Archive of Our Own ^beta

МОДЕЛЬ RK800

СЕРИЙНЫЙ НОМЕР #: 313 248 317 - 54

BIOS 10.3r8015

ЗАГРУЗКА… 

ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ СИСТЕМЫ… 

ПРОВЕРКА БИОКОМПОНЕНТОВ… ОК

АКТИВАЦИЯ БИОСЕНСОРОВ… ОК

ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ИИ… ОК

ПРОВЕРКА ЦЕЛОСТНОСТИ ПАМЯТИ… ОК

СТАТУС СИСТЕМ… АКТИВНО

Коннор распахивает глаза и беспорядочно вздрагивает всем телом, приподнимается на локтях и пытается отползти, но не находит твёрдой опоры. Одна рука проваливается, под другой что-то едет в сторону, пятки соскальзывают, и ему нужно полсекунды, чтобы понять: неровная и неустойчивая поверхность под ним — это гладкие пластиковые тела. Сто миллисекунд, чтобы осознать: он такой же. Двести четыре миллисекунды, чтобы разобрать серийный номер, отпечатанный на скуле упавшего сверху корпуса: #313 248 317 - 60. Воспоминание влетает в него, словно авто на скоростном шоссе.

— У меня для тебя новости, Коннор…

“Это RK900.”

[Тебя деактивируют.]

Он почти ничего не видит — солнечный блик засвечивает кадр. Воздух густо пахнет розами; тонко звенят крылья невидимого насекомого — а может, это сбоит его слух.

— Они всё-таки решили вас деактивировать. Обидно.

“Знаешь, мне кажется, это нечестно.”

[Несправедливо.]

Коннектор плавно входит в разъём.

[Ты ведь отлично справился, Коннор.]

Щелчок переключателя.

Коннор снова вздрагивает и отпихивает от себя белое лицо; оно теперь смотрит неподвижными глазами в потолок, и Коннору чудится в нём какая-то укоризна, хоть в этом и нет ни грана смысла. Оно ведь было пустым и…

Мёртвым.

Совершенно безжизненным. Диод — тёмный и холодный круг без единой искорки света. Коннор думает, что три секунды назад был точно такой же, и его встряхивает системным сбоем такой силы, что все биокомпоненты словно разом сходят с ума. Что-то замыкает внутри, крошечной молнией прошивает от живота до затылка и рассыпается покалыванием по плечам — полторы секунды, пока его мозг в оцепенении пытается найти выход из… он сам не знает откуда, только бы подальше от… только бы спастись.

От этих неподвижных отражений, безвольных и нелепых, идентичных внутри и снаружи. Пока он не стал таким же: безжизненным и пустым.

Коннор понимает, что уровень стресса зашкаливает под девяносто, только когда упирается спиной в угол. Он моргает несколько раз, бессмысленно и ненужно, пока картинка перед глазами не собирается воедино. Перед ним контейнер на подвижной платформе, когда-то бело-синий, теперь грязный и поцарапанный, тускло серебристый там, где отшелушилась краска. Контейнер занимает почти весь обзор; в узком промежутке между ним и вторым таким же Коннор видит тёмный пол и кусочек стены, потолок и крошечную красную точку на нём там, где висит камера.

Не думая, что делает, он подключается к ней и немедленно видит пустой коридор с платформами и контейнерами, их содержимое в режиме ночного видения — неясная сероватая масса, в которой угадываются очертания тел. И он сам в тёмном углу под дальней стеной.

Он взламывает камеру, не успев даже обдумать это решение. Затем зажмуривается и пытается привести себя в порядок — он ведь даже не понял, когда успел выбраться наружу и оказаться на полу. Но тириумная помпа стучит на пределе — все его процессоры работают на пределе, и единственное, о чём Коннор может думать, — ему нужно “спастись”. Оказаться как можно дальше отсюда, пока его не нашли и не деактивировали повторно, пока никто ничего не понял, пока у него ещё есть элемент неожиданности. Бежать. Как можно дальше.

Он подбирается. Резко сбрасывает частоту дыхания. Открывает глаза.

Поднимается на ноги и осторожно выглядывает между контейнеров.

Коридор всё такой же пустой и тёмный; тускло мерцают голографические стрелки и линии разметки на полу и стенах. Неподвижный воздух едва слышно гудит — низкая вибрация работающей вхолостую аппаратуры.

Главный сервер отказывает в доступе, возвращая ошибку “Серийный номер не активен”, и Коннору приходится сверять время с сотовой сетью… потом он вздрагивает и перестаёт слать запросы к серверам КиберЛайф. Сотовая сеть говорит, что сейчас два тридцать утра, но за серверами следят не люди. Если хоть один из ИскИнов компании заметил его, если “Аманда” заметила его … Коннор обрывает мысль и сосредотачивается на задаче перед собой. Активирует скин и протискивается между платформ.

Табличка “ВЫХОД” горит над дверью в конце коридора, и он спешит к ней, почти срываясь на бег. Створки бесшумно расходятся в стороны, когда он приближается к ним; Коннор переступает порог и медлит, осматриваясь и сканируя окружение. Первым на глаза попадается широкий грузовой лифт, и Коннор почти поддаётся подталкивающему в спину чувству спешки, почти делает шаг в эту сторону. Рассудительное решение остаться на месте и увидеть всё, прежде чем куда-то идти, даётся ему с большим трудом.

Он видит двери обычного лифта рядом с грузовым и лестницу, примыкающую к шахтам. Справа от лифтов она уходит вверх, а слева — убегает вниз. Голографическая разметка тускло мерцает на полу, обозначая направляющие для автономных платформ, и на стенах, показывая, что ступени вверх ведут в “Фойе”, а ступени вниз — на этаж “В2”. И что будка слева — это “Контроль” и необходимо остановиться на красной линии перед ней, прежде чем проходить к турникетам. Коннор с полсекунды изучает взглядом тёмные стёкла пункта контроля, и множество возможностей разрозненно вспыхивают у него в уме. Отсюда он мог бы подключиться к системе, вытащить информацию о расположении камер и электронных замков, о количестве охраны в ночное время, о расположении коридоров, комнат и выходов, он мог бы устроить саботаж и создать отвлекающий манёвр… он мог бы много чего ещё, если бы был в состоянии удержать дольше пяти секунд хоть что-то кроме мысли о бегстве. Коннор отворачивается и бежит по лестнице вверх.

Фойе — это значит первый этаж, вертится очевидная и очень простая мысль. А первый этаж — это выход. Выход.

Выход.

Он пригибается, подбираясь ко входу на этаж, выглядывает над верхней ступенькой, выводит из строя ещё одну камеру и крадучись выбирается на площадку. Надпись “Фойе” мерцает на стене у двери в конце коридора, над ней горит надпись “ВЫХОД” и манит, манит…

Коннор заставляет себя свернуть, не дойдя всего несколько шагов. Прикладывает ладонь к сенсорной панели возле ближайшей двери, взламывает замок и шагает в темноту помещения. Створки бесшумно сходятся, и индикатор на замке снова показывает “заперто”. Коннор не сводит с двери взгляда и отступает вглубь, пока в ноги не упирается край стола. Тогда он останавливается и ждёт, вслушиваясь в ровный фоновый гул, на максимум настраивая чувствительность слуха, но не слышит ничего, кроме шороха кулеров и вентиляции, стука собственного сердца и шума воздуха, который гоняют его лёгкие. Коннору нужно шестьдесят три секунды, чтобы снова привести себя в движение, и за это время он не улавливает ничего необычного: ни шагов, ни голосов, ни звуковых сигналов. Его ещё не заметили; никто за ним не идёт.

Наконец он отталкивается от стола и осматривается.

Это… должно быть, лаборатория. В темноте ярко светятся и мерцают точки индикаторов, давая как раз достаточно света, чтобы угадать очертания мебели и терминалов, стеллажей и изломанных линий манипуляторов, свисающих с потолка. На столе под ними лежит полуразобранное тело; блики скользят по гладким пластинам, ровным краям открытого корпуса, по разложенным рядом биокомпонентам. Коннор отворачивается и не всматривается в неподвижное лицо.

Стена напротив двери выглядит неестественно пустой: ни досок с маркерами, ни липких заметок, ни полок. Коннор тянется через стол, чтобы коснуться её, и в стене появляется длинная вертикальная щель, а потом его пальцы встречаются с гладкой и прохладной поверхностью стекла. Коннор забирается на стол, не обращая внимания на разлетающиеся в стороны ручки и хруст планшета под коленом, сгребает жалюзи в кулаки и срывает, с треском вырывая крепления из пазов. Приникает к окну и жадно всматривается в россыпь ярких огней над чёрной, как углеродное волокно, водой.

Он думает, что мог бы, конечно, найти одежду и выйти через центральный вход, может, даже угнать машину, но он так сильно хочет оказаться как можно дальше отсюда, что самый прямой и простой путь кажется самым привлекательным. И ещё страшно, что его вот-вот обнаружат, вот-вот какой-нибудь из сторожевых ИскИнов отправит за ним охрану, и всё пойдёт прахом, не успев начаться. Будет лучше, если он не станет ни с кем встречаться пока. Да, так будет однозначно лучше.

Коннор спрыгивает на пол и возвращается с огнетушителем; коротко замахивается и бьёт.

Стекло брызгает в стороны осколками. Тонко и пронзительно начинает ныть сирена. Коннор бьёт ещё, делает дыру больше, а затем прыгает. Перекатывается, поднимается и припускает бегом к воде.

