Work Text:
Большее тянется к малому,
К полному тянется пустота,
Ты — вся вселенная, ты неизменное.
Все и ничто,
Навсегда.
Ясвена — «Я буду с тобой»
Лето
Каждый день, пока солнце ещё не вошло в зенит, к шустрому ручью у подножия пышного вяза стекаются водоносы. Среди них обязательно появляется он, низенький и такой худющий, в чём только душа держится. Исправно наполняет кувшины и без единого звука взваливает истёртое коромысло на хрупкие плечи. Воздух горячеет стремительно, мальчик сутулится, коромысло кренится, но ни единая капля не касается земли. Он хмуро ровняет грубую деревяшку, царапающую плечи, и упрямо идет вперед, к городу. Эрвин провожает его, и лёгкий ветер мягко подхватывает смоляные пряди на затылке мальчишки.
Назавтра он возвращается, и Эрвин знает, что послезавтра тоже увидится с ним. Стоит лишь маленькой фигурке мелькнуть на горизонте — внутри всё замирает в ожидании. В этот раз он припозднился: солнце уже палит нещадно, а он с непокрытой головой. Макушку печёт, и мальчик устало утирает свободной рукой пот со лба, во второй держа связанные ремешком бадьи. Сегодня он отчего-то кажется ещё меньше, и Эрвину отчаянно хочется спрятать его от нарастающего жара. С выдохом мальчик плюхает бадьёй оземь и что-то сердито бормочет, наклоняет вторую, чтобы зачерпнуть воды, но оскальзывается.
Ветка достаточно длинная, чтобы дотянуться до него, и мальчик успевает что есть сил вцепиться пальцами в шершавую кору. Древесина оказывается приятно тёплой и чуть пульсирует, мальчик от удивления едва не отдёргивает руку. Эрвину сей же миг делается радостно, он незаметно вытягивает мальчугана, и тот, покачнувшись, оседает на траву. Успел, хорошо-то как. Крона такая густая, что способна надежно скрыть своей уютной тенью даже воинский отряд. Мальчик дышит часто и льнёт спиной к прохладной коре, и Эрвин рассматривает своего визитёра, зная, что тому невдомёк. Листья шуршат в вышине, их мягкий шелест похож на дыхание.
Эрвин день ото дня ждет каждой их встречи. Он уже потерял счёт годам, да и к чему считать? Но теперь, наблюдая за своим гостем, Эрвин снова начинает сознавать, как скоротечен людской век. Дни сливаются в недели, недели в месяцы, мальчик постепенно взрослеет. Хрупкий взъерошенный птенец почти незаметно превращается в подростка. Он по-прежнему тонкий и маленький, хотя может постоять за себя. Но не в этот раз.
Их семеро. Семеро на одного. Эти семеро мысленно превращаются в семь сотен персов против горстки уцелевших солдат Эрвина. По листве проходит мелкая дрожь узнавания.
— Эй, ты! — Голос рассекает воздух, насмешливый и резкий. — Куда ты делся, крысёныш? Выходи!
Самый рослый из семёрки шагает широко, голова горделиво вскинута, его прихвостни держатся чуть в стороне. Мальчик притаился за скалистым выступом, но укрытие ненадёжно — ещё десяток шагов, и он будет как на ладони. Он шарит взглядом вокруг, торопливо соображая, и тут же, не дожидаясь, пока гимназисты его раскроют, кидается к дереву.
Выемка у самых корней как нельзя кстати — мальчик помещается туда целиком, и Эрвин снова вздыхает: какой же он тоненький, точно побег, и гибкий, как лоза. В тени густых ветвей проще затаиться, мальчишка даже дышать перестает.
— Как сквозь землю провалился.
Голос раздаётся совсем близко, насмешливый тон окрашен раздражением. Эрвину хочется укрыть мальчика от злобных взглядов, листва на ветвях предостерегающе шумит.
— Перикл, оставь, — слышится другой голос, слегка взволнованный, — подумаешь, удрал. Ты дал ему понять, кто тут главный. Пойдём отсюда, старик снова будет браниться.
Тот, кого назвали Периклом, невнятно ворчит и вдруг, чуть отойдя, со всей силы обрушивает на ствол удар пяткой. По месту удара проходит дрожь, но и Эрвин в долгу не остаётся.
— Ай! — вскрикивает мальчишка, обеими ладонями хватаясь за щеку. Пол-лица теперь украшает длинная алая полоса, на ней бисеринками выступают капли крови. — Что за…
— Идем, дурное тут место, — озираясь по сторонам, тянет его за собой один из семёрки. Остальные мальцы выглядят встревоженно — как же, вожаку прилетело невесть откуда, значит, им тоже стоит опасаться за свои шкуры.
Ветер в долине усиливается, ветви вяза скрипят грозно и укоризненно. Дерево отбрасывает наземь густую тревожную тень. Подите прочь, вам здесь не рады.
Стоит гимназистам убраться восвояси, мальчик, доселе бесшумно лежавший в лоне переплетенных корней, оживает. Выбирается осторожно и садится. Маленькая ладонь касается узловатых сплетений слегка робко, благодарно.
— Спасибо, — голос звучит приглушённо, будто им нечасто пользуются. — Снова выручил меня.
Ладошка задумчиво ведёт по шершавой коре, под которой занимается что-то новое — мягкое, трепетное. Там, где мальчик касается, становится тепло. Ветви сами собой тянутся коснуться в ответ, молодая листва на самых кончиках дотрагивается до тёмной взъерошенной макушки, скользит по краю ушной раковины. Мальчик в ответ улыбается краем губ, чуть скованно, словно для него улыбка тоже внове. Солнечные лучи проникают в просветы меж ветвей и тонким кружевом ложатся на худые плечи, покрытые мешковатой туникой. Кругом ни души, на долину снисходит блаженная тишина. И Эрвин думает, что готов провести так ещё несколько вечностей подряд.
Осень
Леви может чётко разделить свою жизнь на до и после. До он не видел снов, каждая ночь приносила лишь временное забытьё. Он проваливался в дрёму без сновидений лишь на тот краткий миг, когда дыхание матери выравнивалось. И то спал беспокойно, каждый раз вздрагивая от любого шороха. Кушель дрожала от лихорадки на тощем тюфяке, порой она не узнавала Леви, и оттого ему становилось еще больнее. Он не до конца смирился с тем, что матери не выкарабкаться, что рано или поздно она сойдёт в туман небытия. Да и разве можно окончательно принять неизбежную смерть той, кто даровала тебе жизнь?
Ненадолго спасают только походы к дальнему ручью за водой. За горстку медяков Леви приходится волочь на себе тяжеленное коромысло, которое кренится то на один бок, то на другой. За пару пролитых киафов непременно следует наказание — две звонких оплеухи. За разбитый кувшин или прохудившийся бурдюк — дюжина ударов плетью. Леви ухитряется не уронить ни капли и бит бывает редко, каждую заработанную монету он бережно прячет за пазуху — будет чем расплатиться за кров, и на большую лепешку с маслом останется. А если в саду у хромого Хариппа поживиться парой груш, то и вовсе пир.
Леви задумчиво закусывает костяшку пальца — опять останется след и будет зудеть — и, взвалив на спину бурдюки и пустое коромысло, мчится по скалистым тропкам к заветному месту. Мало кто ходит туда, предпочитая прохладной чистоте родника воду из общественного фонтана, которая скрипит на зубах и отдаёт какой-то гнилью. У Леви есть веская причина, по которой он до полудня стремится в долину, лежащую в предгорьях Пелиона. Ведь именно там его всегда ждут.
