь от ночи.
Поэтому, оказавшись наконец на знакомой прогалине, Леви почти рад. Зик откладывает книгу на бревно и вешает на огонь котелок. Здесь тихо, тепло и солнечно, хотя там, в реальном мире, лютует бесснежная марлийская зима. Леви устраивается у костра, закидывая ногу на ногу, и готовится слушать трёп Зика. Но тот молчит. Поглядывает выжидающе и чешется, постоянно чешется.
— Ты хотел мне что-то рассказать, — нарочито равнодушно напоминает Леви.
Не то чтобы ему было дело до точки зрения Зика и до его мнения в целом, но он уже заинтригован. Долгие ночи ожидания сделали свое дело. Ещё несколько — и Леви снизошёл бы до просьбы.
— С тобой трудно разговаривать, кэп, — Зик изображает огорчение. Не очень старательно. — Ты из тех людей, что всегда правы.
Обсуждать себя Леви хочет в последнюю очередь, но услышанное неожиданно задевает. Как правило, ему плевать на то, что о нём думают, но это…
— Я не всегда прав. — Если смотреть в костер, говорить проще. Леви охотно разглядывает горящий сушняк. — Я совершил много ошибок. Не жди, каяться не буду, но я не всегда прав. Не всегда…
Зик довольно хмыкает. Наклоняется, подбирает тяжёлое полено и опускает его в центр костра. Пламя ненадолго притихает, облизывает сырую кору осторожно и чутко.
— Рад слышать. Значит, есть надежда, что ты меня поймёшь. Хотя бы отчасти.
Судя по голосу, Зик действительно рад. Но посмотреть на него и убедиться Леви не хочет. К черту. Насмотрелся уже, до конца жизни хватит. Он ждёт, что Зик начнет рассказ, но не выдерживает и торопит:
— Выкладывай уже.
— Для начала, кэп, тебе нужно понять, что кидаться на меня бесполезно. Сейчас я сильнее и быстрее, а многое из того, что я скажу, тебе не понравится.
Леви срывает колосок и начинает нервно собирать в ладонь зёрнышки:
— Мне уже не нравится. Ты будешь говорить?
На всякий случай Зик отставляет подальше котелок с горячей водой и, только усевшись поудобнее, начинает:
— Не повторю слово в слово, но в нашу прошлую встречу ты, кэп, сказал, что я ничего не знал об Эрвине Смите и не понимаю, кого убил.
Леви чудом удерживает себя если не от бессмысленной атаки, то от не менее бессмысленных оскорблений. Сам просил рассказать — придется слушать. Устроить чертовой обезьяне ад он успеет после.
— Я не стал спорить, — продолжает Зик. — Но ты неправ. Я знал о нем ровно то, что должен был знать. Мы были на поле боя, и он был враг. Ты не хуже меня знаешь, как обходятся с врагами в бою, кэп. Дослушай, — он повышает голос, хотя Леви, вроде бы, ничем не выдал ярости. — Я был воином, он был солдатом. Пусть командующим, но солдатом. Убить врага ради выполнения приказа — долг. Мы оба его выполняли. Просто я выполнил лучше.
В наступившей тишине треск дров и птичий гомон почти оглушают. Леви терпит. В словах Зика есть смысл, они разумны, но звучат неправильно. Ему не хочется видеть то сражение так, как описал Зик. Это было побоище. Сотни погибших. И клятва, которую так долго не удавалось исполнить.
— У каждого покойника есть те, кто будет скорбеть. — Леви пытается уловить в голосе Зика эмоции, но их нет. Зик не оправдывается. И это бесит. — Скажи, кэп, ты считал справедливыми гнев и ненависть родных тех солдат, что погибли по твоей вине?
Леви долго молчит. Считал ли он? Возможно. Но он делал всё, чтобы этих смертей было меньше. Чувство вины наказывало его похлеще ругани толпы, но была ли ругань справедлива?
— Да.
Зик снова хмыкает, словно другого ответа не ждал. А потом вдруг произносит:
— Ты жил только ожиданием моей смерти. Но я тебя не ненавидел.