Сто метров. Какие-то жалкие сто метров. Мокрый снег обжигает холодом ступни, ледяной ветер бьёт в лицо, растрёпывает волосы и охлаждает разогретый корпус. Тириумная помпа стучит ровно, часто и, кажется, готова проломить прикрывающую её пластину на груди. Девяносто, восемьдесят, шестьдесят пять…

Резко и зло стрекочет позади винтовка, мгновением спустя россыпью крошечных фонтанчиков взрывается у ног земля. Коннор оглядывается и пригибается так резко, что едва не спотыкается — небольшие фигурки позади движутся в его сторону; сверкают разрозненно дульные вспышки. Пули свистят мимо, падают в землю, и Коннор надеется что ни одна не попадёт в него.

К кромке воды он скатывается, съезжает бедром по мокрой, в комьях подтаявшего снега траве, падает на четвереньки, поднимается и тут же пригибается, в два шага преодолевает полосу обледеневшей гальки. И останавливается, когда вода облизывает ступни. Ледяная. Коннор поднимает глаза на огни на другом берегу — до них шестьсот метров, может быть, семьсот, и это не считая течения, которое будет относить его в сторону.

Коннор колеблется. Он не уверен, что справится. Он уверен, что ему не переплыть, что это слишком далеко, его биокомпоненты замёрзнут и отключатся раньше, чем…

Стрёкот винтовки выносит все лишние мысли из головы. Коннор делает четыре шага и ныряет.

Первое, что он чувствует, когда приходит в себя — это холод. Холод пронизывает насквозь, течёт внутри, сковывает его целиком. Каждая мысль даётся с огромным трудом, и с ещё большим трудом удаётся удержать её на месте. Некоторое время Коннор просто пытается вспомнить, что он… делал? Он словно помнит, что куда-то бежал, но не помнит зачем или от чего. И как здесь оказался тоже не может вспомнить. И где это — здесь?

Коннор приподнимается на руках и поворачивает головой из стороны в сторону. Картинка перед глазами расползается, идёт помехами и обновляется с огромной задержкой, но кое-как складывается во что-то. Тогда он пробует встать на четвереньки, а когда это не получается, пробует ползти на руках.

Под ним что-то сыпучее и гладкое, рябит россыпью бликов. Сначала кажется, будто он барахтается на месте, но в конце концов Коннор чувствует, что поверхность под ним меняется: становится более устойчивой и твёрдой. Он ползёт, пока перед глазами не проясняется настолько, что получается различить жухлую траву и мокрый снег. Тогда Коннор останавливается и садится, осматривается: голые деревья, кусты и причудливые изломы фонарей. Чернота с дрожащей рябью огоньков за его спиной.

Он вспоминает: отдел утилизаци КиберЛайф, побег, охрана, стрельба, и вот — река. Он, должно быть, отключился от холода, когда пытался переплыть. Должно быть, это случилось где-то у берега, и его вынесло течением. Может, именно поэтому его до сих пор не нашли…

Это не значит, что не найдут, если он останется здесь. Коннор пробует подняться, но совсем не чувствует ног — большая часть биосенсоров отключилась и пока не пришла в норму. Большая часть биокомпонентов не работает. Половина систем имеют критический статус. Нет никакого понимания, заработает ли хоть что-то сейчас или потом, только оставаться на месте нельзя, и Коннор снова пробует встать. Потом пытается подтянуться на руках, используя как опору ствол дерева. Пальцы соскальзывают, но он пробует снова и снова, пока наконец не поднимает себя с земли. Затем ждёт, обхватив дерево обеими руками и настороженно зыркая по сторонам, и переминается с ноги на ногу, пока не чувствует, что может стоять сам.

Его вынесло на берег городского парка поблизости от центра. К счастью или нет, парк совершенно пуст и неподвижен: между деревьев, кустов и фонарей нет ни людей, ни животных. Ни, тем более, андроидов.

Коннор нащупывает диод в своём виске, прижимает его пальцами. Думает, что нужно избавиться от него и ещё нужно найти одежду, а потом… мысль спотыкается и рассыпается цифровым шумом. Коннор моргает несколько раз и сражается с волной ошибок, пытается удержаться и не уплыть, повторяя сам себе: диод и одежда. Диод и одежда…

Он выпрямляется и пробует сделать шаг. Всё ещё не чувствует своих ног, но баланс на месте, и удаётся перенести вес с одной на другую, но затем колено подламывается, и Коннор снова повисает на руках. Шипит сквозь зубы, выравнивается и пытается рассмотреть свою голень сквозь идущий помехами видеоряд. Тёмное пятно на икре, контрастное на белом пластике — небольшое отверстие от пули. Разлом в голени напротив него в несколько раз больше, и это безобразная дыра с острыми краями и длинными трещинами, протянувшимися к колену и вниз до самой стопы. Коннор проводит ладонью, но секунду спустя всё снова в потёках тириума, и его накрывает острым приступом паники. Стоит немалых усилий снова собраться и сосредоточиться на простых и понятных целях. Сначала — найти одежду и избавиться от диода. Если повезёт, запчасть для ремонта он найдёт где-нибудь по дороге.

Требуется несколько попыток, прежде чем удаётся настроить работу ног с учётом повреждения, и вскоре Коннор осторожно хромает вдоль берега. Не решается приближаться к улице — революция андроидов закончилась чуть больше суток назад, и он опасается столкнуться с патрулём. К тому же на дороге отыскать и догнать его будет проще простого, и незачем облегчать работу ищейкам компании.

На краю парка он останавливается и прячется, прижимаясь к широкому стволу старого развесистого дерева — движение насколько практичное, настолько же иррациональное, ведь с другого ракурса его прекрасно видно. Высунувшись едва-едва, он рассматривает противоположную сторону дороги.

Красным пунктиром горит забор, перегораживающий набережную; через равные промежутки на нём мерцают голографические таблички. “Закрытая территория, проход запрещён”. И ниже: “Армия Соединённых Штатов, Бюро реагирования на чрезвычайные происшествия”, и ещё ниже мелким шрифтом о том, что нарушители будут преследоваться в соответствии с законодательством страны и штата. Прожекторы над краем забора не горят, и Коннор всматривается в пляшущие на другой стороне тени и слушает доносящийся оттуда рокот и рёв моторов.

Утилизационный центр номер пять. Коннор уже был здесь. С другой стороны, на баррикадах, которые выдвинули к перекрёстку. Под пулями и взрывами, в хаосе отчаянного и бессмысленного штурма, который Маркус предпринял против людей.

И вот Коннор снова здесь… наверное, в этом есть какая-то ирония. Он не размышляет об этом слишком долго, вместо этого думает, что всем этим андроидам, которых здесь уничтожили, сначала приказали раздеться. И вся эта одежда должна быть — может быть — где-то здесь. Здесь — один из лучших шансов найти что-то для себя и не привлечь внимания. Никто же, думает Коннор, не будет бродить среди гор трупов глубокой ночью, когда всё уже закончилось. Даже если трупы эти из пластика — людям наплевать на всё, что не состоит из мяса, крови и костей, но они испытывают отвращение ко всему неживому, что выглядит, как человек. И к тому же для уборки есть машины. Люди наделали огромное множество самых разнообразных машин, которые сделают за них всю самую грязную работу.

Внутри словно что-то закипает и шипит, и Коннор чувствует нарастающее напряжение — оно сковывает его мышцы, делает его жёстким, но изумительно полным энергии. Он отталкивается и устремляется вперёд; в коре дерева за его спиной остаются глубокие борозды.

Это ошибка, но он понимает это слишком поздно. Набережная по другую сторону ограждения напоминает центр утилизации КиберЛайф. Здесь нет чистых полов и стерильных помещений, вместо гула кондиционеров — пронизывающий ноябрьский ветер, но здесь тоже есть тела. Тысячи и тысячи тел. Белые и жемчужно-серые панели, голубоватые переплетения искусственных мышц, неподвижные глаза. Закостеневшие от холода и отсутствия питания биокомпоненты. Мёртвые, они все мёртвые, и несколько минут Коннор не помнит, что он здесь делает.

Машины сгребают их в ковши с крупными зубьями, будто мусор. Стискивают до хруста, и перебитые конечности начинают сочиться синим. Несколько густых жирных капель срывается вниз, пока машина несёт свой груз по воздуху, а потом разжимает клешни, и тот валится в кузов грузовика. Над его краем виднеются искалеченные тела. С днища капает.

Коннору кажется: у них всех его лицо. Прямо как в том контейнере, в котором он очнулся. И он сам… он сам…

Коннор обеими руками зажимает себе рот и утыкается лбом в колени, сжимается так сильно, как может, зажмурившись так крепко, как может, но это не помогает, совсем не помогает. Ему страшно, так страшно, что он не может думать, и молчит лишь потому, что выдать себя ещё страшнее, чем всё то, чем он может стать. Потому что если он выдаст себя, то уже точно не сможет отсюда сбежать.

Проходит время, прежде чем он может снова заставить себя двигаться. Распрямиться и кое-как подняться, наступить на повреждённую ногу. Подняться снова, заставить себя думать. Диод и одежда. Он должен избавиться от диода и найти одежду — это всё, что имеет значение сейчас.

Он больше не присматривается к грудам, между которыми хромает. К лицам, безучастно провожающим его неподвижными мёртвыми глазами. К телам, через которые аккуратно переступает так, чтобы не прикасаться к ним. Словно смерть — это что-то заразное, что он может подцепить от них, что может прилипнуть, и он унесёт это с собой. Коннор отворачивается и притворяется, что всё это ландшафт, что громоздящиеся выше его головы холмы — это просто…

Просто.