Леви любит возвращаться в долину, когда схлынет жара. Быстрые ноги, обутые в потёртые сандалии, несут его к одиноко стоящему вязу. Пыльная тропинка сменяется манящей зеленью, которую едва-едва тронуло дыхание осени, и легкие наполняет аромат прогретых солнцем трав. Сплошное удовольствие после душных рыночных рядов и затхлых стен их с матерью крохотной комнатушки. Он ускоряет шаг, и вскоре ему открывается знакомый вид: небольшая пологая долина, словно заключённая в рамку из холмов, поросших мелкими деревцами и приземистыми кустарниками. Посреди неё, в этой безмятежной тиши, стоит большой вяз; его мощные корни крепко впаяны в землю, а раскидистые ветви словно обнимают пространство вокруг. Тень, которую он отбрасывает, расстилается на несколько стадиев, и Леви думает, что под деревом в жару легко мог бы укрыться целый гурт овец, ещё и пастуху места вдоволь бы осталось. Он почти бежит навстречу уютной прохладе и, спешно сбросив сандалии, усаживается у выступающих корней, с наслаждением вытягивая гудящие ноги. Спиной он прислоняется к стволу и сквозь тонкую заношенную ткань туники чувствует приятную шероховатость дерева. Леви прикрывает глаза и едва слышно шепчет:
— Ну, здравствуй.
Пальцы одной руки сминают шелковистую траву, а другой — приветливо трогают кряжистый корень, выломившийся из земли.
Леви выдыхает, не открывая глаз, лишь слушая, как в вышине шуршит листва, словно тоже с ним здоровается. Постепенно расслабляясь, он отдаётся в руки спокойного сна.
После того, как Леви стал частым гостем в долине, его безотчётно тянет задержаться подольше и, лежа под вязом, вкусить освежающей прохлады, идущей от ручья. Каждый день он стремится поскорее закончить свои дела, заскочить на рынок, а затем к матери, чтобы убедиться, что она хотя бы поела, а затем упорхнуть обратно. Туда, где его словно кто-то ждёт. Словно кто-то беззвучно зовёт, нуждаясь в его, Леви, компании. И Леви приходит. Садится прямо на мягкую травяную подстилку и, размеренно дыша, впитывает всем своим существом струящийся в воздухе покой. Неизбежно сон овладевает им, и Леви покорно подчиняется. Ведь лишь здесь его не гложет извечная тревога, которая ночами накатывает удушливой волной, хватая за горло. И, о чудо, Леви начинает видеть сны. Это не скомканные обрывки пережитого за день (каждый день одно и тоже, скука смертная) — напротив, во снах Леви будто приоткрывает дверцу в чьи-то воспоминания.
Сначала ему кажется, что это какой-то морок — мало ли что жрецы сжигали на жертвенниках; Леви запросто мог надышаться, пока помогал наводить чистоту в храме. Но постепенно Леви смягчается, настороженность уступает место любопытству, и он позволяет себе смотреть.
Он вдруг оказывается в комнате или, скорее, в шатре — его выдают обтянутые кожей стены. Полумрак скрадывает обстановку, и Леви видит лишь освещённый небольшой лампадой уголок у низкого широкого стола. За ним, среди обилия свитков и карт, восседает мужчина. Во всем облике читается усталость: плечи обречённо набрякли, голова опущена низко (разве можно так что-то разглядеть?), губы безмолвно шевелятся, словно мужчина стремится затвердить наизусть что-то крайне важное. Леви смотрит на его лицо — в неверном свете оно, кажется, не имеет возраста: темнота заостряет и без того точёные черты, профиль мужчины словно высечен из мрамора. Лишь волосы, лежащие в лёгком беспорядке, мягко сияют, как ни одна из виданных Леви драгоценных безделок, что украшают шеи вельмож, приносящих дары в храм. Волосы — точно жидкое золото, так и манят прикоснуться. Леви тянет руку, забыв, что всё это ему снится. Его секундный порыв перерывают шаги, миг — и после краткого стука в шатер, низко склоняясь, заходит рослый мужчина. Он так и не снял шлем и кирасу, отчего вид имеет грозный, вкупе с хмурым лицом. Потирая короткую русую бороду и усы и как будто принюхиваясь, он подходит к сидящему за столом и вручает ему небольшой свиток. Златоволосый молча кивает вошедшему, подняв взгляд. Глаза обжигают вопросом, и Леви невольно вздрагивает под этим взглядом. Мужчина забирает свиток, лёгким движением ломает печать и скользит взглядом по строчкам, мрачнея ещё пуще. Отложив послание на край стола, прямо поверх своих карт, он переводит взор на визитёра и что-то неслышно ему говорит. Отдаёт приказ. Тот резко кивает, прикладывает кулак к сердцу и быстро покидает шатёр. Мужчина снова берёт в руки письмо, теперь Леви не может видеть его глаз — он отвернулся и сел вполоборота, лицо скрыто в тени. Лишь поза выдаёт отчаяние, навалившееся на плечи.
Леви выталкивает из сна резко, словно кто-то дал тычка в спину. Дыхание сбивается, и он тратит несколько мгновений, чтобы освоиться, понять, что больше не спит. Кто этот человек? Леви впервые его видит. Военные, да ещё и такие, как этот, в их трущобы не забредают, да и в храмах обычно их не встретишь. Разве что он видал его где-то на рынке, но разве всех упомнишь в этой пёстрой толпе? Леви трясёт головой, пытаясь прогнать остатки сна, но ум неожиданно ясный, словно умытый дождем. На кончиках пальцев всё ещё живо желание дотронуться до прядей, позолоченных светом, и Леви сжимает кулаки, впечатывая неровно обрезанные ногти в мякоть ладоней. Я забуду о нём к вечеру, твердит себе Леви, выбираясь из сонной тени навстречу медленно угасающему дню.
Никогда ещё он так не ошибался.
Леви становится старше, детские тревоги и неурядицы растворяются, как дым костра в холодном воздухе, а на их месте вырастает цепкое стремление к свободе. Свободе от тесных стен, пропитанных бедняцким отчаянием, от узких улиц, сдавливающих тело в тиски. Лицо покойной матери размывается перед глазами, но вовсе не от слёз — Леви запретил себе плакать. Или этому его научил Кенни? Кенни, который коротко мелькнул в его жизни и исчез, словно его и не было никогда. А может, Леви и вовсе его выдумал. Как выдумал того странного златоволосого мужчину, который теперь почти каждую ночь проникает в его сны. И Леви смотрит, потому что ему дозволено. Не будучи суеверным, он не придаёт значения этим видениям. Подумаешь, раньше его ночи были черны, а теперь их озаряет этот человек.
Первой заметила Изабель. Леви только что вернулся и задумчиво раскладывал нехитрую снедь, которую удалось добыть — не всегда честным путём, зато проверенным. Он всё чаще теперь отлучался среди бела дня, заявляя, что ему нужно «подумать». О чем тут думать, ворчал Фарлан. Он на свой манер переживал за Леви, которого считал названным братом. Тот помог ему отбиться от какого-то ворья близ Волчьих холмов. Фарлан же смекнул почти сразу, что ему повстречался не простой сердобольный прохожий, а человек, о котором слухи ходили и за пределами Анхезма. Леви считался в узких кругах своим, его опасались и уважали, несмотря на юный возраст — на исходе этой зимы ему минет шестнадцать лет. Злые языки болтали, что он сын шлюхи из трущоб, спесивый мальчишка, выкормыш местного головореза. Болтали украдкой, конечно, но Леви дела не было до этих крыс. Своим нелюдимым видом он отнюдь не кичился, но и душу распахивать всем подряд не спешил. Когда в их странной семье появилась Изабель, Леви оттаял немного, хотя стал задумчивее и больше молчал. Изабель для них с Фарланом была как освежающий глоток воды посреди пустыни, совсем ещё девчонка, яркая, шумная, честная, острая на язык, прямая как стрела. И внимательная, что храмовый оракул. Бывает сядет над душой и глядит, не мигая, хоть тресни. Смотрит-смотрит, глаз не сводя, а то и вовсе прицепится и ходит следом как назойливая кошка, пока Леви на неё не шикнет.