Ловит ошарашенный взгляд, разводит руками:
— Ты был в своем праве. Эта ненависть справедлива, и я, как воин, купался в ней не один год. Но вот я мертв. А тебе не легче. Ты всё ещё меня ненавидишь.
Над ответом думать не приходится, Леви повторял эти слова слишком часто:
— Одна жизнь другой не сто́ит.
На этот раз Зик надолго замолкает, покачивая головой и шевеля губами. Размышляет? О чём бы? Такая очевидная истина…
— Возможно, будь Эрвин Смит жив, он бы придумал выход, — наконец говорит он. — Я был о нём наслышан. Наверное, только он и мог предотвратить дрожь земли. То, что не сумел сделать я. — Зик горько усмехается и снимает очки. Его лицо сразу делается молодым и незнакомым. — Нам всем очень повезло, что на вашей стороне был Армин. Без него…
— Так и было, — зло перебивает Леви. — Ты заварил кашу, а мы её расхлебывали.
— Так и было, — послушно повторяет Зик. — Но ты не станешь отрицать: я был единственным, кто предложил гуманное решение элдийской проблемы. Я поставил жизни людей всего мира выше жизней одного народа. И если бы вы нашли другой выход, я бы не стал спорить. Возможно. Сейчас уже сложно судить. Но ни ваша заумная Ханджи, ни ваш совет, ни королева — никто не сумел ничего придумать. Я взял на себя ответственность за судьбу элдийцев. Ни у кого на это не хватило духу.
— Кроме Эрена, — мстительно напоминает Леви.
Зик опускает голову, горбится, вздыхает тяжело и медленно.
— Я тоже не всегда бывал прав, — признаёт он. — И я заплатил за ошибку жизнью. Сколько бы она ни стоила в твоих глазах, кэп, она была одна, и она была моя.
Леви усиленно пытается проснуться. Услышанное нужно обдумать, с этим нужно свыкнуться и как-то уложить в голове. Но на чёртовой прогалине сон управляет Леви, а не Леви — сном.
— Что за херню ты мне сейчас наговорил, — Леви огрызается, чтобы не молчать. Что-то в услышанном всё же есть, хотя, по большому счету, никакие слова не способны оправдать Зика.
— Я же сказал — я тоже бываю неправ. Просто захотелось, чтобы ты меня понял, — тихо признается Зик. — Возможно, именно поэтому мы здесь и оказываемся, кэп.
***
Похоже, Зик ошибся: простого понимания недостаточно, и Леви настойчиво забрасывает на прогалину каждую ночь. Оньянкопон обеспокоенно говорит, что добудиться его стало почти невозможно, и грозится отвезти к врачу. Леви плевать. Он мечется в поисках выхода из замкнутого круга. Пока безрезультатно.
К тому разговору они не возвращаются. Наверное, Зик ждал от него каких-то слов. Может быть, прощения. Но переступить через себя, вот так запросто отпустить смертельную ненависть… Леви запрещает себе об этом думать. Они видятся каждую ночь, и то, что он ещё не сожрал Зика с дерьмом, уже должно о многом сказать. Бо́льшего сказано не будет.
Теперь, когда не приходится говорить о важном, они развлекают себя как могут. Зик выдирает из книги листы и учит Леви складывать фигурки. Получается неважно и криво. Звери Леви похожи на что угодно, кроме зверей, самолетики не летают, а хлопушки даже не раскрываются. Зик посмеивается, но это почему-то не обидно. А что толку обижаться, если действительно не фигурки, а хрень?
Они вырезают на толстом дереве мишень и по очереди метают в неё единственный имеющийся у Зика нож. Очень тупой, щербатый, с отвратительной балансировкой. Но это лучше, чем ничего, и Леви нравится. Тем более, тут он Зика уделывает.
А однажды у них случается горячий спор на предмет съедобности красивых черных ягод. Леви звучит более убеждённо, и Зик, сдавшись, разделяет с ним угощение. А потом они ползут к ручью, не в силах стоять на ногах, кряхтя и постанывая от дикой боли в животе. Леви выворачивает, и Зик говорит, что чувствует себя отчасти отомщенным.