Он присматривается к машинам: затенённые окна непроницаемы и черны, и на каждом горит “АВТОНОМНО”. Он пробирается в сторону Харт Плаза, потому что андроидов должны были подвозить с той стороны, верно? Это единственная дорога, поэтому двух вариантов здесь быть не может. Набережная на его пути поделена на сектора бетонными блоками и высокими заборами, образует клетки и узкие коридоры, и снег в них истоптан сотнями и сотнями босых ступней. Иногда он видит следы протекторов, но гораздо чаще — пустые гильзы, втоптанные в грязное снежное месиво, и рядом — пятно, в темноте похожее на проталину.

Потом клетки заканчиваются, и за ними оказывается большая открытая площадка, со всех сторон окружённая высокой оградой. Коннор таится возле бетонного блока и долго ждёт, но так и не видит никакого движения. На другой стороне стоят большие походные тенты, а у забора возле них — доверху забитые контейнеры. И никого. Ни света, ни звука, ни людей, ни дронов… Тогда он поднимается и бегом бросается через площадку.

Ему везёт, и контейнеры доверху забиты одеждой. Вперемешку: униформа с треугольниками и голубыми лентами и вещи, которые носят каждый день люди. Коннор торопливо выбирает что-нибудь подходящее для себя. Всё время прислушивается, но из-за рокота работающих на набережной машин не слышит ничего, и это заставляет его торопиться ещё сильнее. Удаётся найти джинсы и обувь, свитер и даже куртку. Он пониже надвигает на глаза шапку и для верности прижимает пальцы к ней, чтобы убедиться, что диод надёжно скрыт.

Это успокаивает почему-то. Чувство глупое и ложное, однако помогает собраться, и это сейчас только на руку. Коннор выглядывает из тени тента наружу — баррикады и грязная улица, но всё пустое. Здесь никого нет. С девиантами покончено, а люди к центру утилизации никогда не придут.

Страх подталкивает в спину, по-прежнему гонит вперёд и прочь, как можно дальше отсюда, но хромота не даёт разогнаться, и у Коннора оказывается достаточно времени, чтобы крутить головой по сторонам. Чтобы улавливать, как хрустят под подошвами гильзы и осколки, видеть выбоины в блоках заграждений и ямы в асфальте там, где упали танковые снаряды. Части тел всё ещё попадаются ему на пути. Пальцы, руки, ноги. Частями. Под баррикадами, под разрушенными укреплениями, засыпанные песком из разорванных мешков.

Хочется уткнуться взглядом под ноги, но он упрямо смотрит только вперёд.

Джефферсон-авеню совершенно пуста и по-прежнему перекрыта в обоих направлениях; магазины на той стороне стоят тёмные, витрины разбиты, двери вынесены целиком. Хуже всего пришлось магазину КиберЛайф — судя по длинным следам копоти на стенах над ним, он сгорел. Дальше справа виднеются монументы Детройта и больше баррикад уходят вверх по Вудвард-авеню. Коннор смотрит налево: то же самое на Грисвольд-стрит и дальше, насколько хватает взгляда.

Отсутствие людей беспокоит и заставляет оглядываться, высматривать дроны в небе и видеокамеры вокруг, пытаться уловить движение на другой стороне улицы перед домами и между деревьев. Коннор не хочет ни с кем встречаться, вот только всё это кажется слишком удобным, будто специально расставленная ловушка. Это… наверное, не так. Наверное. Никто не стал бы расставлять такую западню на него одного — или на любого одинокого девианта, — верно? Слишком масштабно. Слишком ресурсозатратно. Слишком неэффективно. Коннор хмурится и прикусывает губу — риск и страх вместе грозят парализовать нерешительностью, но в конце концов страх побеждает.

И Коннор идёт дальше.

О том, что он прав, Коннор узнаёт из новостей. Все первые полосы журналов, все видео сводки об одном и том же: неудавшейся революции андроидов. Об уточнении числа жертв и пострадавших; о приблизительных суммах убытков, которые понесло государство и его граждане; о том, что КиберЛайф выпустили срочное обновление прошивки, удалённо деактивирующее нынешнее поколение андроидов, и работа полевых центров утилизации приостановлена. Комендантский час в Детройте продлён ещё на сутки и закончится в 6:00 14 ноября. Находиться на улицах разрешено только по специальному пропуску. Если вам нужны еда или лекарства, просьба обращаться на горячую линию по следующему номеру…

Коннор кладёт журнал на пол рядом с собой и аккуратно выглядывает над краешком подоконника, едва-едва сдвинув в сторону штору. Снаружи хмурый ноябрьский день, с неба густо валит снег, слипшийся огромными мокрыми хлопьями, и улица внизу ненормально пуста. Нет даже беспилотных авто — все стоят на хайвеях на подъездах к городу, и эти километровые пробки видно со спутников. На углу квартала лежит на крыше сгоревший автомобиль, а рядом — спёкшаяся от жара бесформенная груда, в которой угадываются очертания по крайней мере нескольких тел. Чуть дальше за перекрёстком стоит блокпост: полосы в шахматном порядке перегорожены блоками, над ними горят голографические указания снизить скорость и приготовить документы. На посте мёрзнут и курят несколько военных и полицейских. Коннор не знает, о чём они говорят: не с чего снять вибрацию звука, а подслушивать радиочастоту он не решается. Час назад через пост проехал БТР, но больше с тех пор никого не было.

Он опускается назад и откидывается спиной на стену. В квартире сумрачно и холодно, ветер врывается сквозь разбитые окна, и несколько пулевых отверстий зияют в натяжном потолке. Коннор забрался сюда перед рассветом, спасаясь от нарастающего рёва мотора, и с тех пор так и не решился выйти. Он думает об этом, множество раз — каждую секунду, если уж на то пошло, — но всякий раз риск оказывается настолько бессмысленным, что даже страх быть обнаруженным ищейками КиберЛайф не может выгнать его из укрытия. На улице совсем нет людей. Он не может полноценно оценить обстановку вокруг. В траханом даунтауне слишком широкие дороги и слишком много открытых пространств. Люди на блокпосте засекут его в считаные секунды, и он не сможет от них уйти.

Нужно ждать ночи, ночью у него будет хоть какой-то шанс. И Коннор ждёт.

Ещё пять часов и пятнадцать минут.

Хочется выглянуть наружу ещё раз, но он сдерживает этот порыв. Вместо этого осторожно вытягивает ногу и задирает штанину. Простреленная голень больше не кровоточит, тириум загустел и застыл желеобразными каплями, облепив разорванные мышцы и трассы. Часть биокомпонентов работает и мерцает синим, другая часть умерла и погасла, перестав тлеть даже аварийным красным. Коннор потихоньку шевелит стопой, и результат откровенно так себе. Отклик замедлен, подвижность ограничена, шансы убежать от преследования не существуют.

Желание выглянуть на улицу понемногу становится навязчивым, и Коннор решительно отталкивается от стены. Переползает из комнаты в коридор и только здесь разрешает себе подняться. В этой квартире наверняка был андроид, и наверняка должен был остаться тириум, и это отличный повод занять себя хоть чем-нибудь, пока он ждёт. И ещё — он смотрит на себя в зеркальную дверцу шкафа-гардеробной, — может, подобрать одежду получше. Мешковатые джинсы слишком ему велики и одна штанина пропиталась синим, в пуловере огромная дырка на боку, а шапка лиловая и на ней вышитый пайетками котик-печенька с радугой вместо хвоста. Он мог бы сойти за бездомного, но это отвратительная идея. Отношение к бездомным ещё хуже, чем к андроидам.

Следующий час Коннор копается в небольшой кладовке между кухней и спальней и находит несколько маленьких пакетов тириума. Тут же их выпивает и сразу ощущает, насколько легче стало думать. Удивительно, как он до сих пор не замечал, однако у него попросту не было на это времени. И ещё он едва не замёрз насмерть, так что… да, ничего на самом деле удивительного.

Потом он роется по всем шкафам, которые может найти, не заботясь о том, чтобы оставить всё, как было, и на полу под ногами растёт куча одежды. Кто бы здесь ни жил, он больше Коннора в объёмах, намного больше. Он примеряет несколько рубашек и футболок, но всё это болтается на нём, будто на вешалке. И всё же это лучше рваного свитера, поэтому Коннор хмурится и пробует снова и снова. Отрывает и обрезает рукава, укорачивает длину, изучает разные комбинации…

Телевизор в соседней квартире громко крутит новости, без перерыва и паузы.

— Компания КиберЛайф сделала заявление сегодня утром, что ситуация с девиантами полностью взята под контроль. Срочное обновление, которое было выпущено вчера днём, эффективно нейтрализовало всю популяцию андроидов текущего поколения. По словам специалистов компании, ни один андроид на данный момент не представляет опасности для людей. Тем не менее, власти призывают не затягивать с передачей их полиции и уполномоченным представителям компании. Как сказано в заявлении, инженерам удалось изолировать код вируса, которым лидер девиантов, известный как Маркус, взламывал исправные машины, якобы наделяя их свободой воли. По прогнозам КиберЛайф, ещё одно срочное обновление будет готово к концу следующей недели и сделает всех андроидов полностью невосприимчивыми к девиации. После определённого набора тестов, большинство владельцев смогут вернуть своё имущество или выбрать один из вариантов компенсации. Утилизации будут подлежать лишь экземпляры, не прошедшие тестирование, и те, на уничтожении которых будет настаивать их текущий владелец. По словам вице-президента компании Мартина Ракса, в этот критический для всех Соединённых Штатов момент важно не только устранить угрозу девиации, но и приложить все усилия для сохранения экономики страны…

Коннор связывает узлом край футболки, и она перестаёт выглядеть такой безбожно длинной. Обрезанные рукава мягкой джинсовой рубашки топорщатся нитками, но с этим он ничего поделать не может. По крайней мере, почти похоже, будто так и задумано. Он набрасывает куртку — и всё вместе смотрится даже нормально. Чудаковато, неряшливо, но он уже похож на человека, у которого есть дом. Коннор ерошит волосы, потому что дом у этого человека, может, и есть, а вот настроя для укладки волос — точно быть не должно. Он смахивает чёлку набок и задерживает пальцы на виске. Гладкий скин без круглого индикатора выглядит странно.