В этот раз Изабель штопала циновки, сидя в углу, но то и дело кидала острые взгляды на братца. Леви фыркал на это прозвище, но Изабель упорно звала его только так и никак иначе. Братец её настораживал, странный он стал, будто сам не свой. Бывает явится домой, побродит-побродит и спать ложится. А во сне мечется, пальцы комкают простынь, лицо — застывшая маска. Но порой сны ласковы, как молодой ветерок, и Леви дышит размеренно, иногда шевелит губами, словно зовёт кого-то по имени. Иногда еле слышно стонет, но не от боли, а как-то иначе, Изабель еще рано думать про такое. После этих снов он мягкий и расслабленный, к нему можно запросто подойти и напроситься на объятия — не откажет, наоборот, протянет руку и потреплет рыжую копну. Изабель любит, когда братец такой, едва сама не мурчит, сидя рядом. Но чем ближе зима, тем мрачнее становится братец Леви. По пальцам можно сосчитать все мгновения его добродушной ласки.
Из тонких пальцев выскальзывает круглобокая хурма и укатывается под стол, а Леви и не замечает. Он стоит, сильно хмуря брови — морщинка вот-вот рассечёт переносицу надвое — и бездумно смотрит куда-то за грань видимого. Изабель вся подбирается, братец её пугает, когда делается вот таким. Она выжидает несколько минут, не спуская внимательных глаз с его напряжённой фигуры, и встаёт, отложив шитьё.
Невесомое прикосновение к руке, кожа у Леви сухая и на удивление холодная. Но Изабель старается привлечь внимание, мягко растормошить. Её настораживает, что Леви всё чаще витает где-то не здесь. Хочется достучаться, выманить его из дрёмы наружу, обратно в осязаемый и понятный мир.
Леви отмирает, ощутив тёплые бережные пальцы. Спустя миг в его глазах загорается искорка узнавания, черты лица смягчаются. Он наклоняет голову чуть вбок, словно спрашивая. Изабель глядит в упор и, сжав руку чуть крепче, громко и торопливо шепчет:
— Пожалуйста, братик, — голос подводит, Изабель вдыхает глубоко и продолжает, — разреши помочь тебе.
Леви непонимающе смотрит в ответ, позволяя маленькой ладони отчаянно сжимать свою холодную руку. Помочь? Разве ему нужна помощь? Он медленно качает головой и равнодушно говорит:
— Ты не заболела?
И смотрит так странно, как будто сквозь неё. Изабель трясёт головой, рыжие непослушные волосы рассыпаются по плечам, гладит его руку и твердит, пропуская вопрос:
— Разве ты не видишь, братик… Разве не замечаешь?
Леви хмурится как-то через силу, словно ему лень совершать лишние движения. И касается её руки в ответ, на ладошку ложатся мозолистые пальцы.
— Ты же сам не свой. Всё спишь и спишь, и наяву тоже. Ты скоро нас перестанешь узнавать, меня и Фарлана.
Изабель всхлипывает сквозь зубы, кусая губу, чтоб не дать слезам пролиться. Глупая, какая же ты глупая! Хватай его скорее и прямиком к знахарке. Леви не отводит взгляда, не спорит, не ворчит, глядит спокойно из-под тёмных колючих ресниц, глаза похожи на туманное небо, такое же невыразительное и молчаливое. Словно неживое. У Изабель дрожат руки и губы, она держится из последних сил. Сейчас или никогда.
Леви, к её удаче, позволяет вести себя. Изабель прокладывает путь сквозь притихшие вечерние улочки, квартал за кварталом остаётся позади. Их путь лежит мимо скоплений жилых домов, крепко сбитых из сырцового кирпича, пары пересохших фонтанов, мимо медленно пустеющей агоры, в обход крупных площадей. Наконец, они достигают одного из укромных уголков — дома там лепятся прямо к невысоким скалам, словно гнёзда ласточек. Тут испокон веков селились бедняки-чужеземцы и вольный люд — цыгане.
Изабель уверенно следует к одному из дальних домишек, что стоит особняком от других. В таких обычно обитают ведуньи да знахари, и без толку их стараются не беспокоить. Отстучав какой-то сигнал и получив такой же странный ответ, Изабель, скрипнув хлипкой дверью, проникает внутрь, потянув за собой Леви. Тот всю дорогу шёл молча, хмурил брови, думая о чём-то своем. Вот и сейчас он безропотно шагает следом за девочкой в полутьму.
Из-за пёстрых занавесок раздаётся шорох, что-то падает, кто-то бормочет ругательства, и перед Леви с Изабель предстаёт сама хозяйка. Изабель чуть настороженно кивает шагнувшей навстречу ведьме. Леви безучастно глядит на неё: спутанные волосы цвета жареного каштана обрамляют лицо, левая глазница закрыта черной тряпицей, а в правой зажата круглая плоская стекляшка. Ведьма потирает крупный нос смуглой и не особо чистой рукой, раскатисто чихает, запинается о какой-то хлам и шагает к единственному источнику света — маленькой лампадке, стоящей прямо на полу, покрытом цветастым ковриком. Небрежным жестом указывает гостям на приплюснутые подушки и сама падает на такую же, одеяние шуршит, звенят разномастные медальоны.
— Так, — откашлявшись в кулак, молвит ведьма. Зоэ, её зовут Зоэ, вспоминает Леви. — с чем пожаловали?
И поправляет в глазу стекляшку. Та бликует, отсвет рикошетит Леви по лицу, и он невольно морщится. Он понятия не имеет, зачем Изабель привела его сюда, в пыльное логово сумасшедшей знахарки. Больше всего ему хочется вернуться и окунуться в мирную дремоту. Ведьма опять трёт нос и вдруг резко, словно змея, бросается к Леви, хищно вглядываясь в лицо. Он не успевает даже отшатнуться, и она касается кончиками пальцев его висков, едва ощутимо нажимает и перескакивает на затылок, затем на шею, а после на лоб; подушечки пальцев горячие, как угольки из очага.
— Ага, очень интересно, — шепчет Зоэ, с разных сторон рассматривая голову Леви, едва ли не в ухо к нему забирается. Изабель смотрит заворожённо, с легким испугом, но не произносит ни слова.
— И давно он так?
Изабель вздрагивает от резкого вопроса. Зоэ теперь ввинчивается в неё взглядом и ждёт, когда ей соизволят ответить. Девочка сглатывает и ломким голосом произносит:
— М-месяца два…
Единственный глаз Зоэ вспыхивает любопытством, и она бормочет себе под нос:
— Ясно-ясно.