Нехотя Леви приходится признать, что Зик действительно умён. Слушать его почти так же интересно, как Ханджи или Эрвина, хотя, конечно, куда ему, обезьяне. Зик раскланивается и прижимает ладони к груди. Шут.
А ещё на прогалине лютуют аномально голодные комары, которым нипочём ни дым от костра, ни проклятия с угрозами. Спустя несколько ночей Леви чешется едва ли не чаще Зика.
***
— Не похоже, — отмахивается Зик.
Леви недовольно разглядывает получившуюся бумажную фигурку. По задумке, это обезьяна. Кривая до безобразия, чем-то напоминающая беременную лошадь.
— Очки протри, — наконец говорит он. — Вылитый ты. Такой же урод.
Зик хохочет, хлопая ладонью по колену. Откидывает голову, выставляя на обозрение кадык, рассеченный надвое шрамом. Его это, кажется, не особенно волнует, но Леви вдруг замирает и комкает в кулаке конеподобную обезьяну. Ему не совестно и не жаль, просто вдруг пробирает осознанием, что они повязаны.
— Я убил тебя, — тихо, изумлённо, но Зик слышит и перестает смеяться. — Этот шрам — от меня. Навсегда.
— Как и этот, — Зик кивает на Леви, проводит пальцем по своему лицу, перечеркивая глаз, щеку и губы. — Я тебя, конечно, не убил, но след оставил.
Леви машет головой. Объяснять, что отнятие жизни скрепляет так же тесно, как и рождение — пустое дело. Это не объяснишь, можно только понять. От такого откровения становится неуютно и пробирает ознобом. Он убивал многих, очень многих. Но чтобы вот так — коротать ночи в компании обезглавленного им же человека…
Мысли колотятся в голове, и Леви не сразу замечает, как близко подобрался Зик. Только что был на привычном месте — по ту сторону костра, а уже на вытоптанном пятачке у его ботинок. Опустился на одно колено и смотрит внимательно, напряжённо.
— Я забрал у тебя чужие жизни, — Зик очень серьёзен. — Ты забрал у меня мою. Это ты связал нас друг с другом, капитан.
Леви потрясен. Его накрывает паника, ладони потеют, ноги становятся мягкими и ещё менее послушными. Он смотрит в темно-зеленую чащу над головой Зика и холодеет при мысли, что сейчас оттуда появятся все убитые им люди. Выйдут молчаливой вереницей, один за другим, тихие, покорные. Замкнут их с Зиком в кольцо и не выпустят, пока он, оскверненный их кровью, не сдастся, не уйдет за ними следом, чтобы стать бестелесным призраком.
У Зика шершавые ладони. Одна ложится поверх косого шрама на щеку, вторая осторожно накрывает некогда изувеченную руку. Леви вздрагивает и отшатывается:
— Ты совсем охренел?
— Думай, — мягко говорит Зик, но руки всё же убирает. — Думай, капитан. Мы здесь, мы рядом, и это твоя вина. Я не в обиде, но всё, что сейчас происходит, начал ты сам. Наша связь крепче, чем ты думаешь, Леви.
Бесчестный ход. Сказанное имя — как удар под дых. Зик давно не называл его так, предпочитая обращение по званию.
— Одиночество для нас с тобой привычно и приятно, — Зик почти шепчет. — Но чего сто́ит твоё одиночество, если тебе некому похвастаться своей независимостью?
— Независимостью, — Леви усмехается остро, больно. — Скоро я не смогу встать на ноги. Это ты называешь независимостью?
— А я существую только здесь. И только из-за тебя. Хотелось бы сказать, что я независим… — Зик разводит руками и садится на землю у самых ботинок Леви. — Я никогда тебя не ненавидел, кэп. Вся ненависть шла от тебя. Но сейчас… Куда она подевалась?
Леви встряхивается, возвращая себе надменный вид, и неуклюже отодвигается в сторону:
— Хреновый разговор, обезьяна. Хочу проснуться.
И тут же, словно в ответ на его слова, некто невидимый начинает трясти за плечо. Перед глазами густеет молочная пелена, но он ещё успевает расслышать Зика.
— Где же твоя храбрость, Леви? Или мне снова взять всю ответственность на себя?..