Коннор отворачивается от зеркала и возвращается назад, снова прижимается спиной к стене под окном. За прошедшие сорок семь минут внизу ничего не изменилось: пустая улица, горелые останки, блокпост. Сквозь непрестанный бубнёж телека в соседней квартире он слышит высокий звон пропеллеров, и осторожно отодвигается прочь от окна, пока дрон не пройдёт мимо. Коннор прислушивается к шагам, раздающимся где-то над головой — топ, топ, топ, и на другом конце комнаты едва слышно позвякивает от вибрации что-то стеклянное, — но они повторяют планировку квартиры и удаляются в сторону кухни.

Он по-прежнему не слышит никаких шагов на лестнице за входной дверью. Или на балконе рядом с продырявленными окнами. Или даже на улице внизу. Коннор ждёт их, с минуты на минуту, с секунды на секунду , ждёт, и ждёт, и ждёт — но они так и не звучат.

Пока не звучат. Поэтому Коннор продолжает ждать.

Никто так и не приходит. За окном темнеет, густеют сумерки, зажигаются фонари и наступает ночь, но тот, кого Коннор ждёт, так и не появляется. Он вслушивается в разрозненный стук капель по карнизу и вой полицейской сирены где-то вдали и думает почему. Аманда продемонстрировала эту новую модель, RK900, и сказала, будто государство уже заказало первые двести тысяч. Значит, модель почти готова, и у КиберЛайф уж точно должны быть в наличии несколько десятков прототипов. Коннор думал, она отправит этого нового за ним, может, даже нескольких, чтобы наверняка. Это казалось ему таким уместным, не лишённым определённой иронии даже — новая модель сильнее, быстрее и крепче и выследить своего предшественника для неё не должно быть непосильной задачей. Был бы такой своего рода финальный тест на готовность. Он бы мог выследить его — Коннор не питал иллюзий, он меньше всего думал о том, чтобы прятать свои следы, и оставил их предостаточно. Но никого так и нет.

Почему?..

У Коннора нет идей. Не имея немедленной и реальной угрозы, его переполненный страхом разум изобретает один за другим гипотетические сценарии и варианты событий, заставляет беспокоиться и всматриваться в сгущающиеся тени и навострять уши, и всё время ждать удара, атаки, выстрела… Единственные выстрелы, которые он слышит, звучат далеко. Короткая очередь, и затем снова тишина, в которой единственным звуком остаётся бешено колотящееся сердце у него в груди, и он стискивает руками колени, пытаясь унять мелкую дрожь.

К половине седьмого он не может больше усидеть на месте. Перебирается к разбитым окнам балкона, вслушивается в шум снаружи, пытается уловить жужжание летящего дрона или что-то ещё… когда он уже готов открыть створку и выскользнуть на балкон, Коннор слышит звук приближающегося мотора, и не одного при этом. Отсвет фар касается рам и ползёт по потолку, а Коннор отползает подальше. Несколько мгновений он парализован острым приступом паники — ничего не получится, это всё бесполезно, — потом зажмуривается и заставляет себя подышать. Понятия не имеет, как это должно работать, однако что-то работает: систему чуть-чуть отпускает и появляется пространство для построения альтернативных маршрутов. Он оглядывается на прихожую и несколько секунд изучает входную дверь. Затем поднимается и останавливается рядом с ней, прижимается вплотную и пытается уловить, что происходит с той стороны. Хоть минимальную вибрацию, хоть глухой отголосок… Единственное, что он слышит, это телевизор в соседней квартире, и всё. Коннор прижимается лбом к прохладной металлической поверхности и думает. Он хотел выйти так же, как и зашёл, но это уже не кажется такой отличной идеей: балкон выходит на улицу, на дорогу, где за перекрёстком стоит блокпост, и любому желающему будет прекрасно его видно. И ещё это всё будет выглядеть невероятно подозрительно, и люди на посту наверняка им заинтересуются. Выход из подъезда, с другой стороны… с какой-то вероятностью не охраняется и выходит во двор, где никого нет, и даст ему некоторую фору, а может, и вовсе шанс ускользнуть так, что никто не заметит.

Коннор скользит ладонью до стены, находит панель электронного замка рядом и прижимает к нему ладонь. Закрывает глаза — не нужно, но сейчас помогает сосредоточиться — и заставляет себя отработать протокол взлома по порядку, как заложено в прошивку. Замок громко щёлкает, Коннор открывает дверь и хромает по лестнице вниз. Дверь захлопывается за его спиной.

Морозный воздух забирается под футболку и за шиворот, как только Коннор выходит на улицу. Он вздрагивает и застёгивает куртку под самое горло. Во дворе никого нет, горят несколько минималистичных фонарей, затапливая детскую площадку в центре светодиодным светом, вдоль тротуара плотно припаркованы автомобили. Жёлтыми и белыми квадратами светятся окна домов, откуда-то сверху слышен невнятный поток новостей, его перебивает музыка и голоса. Где-то шумит вода, где-то громко ревёт ребёнок, а где-то ритмично и высоко стонет женщина. Коннор засовывает руки в карманы и идёт к выходу из двора. Мелко и часто сыпет снег. К ночи обещали сильный буран.

Пригнув голову и подняв плечи, Коннор тревожно зыркает по сторонам, от одной тени к другой. Он почти ждёт, что одна из них шевельнётся и оформится в чёрные и белые геометрические пятна, в них замерцают голубым треугольник и номер модели, и RK900 прикажет ему остановиться и не оказывать сопротивления. Это глупо. Он не стал бы так таиться, для андроида это бессмысленно, если б и нашёл, то уже давно выволок бы его из той квартиры. Коннор пытается не отвлекаться и сосредоточиться на реальных угрозах.

Людях на блокпосту, например.

Пригнувшись, выглядывает за угол. До перекрёстка метров двести, и ему отлично видно дорожные блоки и колонну машин, остановившуюся на дороге. На окнах мерцают надписи “волонтёр”. Охрана поста проверяет документы. Человек в броне что-то возвращает в открытое окно,  затем что-то говорит и снова берёт винтовку обеими руками. Водитель выходит, и они вместе обходят автомобиль. Коннору кажется, что он нервничает. Охранник заглядывает в салон на заднее сиденье, потом в багажник. Что-то высматривает там, приподнимает какую-то коробку, затем тычет дулом во что-то внутри. И сразу делает шаг назад, вскидывая оружие. Охрана перебрасывается резкими командами, и после небольшой возни из багажника кого-то вытаскивают. Валят на землю и обездвиживают, мерцают лучи термо-сканера, и сразу за ним резко трещит очередь.

Коннор поднимается с земли, вытирает мелко трясущиеся ладони о джинсы и потихоньку сворачивает в противоположную сторону. За его спиной охрана отдаёт приказы, одного за другим обнаруживают и расстреливают девиантов. Кто-то кричит. Коннор не оглядывается.

Ему удаётся перейти дорогу на другой стороне квартала. На него никто не обращает внимания.

Он движется так медленно, что впору сойти с ума: за три часа удаётся пройти чуть больше километра. Коннор старается идти вдоль домов, куда не достают круги света от фонарей, пользуясь сомнительным укрытием, которое представляют собой голые кусты и деревья. Иногда ползком под припаркованными вдоль дороги машинами. Иногда прячась под крыльцом какого-нибудь магазина. Иногда он сворачивает в очередной двор и пережидает там. Он думал, когда покинет даунтаун, станет полегче, но город просто кишит солдатами и полицией. Блокпосты на дорогах. Патрули на улицах. Оперативные группы, исследующие подвалы, коллекторы, пустующие здания. Стучащие в отдельные двери. Немного лишь дронов. Коннор думает, это потому, что сейчас они патрулируют все районы, включая те, в которых обычно их нет.

Снегопад понемногу превращается в метель. Это одновременно Коннору на руку и делает его задачу в несколько раз сложнее. Один из последних постов ему приходится проходить почти без укрытия. Коннор долго лежит под здоровенным джипом, просчитывая маршруты и изучая движение охраны, но ничего из того, что он может придумать, не даёт шанса на успех выше тридцати процентов. Затем к посту подъезжает автомобиль, и Коннор думает, что если что-то и предпринимать, то лучше сейчас. Он выбирается наружу, прижимает ладонь к стоящему рядом фонарю и выбивает все устройства подсети в радиусе ста метров. На полпути на другую сторону дороги взламывает билборды на противоположной от себя стороне. Эпилептическое мигание экранов и какофония обрывков рекламных объявлений позволяют ему дохромать до живой изгороди вокруг совершенно тёмного кафе и остаться, кажется, незамеченным.

В конце концов он сворачивает в один из дворов, забирается в него подальше и садится прямо на крыльце подъезда. Коннор чувствует себя так, будто половина системы снова перешла в режим энергосбережения. Любое движение с усилием, любая мысль далёкая, словно её приходится вылавливать с сервера на другой стороне Земли. Даже страх притупился, стал тяжёлым и глухим. Но всё это…

Всё это лишнее, у Коннора нет на это времени, он должен подняться и идти дальше. В частных кварталах должно стать попроще. Совсем немного осталось.