Да чего тебе ясно, хочется выкрикнуть Изабель. Но она терпеливо молчит, ждёт, когда ведунья заговорит сама. Леви без интереса скользит взглядом по окружающей обстановке; обычно он, пожалуй, уже разворчался бы на клочья пыли на полу и странные разводы на столе, об угол которого оперлась Зоэ. Она принимается копаться в каких-то обрывках ткани и камешках, устилающих его поверхность. Вытряхивает из мешочка перья, раскладывает их перед собой на широком медном блюде, добавляет к ним щепотку трав. Затем достаёт лучину и ловко поджигает её, поднеся к лампадке — щепка загорается, чуть потрескивая. За считанные секунды воздух вокруг Зоэ окрашивается дымом, к нему примешивается густой травянистый запах и ещё какой-то, незнакомый Леви. Изабель волнуется, комкает в кулаке подол туники, а другой рукой сжимает маленький свёрток. Раздаётся мягкое шипение, и ведьма выныривает из дымного пятна, снова оказываясь нос к носу с Леви. Они смотрят друг на друга, не мигая — серые глаза Леви затуманены, взгляд проходит насквозь, но Зоэ явно видит больше, чем дозволено обычным людям. Она обводит его лицо самым длинным пером — пёстрым совиным, и следит за тем, как тонкий дымок вьётся следом, какие формы он принимает. Её рот растягивается в улыбке, рассекающей лицо от края до края, делая его похожим на нелепую маску. Изабель и сама не может отвести взгляда, но не выдерживает, крупно вздрагивает всем телом. Вдруг Зоэ резко щёлкает пальцами, и дым рассеивается. Перо из её пальцев куда-то исчезает.
— Ты же за правдой сюда пришла, да? — хрипло обращается ведьма к Изабель. Та бледнеет, кивает отрывисто.
Зоэ единым движением сметает содержимое блюда в свой широкий рукав, а затем придвигается к девочке. Протягивает к ней длиннопалую ладонь, по запястью змеями стекают браслеты, мелодично звеня. Склоняет голову набок, хищно улыбаясь:
— Я скажу. Только заплати сначала.
Изабель мелко кивает и протягивает ей помятый свёрток. Ведьма шустро хватает его, жадно втягивая воздух. И тут же суёт кончик своего крючковатого носа внутрь, ловкими пальцами выуживает изнутри простую на вид подвеску с крупным тёмным камнем. Подносит его совсем близко к свету, так, что он загорается неистовой зеленью, вспыхивает в ее руках. Зоэ довольно улыбается, едва ли не подпрыгивая на месте от удовольствия. Леви, сам не зная почему, не может отвести глаз от овального камня, который маняще светится. Под сердцем тихо и настырно ноет, так, что он на миг меняется в лице, кривится, как от боли. Изабель берет его за руку, осторожно гладит худое запястье.
— Ага, — шепчет ведьма, — так и знала. И уже громче добавляет:
— Твоему брату я не помощник.
Изабель едва не вскакивает от такого заявления. Нижняя губа предательски дрожит, и она крепче сжимает пальцы на запястье Леви. Тот продолжает пожирать глазами сияющий зеленью камень. Ведьма смеется низко, из её груди вырывается странный звук, точно кто-то рассыпал мелкие камешки. Она лениво вынимает из рукава дымящееся перо и делает резкое движение перед лицом Леви, но тот словно не замечает.
— Видишь? Смотри, как дым пляшет. Ну? — Ведьма чертит в воздухе невидимую линию, повторяя путь дымного завитка. — Он уже одной ногой…
— Не смей! — вскрикивает Изабель, отпуская руку Леви. — Не говори так!
Ведьма хохочет, на этот раз громко и без капли стеснения. Прячет перо и покачивает камнем на длинном шнурке перед лицом застывшего Леви.
— Дурочка, — говорит она тихо, как-то ласково даже. — Он себе не принадлежит больше. И горе тому, кто попытается его вернуть. Ты разве хочешь, чтоб твой братец страдал?
Изабель дышит сбивчиво, яростно стискивая кулаки. Но Зоэ совершенно невозмутима. Она глядит на девочку единственным глазом мирно и с толикой живого любопытства, будто на занятную зверушку.
— Если ты правда хочешь помочь, то не мешай. Его сердце прекрасно знает дорогу. Видишь этот камень?
Зоэ поднимает подвеску на уровень глаз, и Леви, не отрываясь, следит за её движением.
— Я нарочно велела принести его. Ты ловкая карманница, так обхитрила брата, — усмехается она, а Изабель лишь сердито фыркает в ответ. — Здесь плоть и кровь от его прошлой жизни, отберёшь это — он начнёт чахнуть и сгорит к исходу осени. Он нашёл нить, которая приведёт его к тому, кого он безвременно лишился. За кого отомстил, думая, что чужая кровь вернёт его к жизни. Глупый…
Зоэ берет Леви за руку и вкладывает в неё камень, смыкая на нем пальцы юноши. Хватка вмиг делается стальной, и Леви чувствует, как тянущее чувство в груди уходит, словно с неё гору сдвинули.
— Позволь ему поступать так, как велит сердце. Иного рецепта я тебе дать не смогу. Прощай.
Ведьма с силой дует на лампадку, и они ныряют во тьму.
Когда Изабель открывает глаза, перед ними стелется горная тропка, по которой они пришли сюда, а её левая рука спокойно и привычно покоится в ладони брата. Девочка проверяет мешочек на поясе — пусто, бросает беглый взгляд на Леви. На его шее в лучах заходящего солнца зеленеет большой овальный камень, и тонкие пальцы мягко обводят его контур.
Зима
Эрвин и сам понимает не сразу. Время для него течёт совсем не так, как для смертных. Для них оно сродни несущемуся вскачь потоку, а для Эрвина — бездонному озеру. Память о прошлом пробуждается в нём постепенно, будто ржавое колесо, она неохотно поддается, выплывает на свет.
Мальчика — нет, уже юношу — зовут Леви. Эрвин знает, ошибки быть не может: в каждой черте этого тонкого существа сквозит дорогой ему образ. Во всём читается его Ривай: тот же наклон головы, улыбка, острый внимательный взгляд. Он весь кажется таким знакомым, хоть и немного новым. Он молод, и в этой жизни его руки не запятнаны кровью. Он чист и невинен, и если бы у Эрвина по-прежнему было сердце, оно зашлось бы бешеным галопом от осознания, что он тот самый. В переплетениях старых корней ждет своего часа потемневший в забвении камень, и Эрвин знает, кому предназначено его найти.
Нетронутая загаром рука сжимает твёрдую гладкость, и камень согревается, пока Леви лежит под сенью широкой кроны и потихоньку рассказывает, как прошел его день. С некоторых пор он завёл привычку беседовать, и Эрвин поощряет его, то и дело позволяя ветру колыхать тонкие ветви, и они бережно касаются лица и макушки Леви. Эрвин слушает рассказы об Изабель и о Фарлане, о матери Леви, которая сошла в мир теней еще по осени. Чем больше времени Леви проводит в объятиях благодатной тени дерева, тем шире ему открывается мир сновидений. Эрвин гадает, как скоро он обо всём догадается. Но теперь уже не повернуть вспять, они спаяны друг с другом узами крепче тех, что известны смертным.
Леви очень смелый, Эрвин убеждается в этом быстро. Всполохи чужой памяти не пугают его, напротив, он приходит всё чаще, подолгу сидит, касаясь спиной и боком векового ствола, и от ощущения живого тепла внутри у Эрвина всё дрожит. Странное, полузабытое чувство. Эрвин и сам не замечает, как всем своим существом проникается этим серьёзным и тихим юношей, который, сам не ведая, обрёл силу достучаться до его спящей души.
Мелодичный шёпот листьев убаюкивает, и Леви поддаётся сну. Его щека лежит на свёрнутом плаще, а пальцы зарываются в густую траву. Но чувствует он шелковистую гладкость волос, как они перетекают между пальцами. Белокурая голова лежит на его коленях, и Леви со всей нежностью касается разметавшихся золотых прядей, дивясь их мягкости. Губы трогает робкая улыбка, рука замирает в волосах, обводит ухо, и Леви ловит вопросительный взгляд светлых глаз. Они впитали небесную синь и сияние солнца, и Леви не может наглядеться, отвечая тихим прикосновением к вздрогнувшим ресницам. Его рука тут же оказывается прижата к горячим губам, поцелуй обжигает самый центр ладони. Мир переворачивается за секунду, и теперь Леви всем телом чувствует тепло, идущее от прогретой маем земли, и сильные руки, которые окутывают нежностью, и хочется задержаться так навсегда.