***
К вечеру Леви одолевает страх, и за это даже не стыдно. Доведись ему сражаться — он бы не дрогнул душой ни на миг. Но эти разговоры, эта странная связь… Чем бы она ни была, Леви сотворил её сам.
Он мечется по кровати, как мечутся мысли в его голове. Связь. Он ненавидел Зика, он убил Зика, он связан с Зиком. Что теперь? Сделать наоборот? Полюбить, воскресить и тем самым разорвать нить? От одной мысли ему становится дурно, и он, скрипя зубами, перебирается в коляску. Стягивает с кровати одеяло, накидывает на плечи и как может тихо выезжает из комнаты.
Дом спит. Узкий коридор заканчивается входной дверью, запертой на два замка. Налево — комната Оньянкопона, за ней — кухня. Леви сжимает пальцы на ободе — резина бугристая, ещё непривычная ладоням — и толкает коляску к приоткрытой двери. Можно было бы заварить чай, но позвякивание посуды непременно привлечет внимание. Не сейчас. Ему нужно побыть одному, побороть страх и понять, наконец, как расплести, разорвать, разрубить этот узел.
В кухне всё обустроено с учётом присутствия Леви: посуда на столе, а не на полках, жестянка с чайной заваркой — на низком подоконнике, мятое ведро с водой — в углу на полу. Леви осторожно берет чашку и черпает из ведра. Обливаясь, пьет и наполняет чашку снова.
Всё неправильно. Всё слишком давно свернуло не туда. Он должен был погибнуть в финальной битве, а не остаться жалким калекой на иждивении в чужой стране. Умирать не хотелось — ни тогда, ни сейчас, — но так было бы правильно. Потому что теперь… что?
Леви неуклюже подкатывает коляску к окну, ставит чашку на подоконник и плотнее запахивает на груди одеяло. Ветер стучит в стекло, темные ветви слепо шарят в ночном небе. Где-то в глубине дома тикают часы и раздается тихий храп Оньянкопона. Леви с силой трёт глаза, борясь со сном. Но это сложно, так сложно… Голова безвольно опускается, и Леви, уже без одеяла и коляски, оказывается на привычном бревне у костра.
Здесь, как всегда, солнечно и тепло, в чаще гомонят птицы, на костре закипает вода. Леви с удивлением понимает, что ему нравится здесь, в спокойствии и постоянстве леса. Там, в настоящем, середина зимы. Там ещё не оправившийся от ужаса мир и полное неопределенности будущее, в котором ему, Леви, уже нет места. Там он всего лишь ветеран многих и многих сражений, беспомощный инвалид, бесполезный, жалкий. Умеющий только убивать и воровать, но неспособный сделать и десятка шагов. Здесь же… Было бы действительно хорошо, если бы не Зик.
Встрепенувшись, Леви выпрямляется и оглядывает поляну. Всё как всегда, до последнего озверевшего комара. Только Зика нет. Леви встревоженно встаёт на непослушные ноги.
— Эй, обезьяна, — нарочито равнодушно, неожиданно громко.
Он ждёт ответа, пока ноги не начинают неметь, а потом неловко садится — почти падает — на бревно и стискивает пальцы на больном бедре. Беспокойство растет, и он пытается найти ему оправдание, но разумных причин не находит. Ему не страшно быть в лесу одному, он не соскучился и не переживает за Зика. Ещё не хватало.
— Струсил? — злобно цедит Леви. — Я всегда знал, что у тебя кишка тонка. Выходи, бородач, я не стану тебя убивать. Даю слово.
Вода в котелке бурлит и выплёскивается через край. Сейчас Зик должен снять котелок и заварить им чай. Принести Леви чёртову кружку в чертовых лохмотьях, сесть напротив и нести свою хрень, довольно улыбаясь. Но Зик не приходит. Леви не решается приблизиться к костру, поэтому слепо смотрит, как беснуются белые от пара пузыри, как огненные языки жадно лижут бока содрогающегося котелка. И ждёт.
— Где же тебя носит?