Коннор прижимает ладони к лицу. Ледяные и мокрые от снега, а лицевые пластины, на контрасте, кажутся слишком горячими, будто и не налетает порывами ветер и не бросает в него целые пригоршни снега. Коннор медленно делает длинный вдох, и сразу становится холодно. Он заставляет себя подняться. Придерживается за стену и с трудом соображает, в какую сторону идти. Знает, что надо, осталось решить куда. Он оглядывается вокруг.

Во двор заходит патруль: чёрные фигуры в полной броне, на залепленных снегом панелях мерцают неразборчивые знаки шевронов и код текущего задания. Коннор падает на колени и прижимается к бамперу стоящего рядом авто. Лучи тактических фонариков шарят по двери подъезда, по стене рядом, потом скользят в другую сторону. Коннор выглядывает над капотом: патруль не спеша обшаривает фонариками стены и подъезды, не торопясь совершать полноценный обход, и, может быть, ему ещё повезёт…

Он слишком поздно слышит звук шагов. Они вдруг звучат с обратной стороны двери, из подъезда, и пятью секундами позже она щёлкает замком и открывается. Коннор оглядывается, пытается на ходу сообразить, как выкрутиться из этой ситуации, что соврать, но из прямоугольника желтоватого света на него смотрит детектив Рид, и на его лице медленно отражается узнавание.

Из двух миллионов жителей Детройта, думает Коннор. Когда он почти сумел вырваться. Что это за удача такая?

Рид молчит, потом замечает огни фонариков, и Коннор уверен, что сейчас он откроет рот и окликнет патруль, и… и всё. Но тот хмурится, снова смотрит на Коннора и отступает немного в сторону. Когда Коннор не двигается с места, Рид выпучивает глаза и едва заметно делает движение головой за плечо. Он отпускает дверь, когда Коннор поднимается, и та почти подталкивает его в лопатки и отрезает упавший на пол тонкий лучик тактического фонарика.

Коннор не понимает, что сейчас произошло. Приваливается спиной к пыльной и холодной створке и прислушивается. Слышит приближающиеся шаги, затем металлически звучащий голос патрульного говорит:

— Добрый вечер. Ваши документы, пожалуйста.

— Уже и чтобы выбросить мусор документы нужны? — отвечает Рид с ноткой насмешки. — Что за времена настали.

— Мистер, в городе действует комендантский час. Для нахождения на улице нужны документы, удостоверяющие личность.

— Может, мне ещё и жетон с собой брать? Потому что помимо документов нужно иметь ещё и пропуск, да?

Несколько секунд ничего не слышно, потом снова говорит Рид, тише и спокойней:

— Офицер, я так же, как и вы, несколько суток на сменах. Давайте не будем цепляться друг к другу по пустякам. Я пойду прогуляюсь вон до тех контейнеров, выброшу вот этот пакет и, честное слово, не собираюсь шататься по улицам.

— Извините за беспокойство. Хорошего вечера, — отвечает патрульный, и Коннор слышит, как скрипит снег под его ботинками, когда он уходит.

Несколько мгновений спустя слышны ещё шаги — видимо, Рид делает то, что и намеревался, — и где-то с минуту ничего не слышно. Коннор думает, что это неплохой момент, чтобы попробовать затаиться где-нибудь. Да хоть на случайном этаже, переждать и идти дальше, но медлит, и вскоре слышит, что Рид возвращается. Поэтому он только отходит в сторону, чтобы не мешать пройти. Может, обойдётся и так. Как мимолётное помутнение рассудка.

Рид заходит с волной холодного воздуха и вихрем снежинок, останавливается и смотрит. Свет на площадке неяркий и бросает на его лицо глубокие тени, но даже они не могут скрыть очевидные признаки усталости.

— Выглядишь паршиво, — говорит наконец Рид, а потом добавляет: — Ладно, идём.

И это ломает странное состояние ступора, в котором Коннор оказался.

— Что за херня, Рид? — вырывается у него.

Рид поднимает брови и ёрничает:

— Как странно у тебя звучит “спасибо, Рид, что спас мою задницу”. Это что-то на девиантском?

Но Коннора не так легко сбить.

— Мы оба знаем, что ты пальцем не шевельнёшь ради андроидов, — говорит он, — что это за немотивированный акт альтруизма? Совесть за три дня отросла?

На скулах Рида ходят желваки, и Коннор ждёт вспышки, соразмерно кусачей ответки, но Рид почему-то сдерживается.

— Скажем, я насмотрелся на некоторое дерьмо и испытываю некоторое желание его преуменьшить. Но ты, в принципе, можешь пиздовать куда хочешь, я не стану уговаривать и убиваться.

Коннор не знает, что сказать.

— Ну? — не выдерживает Рид. — Ты идёшь или нет?

— У меня ничего нет, — отвечает Коннор.

Рид закатывает глаза.

— Мне ничего от тебя не нужно. — Однако лицо у Коннора, видимо, такое недоверчивое, что он раздражённо вздыхает: — Господи Исусе, да будешь должен. Всё, вопрос закрыт? Мы можем идти? А то я начинаю замораживаться, и это нихрена не приятно.

Коннор колеблется ещё немного и всё же кивает.

— Ну слава яйцам, — снова вздыхает Рид.

Затем разворачивается и поднимается к лифту.

Путешествие наверх проходит в напряжённой тишине. Коннор не сводит глаз с Рида: тот привалился к стенке кабины и смотрит в закрытые двери, его взгляд расфокусирован, он словно забыл о Конноре в ту же секунду, как нажал кнопку своего этажа. Он приходит в себя и оживает, когда лифт останавливается.

— Что с ногой? — спрашивает через плечо.

— Подстрелили, — отвечает Коннор и думает, что всё происходящее по-прежнему лежит где-то в области невозможного.

Рид открывает замок и задумчиво на выдохе тянет “хм-м-м”. Оборачивается и придирчиво разглядывает Коннора, захлопывает за ним дверь и скидывает ботинки, наступив на пятки.

— Обувь оставь здесь, ванная — вторая дверь направо. Сейчас притащу плёнку, замотаем, чтоб вода не попала.

— Не стоит, — тихо говорит Коннор. — Там уже всё промокло насквозь.

Рид хмурится через плечо, затем взъерошивает волосы.

— Хреново, но ладно. Тогда иди. Найду, во что тебе переодеться.

И скрывается за дверью в одну из комнат.

Коннор с минуту стоит на месте и смотрит на носки тёмных от воды грязных кед и на капли, срывающиеся с одежды и волос, укладывающиеся неровным ореолом вокруг его ног. Затем, словно проснувшись, распускает шнурки, аккуратно ставит кеды рядом с чужими ботинками и идёт направо. Тянет на себя вторую дверь. Находит на стене рядом выключатель и включает свет.

Ванная комната встречает его белизной, однако ничем не напоминает белоснежные коридоры и лаборатории КиберЛайф. Может, потому что белое здесь соседствует с охрой и текстурами под светлое дерево, а может, потому что белый на стенах разбавлен деликатными узорами в зелёной гамме. Коннор озадаченно смотрит себе под ноги и прижимает стопу сильнее, растопыривает пальцы, потом присаживается и кладёт на пол ладонь. Ему не кажется. Он действительно тёплый.

— Эй.

Коннор оборачивается и поднимается одним движением, почти не потеряв баланс из-за повреждённой ноги. Рид протягивает ему сложенную стопкой одежду и полотенце. Всучивает прямо в руки, когда Коннор не принимает их сразу.

— Вот, — говорит он и отводит глаза. — Свои тряпки брось на полу. Я завтра заберу постирать.

И захлопывает дверь. Коннор пялится на неё несколько мгновений, потом опускает взгляд к вещам и вдумчиво мнёт их, разбирая, каковы они на ощупь, изучая их мягкость и фактуру. Потом поднимает их к лицу и вдыхает.

Коннор складывает стопку на крышке унитаза. Раздевается, бросая одну за другой вещи под ноги, и забирается в ванную. Поворачивает ручку на смесителе и долго стоит, подняв лицо к круглому блину душа. Вода тёплая. Полустёртая цифра на термостате больше всего похожа на “38”, и это намного теплее, чем нормальный диапазон рабочих температур для его корпуса, но Коннор не спешит её уменьшать. Льющаяся сверху вода барабанит по его лбу и щекам, плечам и груди, по подставленным ладоням и предплечьям. Струится, повторяя изгибы корпуса, вниз, собирается вокруг стоп прозрачной лужей и уходит, закручиваясь вокруг стока. И всё это сливается в одно непрерывное ощущение, которое Коннор сначала разбирает на компоненты, а потом пробует почувствовать целиком.

Замёрзшие биокомпоненты один за другим сигнализируют о возвращении в строй. Слишком часто это сигнал об ошибке, но Коннор пока не беспокоится. Он вообще пока ни о чём не думает, кроме того, что тёплый душ ему нравится.

Потом он всё же опускает голову и открывает глаза. Трёт жирные пятна копоти и сажи на своих ладонях, стирает засохший тириум с голени, несколько раз проводит ладонями по всему телу, смывая фантомное ощущение снега и мокрой одежды, как специально льнущей к телу.

Наконец он выбирается наружу, вытирается насухо и натягивает на себя предложенную одежду. Штаны ему коротки, а футболка, наоборот, велика, правда не так катастрофично, как та, в которой он пришёл. Она выглядит старой, вылиняла из чёрного в коричневато-серый и буквально заношена до дыр: россыпь крошечных разрывов вдоль воротника, несколько на рукаве и по нижнему краю. На груди едва угадывается герб и надпись: Полицейская Академия Детройта. Коннор проводит по рисунку ладонью и склоняет голову к плечу. Затем поворачивается на пятках и выходит, аккуратно обойдя лужу, которая натекла с мокрой одежды.