Порой Леви так увлекается путешествием по волнам чужой памяти, что его приходят искать. Молчаливый покой долины наполняют голоса, и к вязу, держась за руки, бегут дети. Девочка — быстрая, юркая, смешливая, и юноша — на вид чуть постарше, серьёзный, лицо открытое, взгляд с хитринкой. Он откидывает русые пряди со лба и тепло улыбается, слушая щебет девчушки. Рядом с ними Леви ненадолго выныривает из грез, но слушает вполуха, рассеянно теребя край поношенной, но опрятной туники. Они засиживаются дотемна, и девчушка — Изабель — тянет их глядеть на звезды. Втроём они лежат под бескрайним небом, и притихший мир замирает, вместе с ними проживая этот миг. Длинные ветви вяза простираются над ними, словно защищая от чужого невольного взгляда. Ночь распахивает объятия, гаснут звуки, засыпает ветер и замирает шелест резной листвы.
Но бывают и другие сны. Эрвину хочется заранее просить прощения, но над ними он не имеет власти. Ветер взъерошивает пышную крону, гнёт ветки, терзает нежные листья, и вместе с ним рождаются тревожные сны, с привкусом горечи и отчаяния. В них Леви не успевает дотянуться до Эрвина, и того сметает бурливым потоком, пыль под копытами лошадей взвихряется и застит глаза. Звериная ярость против ледяной решимости. Дикий рев битвы: свист копий, зычные залпы пращей, конское ржание вперемешку со стонами павших.
— Эрвин…
Имя камнем сорвалось с его уст. Эрвин обернулся — Ривай сложил руки на груди и ждал.
— Они так всё тут изрешетят, — мрачно произнес Ривай, не двигаясь с места. — Если у нас нет и шанса дать отпор, значит, пора отступить. К чему геройствовать… Так мы хотя бы спасём несколько жизней.
Эрвин непроницаем. Он молча внимал речи Ривая, терпеливо ожидая, когда тот выскажется. Свист камнепада вдруг показался таким далёким, всего на миг они словно оказались в прозрачном пузыре. Голос Ривая — низкий и ровный — звучал негромко, но Эрвин всей кожей чувствовал, как напряжён его лучший солдат.
— Используем Диомедову сотню как приманку, а ты уведёшь остальных.
Эрвин свёл брови и выдохнул, глядя прямо на Ривая:
— А ты как поступишь?
— Зайду с тыла, обхитрю эту тварь. И отвлеку от вас.
— Исключено. Тебе не подобраться так близко.
— Может, и так. Но, — Ривай сделал шаг к нему, в голосе звякнул металл, — если ты останешься жив, значит у нас ещё будет надежда…
Эрвин ждал, не перебивая, и Ривай продолжил, глядя в сторону:
— Нам уже не впервой быть на грани разгрома. Вряд ли вообще кто-то выживет.
— Да. Если будем сидеть сложа руки.
Ривай вскинулся разом, оживший взгляд метнулся к Эрвину.
— Так значит… — Губы Ривая еле заметно скривились в недоброй усмешке, и он подошёл ближе. — И ты молчал?
Руки сами собой сжались в кулаки, кровь застучала в висках. Мир вокруг на секунду оттаял, и сквозь тонкий слой пропитанной отчаянием тревоги снова пробились звуки. Короткий ксифос покачнулся на бедре Ривая, и тот сердито цыкнул, прожигая Эрвина взглядом, ожидая ответа.
— У нас нет больше ничего, — невозмутимо начал Эрвин, смиренно глядя в глаза Ривая. Серые радужки заволокло суровым туманом. — Кроме жертвы.
— Ты умом повредился? — ощерился Ривай, с досадой хлопнув себя по бедру. — Боги оставили нас, Эрвин. Мы все отправимся на корм червям.
— Ривай, прошу, — Эрвин теперь стоял совсем близко, едва ли не касался рукой плеча Ривая, закаменевшего от злости. — Услышь меня. Коль нам всем суждено погибнуть, я в последний раз готов рискнуть жизнями — своей и наших товарищей — ради крошечного шанса на победу.
Эрвин отвёл глаза, он медленно скользил взглядом по горсткам солдат — вчерашних мальчишек, безбородых юнцов, чей удел сегодня принести себя в жертву.
— Я поведу их, я погибну первым, — Эрвин осёкся на миг, но совладал с собой, — так и не узнав…
Ривай поднял к нему лицо — под затянутым тучами небом оно казалось еще мрачнее и старше. Но он молчал, позволяя Эрвину говорить. Эрвин выдохнул сквозь зубы и присел на край сброшенного седла.
— Я лишь хотел исполнить клятву, данную отцу, — он говорил тихо, но каждое слово отзывалось в груди Ривая неслыханной болью. — Я шел вперёд в ожидании этого дня. Сколько раз…
Эрвин сжал ладонью предплечье правой руки, изукрашенное грубыми шрамами. Ривай сглотнул невольно — он знал их все наперечёт, он столько раз касался их пальцами и губами, он знал карту тела Эрвина от и до. Широкая пятерня Эрвина стиснула плоть, и тот продолжил:
— Сколько раз я думал, что умереть было бы легче. Но клятва заставляла меня подниматься, она вела меня, вопреки всему. И вот теперь я так близко, правда почти у меня в руках.
Длинные пальцы оставили белые следы на смуглой коже, ногти прочертили тонкие безжалостные полосы. Но Эрвин словно не замечал этого, он уставился прямо перед собой, глаза буравили пустоту. Ривай молча взирал на его согбенную фигуру.
— Ответы прямо здесь, Ривай, — Голос Эрвина наполнился отчаяньем, но он продолжал говорить. — Ривай, ты…
Эрвин словно стал меньше, весь съежился под гнетом разрушающей вины, но слова стекали с его губ, как яд, покидающий рану.
— Ты видишь их? Видишь наших товарищей? Они смотрят на нас. Они хотят знать, чего стоили их жизни, которые они отдали в битвах… Но война ещё не окончена.
Эрвин помедлил и произнёс:
— Неужели весь мой путь — лишь погоня за призраком?
Ривай задержал дыхание. Он бы сей же миг приказал сердцу перестать биться, если бы это помогло. Никакой надежды на милость богов; перед ними лежала лишь горькая, как забродившее вино, правда.
— Ты сражался достойно.
Голос не слушался, горло саднило, но Ривай справился. Он опустился на колено перед Эрвином и молвил — спокойно, холодно, взвешенно:
— С тобой мы зашли так далеко. Я сделаю этот выбор сам, Эрвин.
Его стальной взор скрестился с потемневшей лазурью глаз Эрвина — военачальника, героя, возлюбленного.
— Оставь свою мечту и умри. Веди их за собой в царство Аида. А я…
Ривай не дрогнул ни единой мышцей, неотрывно глядя на мирное лицо Эрвина.
— ...сравняю с землёй главную угрозу.
Тихий свет озарил глаза Эрвина изнутри, словно кто-то зажёг крохотный огонёк. По-детски кроткая улыбка тронула уголки его губ, и сердце Ривая пропустило удар.