***
Зик возвращается в его сновидения спустя невыносимые четыре ночи. Возникает на привычном месте и, как ни в чем ни бывало, ухмыляется. У Зика много ухмылок, Леви научился читать их как ту единственную стократ проклятую книгу. Сейчас это радость. Леви Зику не рад, но облегчение игнорировать не может. Вот так — правильно. Эти ночные беседы ярче и приятнее дневной рутины, где он, зависимый, ненужный, просто убивает время в ожидании вечера.
— Чайку́, кэп?
Леви не отвечает. Его вдруг захлёстывает осознанием, и он, боясь упустить его, отгораживается от мира, становится глухим и слепым, сосредотачивается на юркой мысли. Всё кажется правильным и единственно возможным. Он поражается простоте своего открытия, но не может до конца поверить, что разгадал эту загадку. Нашел способ.
— Я тебя убил. — Говорит Леви, не глядя на Зика. Он боится ошибиться, но чувствует, что прав. Поэтому решается продолжить. — Мы связаны из-за того, что я тебя убил.
Зик едко подмечает:
— Сам догадался?
— Ты сказал. — Леви не реагирует на подначку и продолжает медленно, по миллиметру распутывать мысль. — И теперь ты приходишь в мои сны, но сам не знаешь, зачем.
— У тебя хорошая память, — Зик встаёт с бревна и нарочито старательно отряхивает колени. — Что сегодня? Рыбалка? Рыбы в ручье я не видел, но всегда можно наловить жаб…
— Я должен раскаяться.
Зик замолкает и медленно выпрямляется в полный рост. Опускает руки вдоль тела, и его взгляд, внимательный, настороженный, прожигает висок Леви.
— Ты не просто так распинался передо мной. Чтобы я пожалел о том, что убил тебя. Одного не пойму: мёртвому это зачем? — Зик молчит, и Леви, переполняясь уверенностью, продолжает. — У тебя получилось. Ты знал, какова моя жизнь сейчас? Вряд ли. Но предположить мог. Такая странная отдушина — однажды убитый враг на солнечной поляне.
Зик отмирает и подходит ближе. Медленно опускается рядом на одно колено. Он неуклюжий — опирается рукой о землю, чтобы не упасть. Он несчастный — в расстегнутом вороте на секунду мелькает бурый шрам. Он честный, с глубокими глазами и вздернутыми бровями. Открытый, поверженный. В пыли у ног.
Леви смаргивает наваждение и крепче хватается за больное бедро:
— Да, я понял, Зик. Я должен раскаяться.
— Леви, — Зик протягивает руку, но замирает в нерешительности. Поза красивая: пальцы слегка согнуты, голова запрокинута, тело кренится вперёд, к Леви. Всё выверено до мелочей, и если бы не эти четыре дня, давшие ему возможность подумать, последовать совету Зика и посмотреть на ситуацию под другим углом, Леви бы поверил. Но не сейчас.
— Я должен, но не раскаюсь.
Зик отшатывается, и вот это уже настоящие эмоции, острые, резкие. Они отличаются от прежних, как отличается дорогой чай от придорожной травы. Обидно и почему-то смешно. Но Леви не смеётся.
— Мне плевать, как ты сумел попасть в мои сны, но, признаю, сделано красиво. Я почти поверил. Непонятно только, зачем был спектакль. Что тебе с моего раскаяния? Ты не воскреснешь.
Эмоции на лице Зика сменяются очень быстро, сквозь напускные удивление и кротость прорывается злость, но, надо отдать должное, Зик берёт себя в руки и встает с земли. Ходульно ковыляет к костру, ворошит угли, отвернув лицо. Леви уже неважно, но такой Зик приносит куда больше удовольствия, чем думалось.
— Не знаю, что с тобой стряслось, но коротать время с товарищем приятнее, чем с врагом, — нарочито равнодушно говорит Зик. Он всё ещё стоит к Леви спиной, но по приподнятым плечам и без того видно, как он напряжён. — Хочешь обсудить мою смерть и свое в ней участие заново — валяй. Мне торопиться некуда.
— Хочу, — отвечает Леви, и Зик резко поворачивается, ошарашенный. — Буду говорить с тобой твоими словами, обезьяна. Ты был враг, и я тебя убил. С чего бы тебе становиться моим другом? Даже умри ты сто раз, вины не искупишь.