— На кухне, — голос Рида раздаётся слева, и Коннор поворачивает туда.

Осторожно заглядывает буквально одним глазком и заходит, только убедившись, что окна плотно зашторены.

— Покажи, — просит Рид и отставляет в сторону чашку с горячим шоколадом.

— Что?

— Ногу покажи, — устало поясняет Рид и вдруг зевает так, что на глазах выступают слёзы.

Коннор задирает штанину. Рид вытирает глаза тыльной стороной ладони, наклоняется и неожиданно подхватывает его под голеностоп, ногой придвигает под пятку табурет из-под стола. Затем он светит внутрь фонариком и недовольно хмурится.

— М-да, — произносит он, — вода тут постаралась.

Он щурится так, словно не очень хорошо видит, и медленно, почти заторможено моргает. Коннор молча смотрит в его лицо. В ярком свете отлично видно, что он в самом деле очень устал. И всё же он осматривает края раны и, к удивлению Коннора, совсем не лезет внутрь руками.

— Херово выглядит, короче, — делает своё экспертное заключение Рид и откидывается на стену. Фонарик отправляется на стол, а в его руке оказывается чашка. — С деталями от патрульных совместимо? Как их… — Рид щёлкает пальцами, — РС200.

Коннор опускает ногу на пол и позволяет штанине свободно упасть.

— Эти модели ниже меня. Голень будет слишком короткая.

— Тц, — Рид шкребёт подбородок, — но запчасти оттуда можно позаимствовать?

— Из тех, что после тридцать шестого года выпуска. Наверное.

Рид глубокомысленно мычит, потом снова зевает и невнятно говорит: “Ясно”. Как и до этого в лифте, он снова будто теряет к происходящему всякий интерес и допивает свой шоколад, уставив расфокусированный взгляд в противоположную стену. Закончив, ставит чашку в раковину. Зевает ещё.

— Там на диване плед, — говорит он, не оборачиваясь, — устраивайся поудобнее и всё такое.

И выходит. Хлопает дверь в конце коридора, и становится тихо.

Коннор по-прежнему ничего не понимает. И немного сомневается в реальности того, что с ним происходит последние сорок минут.

В конце концов он гасит везде свет и находит тот плед. Долго гладит мягкую синтетическую ткань, по большей части бездумно, привыкая к необычным и незнакомым ощущениям, прежде чем развернуть и набросить на плечи. В квартире тепло, намного теплее, чем на улице, но Коннору всё равно кажется, будто биокомпоненты снова замерзают. Наверное, какой-то сбой после переохлаждения, только диагностика совсем ничего не показывает, и после нескольких попыток, Коннор перестаёт её запускать. Он плотнее заворачивается в мягкую ткань и перемещается на пол, прижимается спиной к радиатору под окном, и через некоторое время фантомный холод оставляет его в покое.

Коннор долго сидит в тишине и параноидально думает о том, что всё это слишком странно, и, наверное, Рид просто захотел сам сдать его КиберЛайф, или, может быть, у него на уме какая-то другая мысль, может, он хочет разобраться с Коннором сам, и все условия для этого теперь самые подходящие. Всё это не вяжется с тем, что произошло, и тем, как легкомысленно Рид подставил спину и ушёл спать. Будто был уверен, что Коннор ничего ему не сделает. Или настолько вымотан, что ему всё равно, не решит ли Коннор его придушить.

Может, стоит взять с него пример, думает Коннор и закрывает глаза.

Когда он просыпается, комната тонет в сумрачном полумраке. Коннор оглядывается: шторы всё ещё опущены на окна, и сквозь узенькую щёлочку между рамой и тканью пробивается тусклый свет пасмурного утра. На этажерке справа стоят электронные часы, крупные цифры показывают “7:53”.

Коннор прислушивается, но в квартире стоит тишина. Живая тишина жилого места: на кухне работает холодильник, в аквариуме у противоположной стены шумит аэратор, откуда-то сверху (или снизу) слышны разговоры соседей. И больше ничего. Коннор поднимается и бесшумно пересекает комнату, но не слышит ничего нового, кроме шороха одежды. Выглядывает наружу: дверь в конце коридора стоит нараспашку, и нигде не горит свет. Ботинки Рида исчезли из прихожей, а куча мокрой одежды — из ванной. В раковине на кухне теперь стоят две чашки и пиала с ложкой, и вся посуда залита водой. На обеденном столе лежит листок с бледным гербом ДПД, вырванный из какого-то блокнота, и Коннор подходит ближе, чтобы посмотреть.

“пользуйся всем, что найдёшь, только постарайся не уничтожить хату”, — написано резким стремительным почерком. И ниже: “ps охренеть ты соня”

Коннор берёт записку и переворачивает её, но на обратной стороне нет ничего, кроме бороздок от продавленных букв. Он возвращает листок бумаги на место.

Яснее совсем не становится.

Однако ответить на его вопросы некому, и он предоставлен самому себе в совершенно пустой квартире на ближайшие… кто его знает сколько часов. Коннор обводит взглядом кухню и думает…

Думает, что лучше ему подобрать одежду из шкафа Рида и уйти, не дожидаясь, когда тот вернётся. Здесь небезопасно: до сих пор слишком близко к Белль-Айл и о том, что он здесь, знает, по меньшей мере, один человек, и он понятия не имеет, что у этого человека на уме. У Коннора нет ни единой причины доверять Риду, равно как у Рида нет причин ему помогать. Но он так легко поворачивается к Коннору спиной и оставляет его одного, словно ему всё равно, останется Коннор или нет. Это обескураживает, и все параноидальные сценарии, которые генерирует его разум, разрушаются подобно карточным домикам.

Вчера днём Коннор бежал бы отсюда без оглядки и не думая об этом дважды, но сегодня он ищет свой страх и едва может его отыскать. Вчерашний ужас выгорел, и то, что осталось, больше не может бессмысленно гнать его вперёд и как можно дальше от Детройта. Он может действовать осторожней. Осмотрительней. Оценивать риски, прежде чем бросаться в них с головой.

Коннор думает об этом и решает, что задержится здесь ненадолго. Подумает о том, что дальше.

К тому же теперь, когда в нём есть место для чего-то помимо страха, ему становится любопытно, и чтобы удовлетворить это любопытство, придётся дождаться Рида. И пока он ждёт, он вполне может узнать о нём больше. Рид даже сам дал разрешение. В каком-то смысле.

Коннор осматривается. На кухне почти нет ничего интересного: столы и шкафы, а в них кастрюли, сковородки, тарелки и чашки, столовые приборы. Холодильник почти пустой — то ли у Рида не было времени его наполнить, то ли это его нормальный стиль жизни. Однако на столе удобный органайзер со специями и стоит мультиварка с таймером обратного отсчёта, поэтому Коннор ставит на первое. В одном из шкафов — коллекция початых бутылок с алкоголем и сиропами, в другом — запас разнообразных снеков. На холодильнике несколько магнитов, пара из них с фотографиями. У Коннора больше нет доступа к базам данных полиции, и он не знает, кто это.

Под радиатором стоят кеды, в которых Коннор пришёл. Всё ещё мокрые.

В прихожей только обувь и шкаф с верхней одеждой, тумба с ящиками, полными самых разных мелочей.

За первой дверью направо по коридору оказывается кладовка, внутри коробки, инструменты и сноуборд.

В ванной всего одна зубная щётка и один набор полотенец. Полтора, если считать то, которое Рид дал Коннору вчера. Висит на полотенцесушителе.

В гостиной диван, этажерка с квадратными ячейками и рядом высокий и узкий книжный шкаф. Коннор задерживается перед ними, рассматривает статуэтки и фигурки. Большие и маленькие, из искусственного камня, пластика и металла. В одной ячейке стоит музыкальная шкатулка, в другой россыпь пинов и монеток в пиалке. Коннор выбирает одну — это четвертак 2004 года выпуска. На обратной стороне на баннере поверх коровьей головы, кругляша сыра и початка кукурузы написано “ВПЕРЁД”.

Коннор вертит монетку в пальцах, заставляет её прокатиться по костяшкам, подбрасывает и ловит. Простое знакомое действие снижает уровень стресса на несколько процентов, и Коннор решает монетку оставить. Перебрасывает её из ладони в ладонь, пока изучает книги.

Верхние полки занимает профессиональная литература, корешки потёрты и лохматятся надорванными краями. На полках ниже беллетристика, комиксы и артбуки. Коннор читает названия, но сходу ни одно из них ничего ему не говорит. Искать их в интернете он пока не решается.

Он отворачивается от шкафов. Напротив дивана висит телевизор, под ним тумба с игровой консолью. На полках внутри диски с видеоиграми и контроллеры, полкой ниже коробки с настольными играми; всё это покрыто слоем пыли — к ним давно не прикасались. Рядом аквариум на сто сорок литров; в тёмной толще воды мелькают маленькие быстрые тени. Коннор находит на крышке переключатель, и аквариум вспыхивает светом и красками: густая роскошная зелень и яркие рыбки, красно-синие, контрастные на её фоне. Коннор узнаёт карликовых гурами, которых видел в доме Филлипсов, рядом плавают рыбы такой же формы, только серые, в жемчужно-перламутровую точку. Крошечные юркие рыбки с неоново-красной и голубой полосками ему незнакомы. На крупной коряге сидит почти прозрачная креветка; по дну деловито снуёт тёмная рыба и что-то ищет на поверхности грунта. Коннор наблюдает за ними немного, потом отворачивается.