Простыни впитывают тревожную влагу, а в воздухе тают надсадные выдохи. Леви мечется на своем тюфяке, пальцы отчаянно сжимают тонкий ремешок, увенчанный зеленым камнем. А посреди объятой холмами долины под яростными ударами ветра гнётся и скрипит ветвями старый вяз, безжалостна к нему стихия, крутит так, что до нутра пробирает. Низкое небо увешано свинцовыми тучами, меж ними, сверкая, бьются молнии, скрещиваются и высекают искры Зевсу на потеху. Ледяные капли падают наземь, точно слёзы. Изабель дрожащей ладошкой стирает со щек брата сырые дорожки, но Леви едва ли это замечает. Его губы твердят одно лишь заветное имя, пальцы добела стискивают овальный камень.
— Эрвин, — голос легче шёпота, мягче пуха, стелется в ночной тиши. — Прошу, не…
Старый вяз ломает и терзает ветер, молния обжигает загрубелую кору, но он лишь крепнет под ударами кары небесной. Глубоко внутри ютится душа, неоконченное дело ждёт ее на этой земле. Глубоко вздохнул бы Эрвин, если бы мог — внутри него разгорается неведомая доселе жажда жизни.
***
Меж ними протянулась невидимая нить. Для Леви грёзы становятся столь привычными, и той ночью, когда златокудрое видение не навещает его, он не на шутку пугается. Не в силах уснуть, он выходит наружу, прочь из их крохотной каморки. На небе царит луна — сверкающий глаз ночи. Безмолвно Леви взывает к ней, далёкой и холодной, но та безучастна — что ей люди? Беспокойные, суетливые создания. Тщетно Леви просит её вернуть сны, лик луны отрешенно спокоен. Лишь под утро, когда робкие лучи декабрьского солнца касаются прохладной земли, Леви ненадолго проваливается в муторную дремоту.
Она оседает на плечах саваном, липким, словно паутина. Леви просыпается, запутавшись в простыне, сердце знобит от пустоты и тревоги.
На смену грозам приходят короткие ночные заморозки, море остывает, листва тускнеет, травинки под стопой ломаются с хрустом — зима лелеет земли Аттики в своих руках.
Леви всё реже навещает некогда милые сердцу места. Эрвину прежде ещё не приходилось так тосковать; по ветвям, от самых кончиков к сердцевине, устремляется невыносимо тягучее чувство. Память о смертном теле наполняет каждый листок, по изгибам коры, как по венам, струится фантомная кровь, древесина полнится живым теплом. Кажется, только тронь — и сможешь почувствовать биение сердца прямо под бугристой корой. Ветер путается в листве, играет зеленью и шепчет на все лады: Леви, Ривай… Ночи темны и тревожны, Селена и Кора молчаливо слушают его плач. Эрвин мечется, будто зверь в капкане, искра души человеческой заперта в бессмертном древе. «Прошу, даруй хотя бы день в смертном теле, — взывает он в лунные ночи, и его беззвучный крик достигает пограничья. — Лишь день, большего не попрошу». Только бы увидеть его лицо, только бы услышать его голос ещё хотя бы раз… Эрвин словно учится дышать заново, ветви скрипят от натуги, точно на них разом осела вся тяжесть свода небесного. Ночи слились в одну сплошную мольбу, и на исходе января Кора, наконец, отвечает.
— Я слышу, — звучит незримый голос, будто из самой толщи земли пробивается. Корни вяза прошивает радостная дрожь, листья трепещут в предвкушении.
— Даю тебе сроку от восхода до заката. Трать время мудро. Если коснёшься живого, истлеешь. Помни об этом.
Голос Коры затихает, смешиваясь с шелестом полуночного ветра. У корней вяза кроваво алеют зерна граната — знак благосклонности богини.
Наступают Алкионовы дни и приводят с собой тепло, солнце обходит дозором владения, наполняются соком цитрусы, оливы тяжелеют плодами. Они в самый раз — моложавая бурость уже уступила место цвету тёмного вина, такая оливка еще не перезрела, значит, масло получится мягким и душистым. Руки бережно обирают изогнутые ветки, корзины ломятся от глянцевых плодов. Сборщики дружно тянут песню, Изабель радостно подхватывает, её звонкий, словно ручей, голосок вливается в общий хор. Леви перебирает оливки в руках, но вдруг их гладкие бока обращаются осколками грубых камней, до крови царапают тонкую кожу на ладонях. Ахнув, он разжимает пальцы, и плоды спрыгивают в траву, шустро катятся по пыльным дорожкам меж деревьев, бросаются под ноги сборщикам. Леви отчаянно трёт лицо, но это не спасает — перед глазами как наяву стоит каменное крошево, щедро сдобренное брызгами крови. Она запеклась на солнце и лежит тёмными безжизненными пятнами, точно назидание. Изабель обрывает песню на полувздохе и кидается к Леви, не замечая, что ступает прямо по рассыпанным спелым оливкам; те мигом лопаются под её шагами, превращаясь в маслянистую кашицу.
— Братик!
Голос вздрагивает тревожным колокольчиком, и Леви поворачивается к ней. Как раз вовремя, потому что над девочкой уже занёс руку один из крепко сбитых надсмотрщиков.
— Ах ты, малявка! Будешь знать, как топтать господское добро.
Леви успевает закрыть растерянную Изабель, и широченная пятерня приземляется прямиком на его бледную щеку. Пол-лица вспыхивает болью, но Леви словно сам не свой — едва ли не рычит в ответ, скаля зубы. Ещё одна оплеуха накрывает вторую щёку, и Леви бросается вперёд, не помня себя от злости. Впивается ногтями в грубо сколоченное лицо, царапает, а затем пускает в ход кулаки. Кажется, кто-то кричит, мир летит кувырком, ледяная ярость застилает глаза, сердце молотом ударяет в грудь, каждый вдох обжигает горло изнутри...
Приходит в себя он в какой-то подворотне, вдали от господской рощи. Ступни горят, дыхание клокочет на губах, щёки саднит, бровь стянуло — кровь спеклась жёсткой коркой, Леви проводит языком по зубам — целы, но во рту солоно. Костяшки истерзаны, кожа стёсана до розоватого мяса, Леви морщится и закрывает глаза. Вот бы сейчас уснуть и погрузиться одно из тех спокойных видений, которых он в одночасье лишился. Собачий лай вспарывает краткое затишье, и Леви словно прирастает к месту. Псы уже близко, они так голодны и свирепы, что готовы растерзать, не глядя.
Зубы не успевают вонзиться в жилистую лодыжку, как перед Леви вырастает фигура — высокая, осанистая — и оттесняет его назад. Леви, не успевая и рта раскрыть, подчиняется, отступает в тень, а псы, капая слюной на землю, пятятся прочь, трусливо поджав хвосты. Утробное рычание позабыто, собаки уходят, поскуливая, виновато склоняя лобастые головы. Фигура, всё ещё служащая щитом, чуть расслабляется: смягчается линия плеч, уходит каменная твёрдость позы. Мужчина — теперь Леви получает шанс немного рассмотреть его — поправляет дорогой на вид хитон, касается бронзовой фибулы у горла и, наконец, разворачивается. Внутри что-то вспыхивает на краткий, но ослепительный миг — закатный свет золотит кудри, они обрамляют лицо, смягчая крупные породистые черты. Черты, которые Леви выучил наизусть. Полные губы приоткрываются, и Леви тотчас забывает о ноющих ссадинах и свежих побоях, он жадно скользит взглядом по лицу напротив, впитывая каждую линию, теряясь в лазоревых глазах, и, кажется, сердце замедляет свой бег. Минутный испуг растворяется без остатка, тело становится невесомым от восторга, захлёстывающего с головой. Колени дрожат, и Леви медленно оседает на землю, беззвучно шевеля губами. Мужчина тоже что-то говорит, губы движутся, красиво округляясь, но Леви не слышит, как будто уши хлопком набили, только глядит как заворожённый, и по крови несётся чистая радость с толикой страха. А вдруг и это всего лишь сон?