Зик неожиданно смеётся:
— И что? Убьешь меня снова, кэп?
— Да.
Смех прерывается мгновенно. Зик отходит к привычному месту по ту сторону костра и садится на бревно. Смотрит долго.
— Обидно возвращаться к тому, с чего начали, — Зик чешет шрам и наконец отводит взгляд. — Правда, убить меня ты уже не сможешь. Даже Аккермана можно вывести из строя…
Леви зажмуривается, и голос Зика растворяется в шелесте листвы. Два месяца, жалкие восемь недель. Смешной срок, за который он едва не предал память друзей. Эрвина. Ханджи. Майка. Бессчетного множества погибших по вине Зика соратников. Становится противно от самого себя, и он болезненно кривит рот, не в силах выносить свою мерзость.
Он должен убить Зика, делать это снова и снова, пока тот не исчезнет окончательно. Ради тех, кто не дожил до победы, но позволил дожить ему, Леви. Он чувствует, как подскакивает что-то в горле, и что есть силы сжимает пальцами больное бедро.
— Простите…
Это не Зику — им, преданным, почти забытым.
— Исполни что должен.
Шепот льется прямо в ухо, почти беззвучный, очень далёкий.
— Мы с тобой, Леви.
Он распахивает глаза и заполошно оглядывается. Эрвин, улыбающийся, не постаревший ни на день, неизменно величественный в форме разведкорпуса. Ханджи, взъерошенная, с темным пятном грязи на щеке и блестящим от слёз глазом. Не сговариваясь, они берут его под локти и осторожно, но уверенно поднимают на ноги.
— Вы…
— Давай, Леви, — перебивает его Эрвин. — Ты всегда был сильнее.
Ханджи всхлипывает прямо в ухо и тут же пытается замаскировать это смешком. Подталкивает вперёд.
Майк оказывается по ту сторону костра, за спиной у Зика. Возвышается равнодушной стеной, сжимая в руке меч, и смотрит вверх, на застывшие облака. А потом перехватывает меч за клинок и протягивает рукоятью вперёд, прямо над Зиковым плечом. И ухмыляется.
Леви хочет остановить время, он не успевает разглядеть лица всех, выходящих из леса, он ищет слова и не находит их, и только дышит заполошно, глотая слёзы.
Ханджи не выдерживает первой:
— Давай! Леви, давай!
И он срывается с места. Огибая костер, оступается, но заботливые руки друзей подхватывают и влекут вперёд, туда, где замер на бревне Зик. Леви успевает разглядеть отчаяние и безысходность в его глазах, а потом рука сама хватается за рукоять протянутого меча.
Короткий свист, ровный, ювелирный росчерк аккурат по старому шраму — и Леви выбрасывает в реальность, дрожащего, с мокрым от слёз лицом.
***
Оньянкопон от удивления опрокидывает на колени чашку с уже остывшим чаем, убегает переодеваться в свою комнату и тем самым даёт Леви ещё минуту. Конечно, можно обойтись и без аргументов, но если он может отблагодарить за заботу хотя бы этим…
— Зачем тебе на Парадиз?
Минута заканчивается слишком быстро, и Леви, не успев подобрать правильных слов, говорит как есть:
— Я должен что-то изменить, пока эта сытая жизнь не загнала меня в могилу.
Оньянкопон хмурит брови и скрещивает руки на груди. Ждёт пояснений.
— К черту, — Леви поднимает на него упрямый взгляд. — Не поймёшь — я не виноват. Мне нужна жизнь, которая будет интереснее сна. Дело, ради которого стану просыпаться по утрам.
— Ах, это, — Оньянкопон расслабленно улыбается. — Хорошая мысль, Леви. Но почему Парадиз?
Леви молчит долго. Вспоминает крепкие руки друзей, не давшие упасть, их голоса. Ворошит до тех пор, пока что-то внутри не начинает свербеть и дрожать, как натянутая струна. Замирает, впитывая это чувство, набираясь от него сил и решимости, и только потом отвечает:
— Потому что моя жизнь — там.