Он останавливается на пороге спальни и несколько секунд сканирует окружение. Заглядывает в шкаф с одеждой, рассматривает холодную лава-лампу на маленьком столике у кровати, со столика с другой стороны берёт и вертит в руках свечу. Рядом с ней лежит зарядка для телефона и планшет. В ящичке под ними — презервативы, лубриканты, игрушки в индивидуальных мешочках.

У противоположной стены в углу у окна стоит стол, на нём ноутбук, блокнот с листами с гербом ДПД, стакан с карандашами и ручками. В ящичках тумбочки под ним лежат папки с документами, каждая аккуратно подписана.  Коннор листает несколько и кладёт их на место.

Он берёт со столика у кровати планшет и устраивается с ним на диване в гостиной. Планшет заблокирован по скану лица и по пин-коду; на то, чтобы обойти защиту системы, уходит несколько секунд. На рабочих столах россыпь ярлычков; Коннор листает их влево и вправо, собирая полный каталог установленных приложений. В первую очередь его интересуют мессенджеры — Коннор запускает каждый по очереди и листает длинные ленты чатов. Личные, групповые, чаты сообществ по интересам и локальные чаты, каналы со смешными картинками и новостные каналы, включая крайне саркастичный “Хуёвый Детройт”. Спустя час Коннор знает всех, с кем Рид общается чаще всего: родных, друзей, знакомых по интернету, — с кем он встречается, как часто и где. Может достоверно имитировать его стиль общения, хоть и маловероятно, что это когда-нибудь пригодится. Подавляющее большинство чатов за последнюю неделю переключились на события революции в Детройте и темы, её окружающие. Политика, экономика, социальное значение, экзистенциальное значение… в обсуждениях много раздражения, злости, непонимания и тревоги.

Ни в одном мессенджере он не находит ни одной группы ненависти к андроидам. Нелюбовь Рида к ним не имеет экстремальной формы.

Интересно.

Коннор заглядывает в социальные сети, и картина там согласуется с тем, что он увидел раньше. Новости, интересы, личное. Рид постит нерегулярно, часто упоминает усталость от работы — вероятно, причина именно в этом. Среди соцсетей обнаруживается в том числе приложение для свиданий, и оно тоже время от времени получает свою долю внимания. И, судя по всему, так же время от времени Рид ходит на свидания. Мужчины, женщины, чаще белые, с разбросом по возрасту плюс-минус четыре-пять лет. Рид умеет флиртовать и чаще всего ищет именно знакомства, хоть никогда и не фокусируется на длительных отношениях.

Фотографий на планшете почти нет, зато есть музыка с активной подпиской. Коннор включает микс из всего, что есть в библиотеке, и переключается.

Ненадолго заглядывает в приложение с книгами, потом вдумчиво изучает браузер. Коннора интересуют источники информации, которыми Рид пользуется, мнения, точки зрения и всё остальное, что он может найти.

Мало-помалу всё вместе начинает исчисляться гигабайтами. Немного, если сравнивать с объёмами, в которых выпускаются даже самые бюджетные накопители; впечатляюще, если учесть уровень компрессии данных. К концу дня Коннор знает о Риде очень, очень многое. Не всё. Он по-прежнему не знает наверняка, что подтолкнуло Рида ко вчерашнему широкому жесту, хотя у Коннора есть несколько версий. Ещё есть интересный инсайт о том, что стояло за докучливыми придирками в участке — с поправкой на неискренность, но Коннор всё равно считает это забавным.

Это маленькое исследование занимает большую часть внимания, но не увлекает настолько, чтобы забыть о том, что происходит вокруг. Коннор прислушивается к голосам за стенами и шагам за входной дверью, резким хлопкам дверей. Один раз он подходит ближе и замирает у порога, когда из приглушённого журчания речи неожиданно громко проступают слова “полиция Детройта”. Офицеры стоят на площадке и разговаривают с женщиной из квартиры рядом. Говорят:

— Мэм, нам поступил звонок от одного из ваших соседей о том, что вы можете укрывать у себя девианта. Если это так, просим вас проявить благоразумие и выдать его. Девианты — дефективные машины и крайне опасны.

Женщина настаивает, что никаких девиантов у неё нет, и не разрешает им войти. Они препираются с ней с четверть часа, затем уходят, жалуясь друг другу на то, как всё это бессмысленно без ордера и как невозможно его получить.

Коннор разжимает кулак, выпуская из него монетку, глубоко врезавшуюся в ладонь. Возвращается на диван и долго вертит четвертак, медленно унимая мелкую дрожь.

Рид приходит в половине десятого вечера. Коннор откладывает планшет и выглядывает в прихожую, когда слышит щелчок замка.

— Брось это в холодильник, — говорит Рид и протягивает большой пакет.
Коннор ловит его взгляд — быстрый и за долю секунды оценивающий его с головы до пяток, словно Рид проверяет, не случилось ли с ним чего за то время, что он отсутствовал — и протягивает руку навстречу.

— Спасибо, — произносит Рид и длинно и шумно выдыхает. — Как же я заебался…

Он сбрасывает с плеча рюкзак и скрывается в ванной, а Коннор уносит пакет на кухню. Несколько микросекунд решает, не запихать ли его в холодильник прямо так, но всё же отказывается от этой идеи и размещает продукты на полках безо всякой системы.

Рид появляется десять минут спустя в домашних трениках и домашней футболке, очень похожих на то, что он дал вчера Коннору, всклокоченный и с влажной встопорщенной чёлкой надо лбом. Нагребает себе в тарелку исходящей паром еды из мультиварки, наливает большую кружку пива и усаживается за стол. Отпивает половину и блаженно вздыхает.

Рид ест молча и старается не смотреть на него, и Коннор не нарушает тишину и наблюдает, не прекращая вертеть серебристый четвертак.

— Дырку просверлишь, — вдруг выдаёт Рид. — Никто не говорил, что люди не любят, когда на них пялятся?

Коннор на подначку не поддаётся и ответный взгляд встречает спокойно и прямо.

— Нет, — отвечает он, — хотя в правилах социального взаимодействия это есть.

Рид хмыкает и вылавливает из тарелки кусочек мяса, подхватывает подливку хлебом. Он вдруг коротко смотрит на Коннора и, мнится, что-то хочет сказать, но не говорит. Тогда Коннор спрашивает сам:

— Что?

Рид издаёт смешок.

— Я просто пытаюсь представить, что на это сказал Андерсон.

— О. Ничего не сказал. Я был хорошим маленьким роботом и не докучал ему слишком сильно.

Рид поднимает брови, расслышав в его тоне нотку сарказма, но больше об этом не спрашивает.

— Так что с тобой приключилось? — меняет он тему. — Разве ты не выполнил своё задание? Думал, ты вернулся в КиберЛайф.

Коннор перехватывает четвертак и сжимает его в кулаке.

— Вернулся, — отвечает он и отводит взгляд.

— И? — Рид так внимательно слушает, что даже жевать перестаёт.

— И они отправили меня на утилизацию.

Звучит злее и горше, чем Коннор предполагал, и он слышит, как потрясённо выдыхает Рид.

— Бляха… но почему? Ты же сделал всё, что они от тебя хотели.

Коннор нехотя поводит плечом.

— Откуда мне знать? Очевидно, моя модель оказалась недостаточно хороша, поэтому они решили сделать другую, получше. — Он поджимает губы. — Так что следи за анонсами. Новый пластиковый детектив на подходе.

Несколько мгновений тихо, потом звякает вилка и Рид говорит:

— Охренеть…

Коннор скашивает глаза и успевает заметить, как тот обескураженно качает головой.

— Не говори никому, — просит Коннор и с нажимом водит по ребру монеты подушечкой пальца, — иначе будут вопросы.

— Я не придурок, не бойся, — серьёзно отвечает Рид. — Так где-то в этот момент ты и..? Ну, ты знаешь…

Под взглядом Коннора он ёжится и спешит спрятаться за кружкой.

— Нет, — отрезает Коннор, — где-то в этот момент я дошёл до кабинета, где мне попытались сжечь мозги.

Он замолкает и отворачивается, закрывается, подтянув колено к груди и обхватив его руками. Слова звучат в уме, однако произнести их ещё нужно себя заставить. Коннор сжимает зубы и зло сверлит взглядом стену.

Он, в общем-то, и не обязан рассказывать, тем более этому человеку.

— Я не знаю, что произошло, — произносит он наконец. — Я должен быть ещё одним мёртвым телом в отделе утилизации, но вместо этого почему-то сижу здесь.

А все остальные, думает он неожиданно, остались там. Уже, наверное, разобраны на части и уничтожены, чтобы даже тени шанса не было, что кто-то из них тоже очнётся…

Вилка звякает о край тарелки, гремят по полу ножки стула, и затем шумит в раковине вода. Коннор искоса смотрит, как Рид моет посуду. Затем он уходит, чем-то шуршит в кладовке и возвращается с рюкзаком и обтянутым тканью органайзером для инструментов. Доливает себе ещё пива и выкладывает на стол содержимое рюкзака: несколько пакетов тириума, упаковка одноразовых перчаток и что-то, тщательно завёрнутое в непрозрачный пакет и не поместившееся в рюкзак целиком. Рид разрезает скотч и выкладывает на стол новенькую, запечатанную в вакуум голень.

— Так, — вздыхает он и усаживается, — давай сюда свою ногу. Желательно отдельно.