Лицо трогает чистая тряпица, бережные касания стирают полоску пыли и пятно крови под глазом, движения этих новых, но таких знакомых рук заставляют боль раствориться без следа. Щекой Леви невольно льнёт к ладони — широкой и тёплой, будто насквозь прогретой солнцем. Хочется продлить эту нечаянную тихую ласку, Леви тянется вперёд — только бы не упустить, только не сейчас… Но пальцы задевают лишь пустоту, тепло пропадает, точно его и не бывало, и Леви бессильно роняет руку в пыль, пальцы скребут сухую потрескавшуюся почву. В груди теснится вой, глаза жжёт от непролитых слёз. Солнце плавно стекает за горизонт, оставляя после себя царить младшую сестрицу, и луна, молчаливая и далёкая, теперь прохладно взирает на крохотное смертное тельце, ничком лежащее на земле.
Снег ещё лежит в предгорьях, да таким тонким слоем, словно вытканное искусной рукой покрывало. Травы, пушистым ковром устилавшие долину, смотрятся жалко — тусклые и жухлые, утратившие шелковистость и блеск. Корни огромного вяза почернели, оголились ещё сильнее, намертво впиваясь в остывшую за зиму почву, словно в попытке выбраться наружу. Ствол пошёл узкими глубокими трещинами, кора, на вид твёрдая и грубая, крошится от малейшего касания, даже дятлы да жуки-усачи брезгуют, ищут деревья помоложе, посочнее. Зубчатые листья поникли и съёжились, в их шелесте читается намек на тихое отчаяние. Одни лишь долгоносые зимородки исправно прилетают под сень поредевшей кроны, на время покидая свои прибрежные норки. К их ласковым трелям примешивается шуршащий скрип голых ветвей, в которых запутался ветер.
Внутри, там, глубоко, где раньше бурлило горячее ожидание, теперь царит тишина. Стоит мечте стать явью, и предостережение тотчас забыто, но плата, как всегда, высока и неизбежна. Сердцевина медленно тлеет, скоро ни уголька не останется, а вместе с ней сгинет навек и душа, чьим домом многие годы был этот раскидистый вяз. И не видать ей больше весны.
Весна
Зябко. Леви утыкается щекой в голые корни, морщинистая кора на ощупь как неживая. Раньше, бывало, коснёшься рукой ствола — а изнутри как будто теплом тянет, и кажется, что листва дышит, шепчет ласково. В этот раз что-то словно мешало Леви попасть в долину: то знакомая тропа оказалась завалена камнями, то хлипкий мосток через реку прохудился; пришлось сделать крюк, чтобы, наконец, попасть к вязу. То, что открылось взору Леви, выбило из него дух — посреди луга торчит скрюченный, почерневший до неузнаваемости ствол, ветви скинули всю листву и тянут свои заскорузлые пальцы к небу в немой мольбе. По сердцу как ножом полоснули. Леви, понурив голову, следует полузабытой привычке и устраивается в выемке между могучих корней. Теперь же они похожи на когтистую лапу, и он внутри как мышь в ловушке. Ветви громко скрипят на ветру, и Леви закрывает глаза в надежде, что ему приснится прошлая весна, а щеки коснётся бережная нежность молодой листвы.
— Как мне вернуть его?
Голос срывается, и Леви хрипло выплёвывает последнее слово. Стоит, уперев руки в бока, и буравит взглядом ведьму. Зоэ как будто и вовсе не удивилась его появлению без спроса; она, не отрываясь от глубокой чаши в затейливых узорах, что-то помешивает и перетирает. На Леви она даже не глядит.
— Отвечай же!
Слова хлещут по застывшему воздуху, и Зоэ, наконец, поворачивается к своему гостю. В этот раз стекляшки в её глазу нет, но на висках и на лбу темнеют следы какой-то краски, голова косматая как терновый куст, ещё и перья эти отовсюду торчат.
— А ты настырный, — мягко молвит она с кривой усмешкой, в которой, однако, ни капли неприязни. Леви резко щёлкает языком и едва ли не шипит в ответ. Зоэ машет рукой, будто отгоняя муху, и спокойно говорит: — Знала, что явишься. Сядь-ка вон там.
Леви с шумом выдыхает, тонкие крылья носа сердито трепещут — но подчиняется и плюхается на одну из подушек, коих тут в избытке. Складывает руки на груди, ждёт, в глазах серебрится ртутью нетерпение.
Зоэ не спеша, словно не к ней сию минуту ворвался обезумевший от злости мальчишка, подходит к Леви ближе и садится ровнёхонько напротив.
— Ты смелый, — заявляет она, глядя на него в упор, не мигая, словно птица. — Мне нравится. Твою сестру…
Леви морщит лоб, как от боли, но Зоэ неожиданно тепло ему улыбается, всего лишь кратко поднимая уголок губ, и продолжает:
— Твою сестру мне нечем было утешить. Врачевать душевные раны — это не ко мне. А вот ты — совсем другое дело.
Ведьма встряхивает головой, и лохматые пряди взлетают в воздух, несколько пёрышек слетают на плечи, укутанные бурой материей. Шероховато колышутся подвески на её длинной смуглой шее, перекликаясь на разные лады. Леви не выдерживает:
— Хватит вокруг да около ходить. Я спрашиваю: как его вернуть?
Зоэ гасит улыбку и заглядывает в его лицо с очень серьёзным видом. На дне её глаз плещется опасение. Но Леви не сломить какими-то гляделками, он напряжённо и цепко, как волчонок, смотрит на неё и ждёт. С пустыми руками он отсюда не уйдёт. Зоэ тянется вперёд и шустро цепляет кончиками пальцев большой камень на ремешке, что Леви теперь носит на шее, не снимая. Гладь камня на ощупь чуть тёплая — согрелась, лежа под туникой Леви. Зоэ бережно и даже как-то уважительно обводит камень по контуру оправы и убирает руку, прячет её в одной из необъятных прорех одежды. Высунув кончик языка, она шарит в складках туники, а затем вынимает на свет небольшой ножик. Никакой это не ножик, поправляет себя Леви, самый настоящий кинжал. На вид он невелик и оттого обманчиво безобиден, но стоит лишь Зоэ обнажить клинок, стянув кожаный чехол, и лезвие тонко вспыхивает, самый кончик — острее любой иголки.
— Живое к живому, а мёртвое — к мёртвому, — нараспев произносит она, держа кинжал в протянутой ладони. Рукоятка — резная, с крохотными красными камешками по краю — смотрит прямиком на Леви. Бери, не бойся. Бери, пока дают.
А Леви и не боится. Он вообще за свою очень недолгую жизнь боялся мало чего. Разве что собак и грозы. Хотя смельчаком он себя не считал вовсе. Если был бы смелым, ни за что его не упустил бы. Глупый, какой же глупый…
— Что, передумал? — спрашивает Зоэ, склоняя голову к плечу.
Леви отрывисто дёргает подбородком. Вот ещё! Хватает протянутый кинжал, не смотря на ведьму, как будто она только и ждёт, чтобы вытянуть из него душу одним только взглядом. Клинок весит всего ничего, приятно холодит ладонь, и Леви наполняет решимость. Да, он сможет, у него получится. В этот раз у него точно получится. Я тебя верну. Клянусь жизнью.
Каждый шаг даётся неожиданно легко. Его отчаянно влечёт туда, где всё началось, и где всё закончится. Или начнётся заново? Леви и самому предстоит это узнать.
Он бежит босиком, робкая первая трава ласково щекочет розовые стопы, от пяток вверх по ногам взмывает приятное щекотное чувство. Леви бежит, не оглядываясь, будто стоит ему замедлиться и обернуться — решимость разобьётся, как глиняный килик, который роняет слуга в самый разгар пиршества. В груди жжётся то ли от быстрого бега, то ли от мысли о том, что его ждёт впереди. Дыхание срывается с губ со свистом, в ушах шумит ветер, взъерошивая волосы на макушке, Леви откидывает со лба отросшие чёрные пряди, держа свой путь в долину. Ладонью он то и дело щупает за пазухой, где надёжно спрятана ведьмина вещица. Большой тёмно-зеленый камень мягко подпрыгивает, когда Леви пересекает крутую тропинку, минуя холмы, покрытые мелким кустарником и душистыми лечебными травами. В голове звенит одно лишь Простите, обращённое к Изабель с Фарланом. Простите, я должен. Я не могу иначе. Леви выдыхает через нос — резко и шумно, трясёт головой, пытаясь развеять видение, в котором трое детей улыбаются друг другу, лёжа под усеянным звездами небесным покрывалом. Видение блёкнет, а решимость только крепнет.
Костяшки только-только затянулись свежей тонкой кожей, узкая ладонь нежно касается необъятного ствола. Он по-прежнему мертвенно чёрен, пальцы скользят по глубоким бороздам, которые время высекло на вязовой коре. Мёртвое к мёртвому, живое к живому. Медлить больше нельзя.
По обеим рукам от хрупких запястий до локтей змеятся алым длинные глубокие черты, нанесённые недрогнувшей рукой. Не так-то это просто, как сперва казалось. Мысли Леви становятся густыми, как мёд, еле ворочаются в голове. Тело куда крепче цепляется за жизнь, чем он думал. Крупные густо-красные бусины набухают на разрезе, не спеша катятся вниз, падают на извилистый корень, впитываются в его морщинистую кору. Слишком медленно, слишком мало. Леви на миг охватывает страх, что древо отвергнет этот дар, сколь бы искренним он ни был. Он смиренно ложится в выемку корней, как в колыбель, веки тяжелеют, и он закрывает глаза. Тихо, но неизбежно, жизнь покидает его, по капле, по крупице, увлажняет молодую траву у самых корней и высохшую древесину, а та жадно и благодарно пьёт её мелкими глотками. Уже не поймёшь, сколько проходит времени, когда голова наконец становится лёгкой, как пух одуванчика, а дыхание почти растворяется в воздухе. Крохотный, точно птенец, он лежит неслышно в переплетении корней, а на груди, у замедляющего ход сердца, мягкой зеленью горит овальный камень.
Теперь всё правильно. Тогда я не должен был позволить тебе умереть.
Эпилог
— Только далеко не убегайте! — раздается шутливо-строгий голос. — Мне вас ни за что не догнать.
Девочка с мальчиком хватаются за руки — ладошки чуть влажные от радостного волнения — и с гиканьем несутся стремглав вниз с холма. Босые пятки топчут землю, шёлковая трава щекочет розовые ступни, и девочка, запинаясь о камешек, подпрыгивает, хохочет и тут же начинает кружиться. Мальчишка, краснея ушами и щеками то ли от бега, то ли от нежного трепета, который занимается в груди, не отстает от подруги и ускоряется.
— Да постой же ты! — несётся вслед девчонке, а она, быстрая как ветер, уже почти поравнялась с громадным деревом, что высится посреди долины.
— Ну и ноги у тебя… — отдышавшись, наконец, тянет мальчик, падая рядом на траву. Пальцы вплетаются во влажные волосы, короткие русые прядки щекотно колят ладонь, и мальчик расплывается в улыбке. Он лежит под раскидистыми ветвями, прикрыв глаза, улыбается во весь рот, просто потому что на сердце сейчас так отчаянно легко и ярко. И не видит, как восхищенный взгляд карих глаз его подруги ласково ощупывает каждую веснушку на его носу и щеках.
— Да что сразу ноги! Нормальные такие ноги… — бурчит девочка себе под нос, быстренько отводя глаза. Не хватало, чтоб он заметил, как она тут пялилась. А то ещё возомнит о себе… На щёки наползает предательский румянец.
Она от души потягивается, зевает сладко и вытягивается во весь рост рядом со своим спутником. В воздухе повисает приятная тишина, лишь шёпот листвы да редкие переклички птах нарушают её; тёплые лучи майского солнца лукаво просачиваются сквозь узор ветвей, зажигают изумрудным золотом резную листву. Минуты текут не спеша, тянутся, как первая весенняя паутинка. Но совсем скоро тишину нарушает глухой перестук трости, она ударяет в землю, и та смягчает звук.
— Габи, Фалько! Сколько раз я просила не бегать с холма, — беззлобно журит знакомый голос, а следом падает бархатистый смешок.
Габи лениво приоткрывает один глаз и, сделав притворно виноватую мордашку, говорит:
— Ну всего разочек можно ведь? Смотри, Пик — мы целые и невредимые. Скажи же, Фалько!
Она толкает мальчика в плечо, и тот, не открывая глаз, просто угукает в ответ. Пик снова смеётся, кратко и нежно, как птичка. Она прислоняет трость к стволу дерева и опирается локтем о низко склонённую ветку, по которой сбегает красновато-бурая лоза.
— Пик, а расскажи сказку! — Габи распахивает глаза и награждает девушку хитрым взглядом, в нём читаются озорство и мольба одновременно. — Давай, ну пожалуйста, у тебя лучше всех выходит.
— А что, — ласково замечает девушка, убирая за ухо длинную прядь, — братец вам не рассказывает сказок? А тётушка?
Габи дует губы и ворчит, ёрзая на месте, отчего Фалько таки оживает и подаёт голос:
— Братец всегда сильно занят, а тётушка опять болеет, ей не до нас. Пожалуйста, Пик, ты так рассказываешь — заслушаться можно!
В карих глазах загораются искорки веселья, и Пик добродушно смотрит на ребят, замерших в ожидании у корней вяза. Она оглаживает нагретый солнцем ствол дерева, осторожно обводит кончиками пальцев угловатые листья виноградной лозы. На плечо ей опускается лёгкая крылатка, щекочет шею россыпью маленьких цветков, и Пик улыбается, беря её в ладонь. Это вяз приветствует гостей.
— Хорошо, тогда слушайте внимательно…
Габи хмурит лоб, тёмные брови сходятся галочкой на переносице, и задумчиво переспрашивает:
— Выходит, у них получилось, да?
Она разворачивается, пачкая колени травяной зеленью, и пальчиком касается зазубренного листка — едва-едва, самого краешка, словно боится сломать, навредить. Фалько как будто и вовсе не дышит, только заворожённо следит глазами за убегающей ввысь гибкой лозой, которая так тесно оплетает тяжёлый и мощный ствол вяза, будто никогда больше не желает с ним расставаться. По извилистой коре струится тонкая ветвь, точно живоносный ручей, пробивающий себе путь сквозь скалы. Рука Фалько немедленно находит руку Габи и сжимает очень бережно, её пальцы тонкие, как молодые прутики, а ещё они такие мягкие, прямо как спелый персик. Пик ещё что-то говорит, и её тихий размеренный голос стелется в напитанном теплом воздухе. Фалько на миг крепко зажмуривается, он твёрдо знает: если под таким деревом загадать желание — оно непременно исполнится. Рука Габи в его ладони отзывается крепким пожатием, и на сердце становится легко и звонко. Я часть от тебя, и я буду с тобой.