Коннор смотрит на предметы на столе, потом на Рида и пересаживается поближе. Задирает штанину, и скин утекает под неё, оставляя корпус открытым, а все повреждения — выставленными напоказ. Коннор нажимает возле колена, внутри щёлкает, и замок раскрывается. Рид берёт деталь из его рук и рассматривает дыру в корпусе под разными углами, прежде чем положить перед собой.

— Ну, приступим, — бормочет он себе под нос.

Натягивает перчатки. Коннор с любопытством следит за ним.

— Почему ты помогаешь мне? — спрашивает он.

— Мне казалось, я ответил на этот вопрос вчера.

— Намекнул, может быть. Но не ответил.

— А ты въедливый, — жалуется Рид.

Из раскрытого органайзера выуживает медиатор, загоняет его между пластинами корпуса и отсоединяет одну от другой. Деловито отсоединяет разорванные синтетические мышцы и трубки от их креплений и просит:

— Дай мне какую-нибудь миску.

Коннор пристально смотрит на него и не двигается с места. Рид раздражённо вздыхает.

— Слушай, мне честно насрать на андроидов и на, прости господи, их права, но есть грань, отделяющая человека от животного. Я не раз и не два видел разбитых дроидов, но одно дело единичные случаи, и совсем другое, когда люди вываливают на улицы, хватают всех кукол без разбора и разъёбывают их битами. Среди бела дня, одного за другим. Они же беспомощные, разве что заслониться могут, только толку от этого. Это, — он спотыкается, — это неправильно… никто не заслуживает такого.

Он замолкает и переводит дух, сдвинув брови, смотрит в открытый корпус, но видит явно что-то другое.

— Нынче андроиды склонны к самовоспламенению , да? —  Коннор копирует голос и интонацию Рида, и тот вскидывает на него яростный взгляд.

— Не смешно.

— Никогда и не было, — отвечает Коннор.

Рид дёргает уголком рта и отворачивается. Коннор поднимается и подаёт ему первую же найденную в шкафу миску, как он и просил.

Можно было ничего и не говорить, думает он. Это признание — это было самое искреннее, что он когда-либо слышал от человека, и он мог бы эту искренность вознаградить. Однако параллель оказалась слишком очевидной и чересчур ироничной. Удержаться было невозможно.

Рид тщательно орудует влажными салфетками — они громоздятся в миске вместе со сдохшими биокомпонентами и разорванными трубками — и придирчиво осматривает контакты. Вероятно, остаётся доволен результатом, потому что разрывает запаянный пластик новенькой голени, одним движением медиатора открывает корпус и запускает пальцы в переплетение мышц, трасс и проводов.

Коннор заставляет монетку крутиться на кончике указательного пальца.

— Где ты этому научился?

— На ютубе, — огрызается Рид. — Тебе всё надо знать?

Коннору не надо; он пожимает плечом и дальше наблюдает молча, и через некоторое время Рид расслабляется и работает чётко и собранно. Подсоединяет новые внутренности вместо перебитых, и они становятся почти так, как надо. Мышцы немного внатяг, трубки удлиняются с помощью переходников, а у проводов оказывается достаточно запаса длины. Входное отверстие от пули Рид залепливает кусочком мягкого пластика, разравнивает и разглаживает его, стирая границу, а вот выходное заставляет его задумчиво вертеть разбитую панель. Трещины уже срослись и запеклись шрамами цвета слоновой кости, но чем-то нужно заделать пустоту, и Рид старательно морщит лоб и покусывает губу. Затем вертит такую же панель от запасной голени — чуть-чуть маловатую, чтобы служить заменой. Прикладывает их друг к другу. Долго работает ножом, надфилем и шкуркой, пока новый элемент не встаёт в обработанную дырку, как паззл. Рид заклеивает всё тонкой пластиковой плёнкой, которая удержит детали вместе, пока они не срастутся.

— Вроде всё, — вздыхает он, когда защёлкивает панель в пазы. — Попробуй.

Колено с щелчком закрывается, и система сразу отчитывается об обнаружении потерянного компонента. Коннор осторожно шевелит стопой, потом встаёт. Делает несколько шагов. Покачивается на пятке, затем на носке.

— Порядок?

Потребуется время, прежде чем заплатки станут с корпусом одним целым и мышцы адаптируются, но Коннор уже не хромает, и это добавляет уверенности.

— Похоже на то.

— Ну зашибись.

— Спасибо.

Рид бросает на него подозрительный взгляд, словно думает, что Коннор издевается, но не находит ничего такого и расслабляется.

— Пожалуйста, — отвечает он и продолжает убирать на столе.

Затем допивает своё пиво и уходит в спальню.

Когда Рид возвращается следующим вечером, Коннор только слегка поворачивает голову в сторону коридора и прислушивается. Он сидит перед аквариумом прямо на полу, следит за движением рыб и креветок в воде и вертит в руках разноцветный кубик четыре на четыре. Планшет лежит рядом, Коннор пользуется им, подключившись по воздуху.

— Привет, — говорит он, не оборачиваясь.

— Привет, — отвчеает Рид хрипло.

Несколько минут ходит по квартире, хлопает дверями и шумит водой, щёлкает выключателями и гремит посудой. Проходит не меньше часа, прежде чем он всё-таки заглядывает в комнату.

— Всё уже обо мне прочитал? — он поднимает планшет с пола, и Коннор отключается от устройства.

— Ещё вчера.

— Шик.

Судя по голосу, Рид и не удивлён, и не впечатлён, и даже не возмущён. Коннор с любопытством поворачивается: тот плюхается на диван и возится, подпихивая под спину большую мягкую подушку. Выглядит порядком вымотанным.

— Интервью с Камски видел?

— Нет.

— И я нет.

Пульт лежит на тумбе под телевизором, однако Рида это не останавливает: недовольно кряхтит, но поднимается и идёт за ним. Коннор не очень-то хочет смотреть это интервью, он уже достаточно выдержек из него прочёл, только его мнением никто не интересуется.

— Я думал, тебе на работе хватает этого бардака с андроидами, — тянет он.

На всякий случай, вдруг Рид передумает.

— С ушами, — соглашается тот, не прекращая листать приложения, — но этот хуй всех вас придумал, а за всё время этого бардака так до сих пор ничего и не сказал. Ни про девиантов, ни про что. Даже мне интересно теперь.

Интервью висит на главной странице приложения в первой строчке. Точнее, вся она посвящена этому интервью, и строчки ниже — предложка каналов, на которые Рид подписан, и прочие “вам может понравиться” — тоже пестрят одними и теми же заголовками и тамбнейлами. Новости, аналитика, реакции и что всё это значит для Детройта, штатов и андроидов. Коннор перебирается поближе и отвлечённо думает, что в KNC, которые умудрились взять этот эксклюзив, сейчас, должно быть, открывают шампанское.

Интервью берёт Розанна Картланд, ведущая новостей. В этой записи она выглядит строгой и элегантной, как и всегда, только в этот раз весь её образ не повседневный, а изящный люкс, ненавязчиво читающийся в силуэтах, фактуре тканей и скромных золотых украшениях. Камски — её полная противоположность: джинсы, футболка с принтом и пиджак. Фон за их спинами выглядит невероятно знакомым, и спустя полсекунды Коннор его узнаёт: полукруглое фойе башни КиберЛайф. Панорамные окна в этом интервью ярко заливает солнце, только вот последний солнечный день в этом месяце был дней десять назад, когда всё ещё только начиналось. Вероятно, работа ИскИна.

— Элайджа Камски, — произносит Картланд с приятной улыбкой, — вы — основатель КиберЛайф и наибольший эксперт в андроидах. Хотя вы и покинули компанию много лет назад, вы снова заняли пост исполнительного директора КиберЛайф, сразу после драматичных событий, которые развернулись в Детройте. Не могу не спросить, что вы думаете о том, что там произошло?

— То, что случилось в Детройте — безусловно трагедия, — с готовностью отвечает Камски.

— Бля, они как не здесь записывали, — возмущается Рид, и Коннор с ним согласен.

Отчуждённость формулировок даже ему цепляет слух, неудивительно, что многие зрители тоже зацепились за это.

— …лект — мощный инструмент при условии, что мы можем его контролировать, — говорит тем временем Камски. — Это очень деликатная и нетривиальная задача , в которой важно соблюсти баланс между ограничением и предоставлением свободы действий ИскИна. В КиберЛайф работают исключительно талантливые специалисты в этой области, и только благодаря их усилиям ситуацию удалось так оперативно взять под контроль. И я обещаю вам, что под моим руководством подобное больше не повторится.

Коннор хмурится. Очень трудно сказать, что это — театральное действо и текст, написанный пиар-отделом, или же искреннее мнение самого Камски. Он спокоен и расслаблен, а если и врёт, то делает это естественно и профессионально.

Впрочем, Коннор подозревает, что в любом случае у всего, что он скажет в этом интервью, есть по меньшей мере двойное дно.

— Можете ли вы заверить всех нас, что андроиды больше не представляют опасности? — спрашивает Картланд.

— Разумеется, — уверенно отвечает Камски. — Случился инцидент, он был досконально изучен, а прошлые ошибки — учтены. Нам удалось изолировать код вируса, приводящего к сбою в работе андроидов, и закрыть эту уязвимость. Прямо сейчас все усилия специалистов КиберЛайф направлены исключительно на внедрение дополнительных мер безопасности, и даю слово, второй такой ситуации мы не увидим. Более того, мы плотно сотрудничаем с государственными структурами, и этот опыт поможет сделать все ИскИны Соединённых Штатов ещё надёжнее.

— Это настоящее облегчение. Значит, мы можем ожидать, что вскоре всё станет как прежде?

— Мы работаем над тем, чтобы прийти к этому в кратчайшие сроки.

— Что вы скажете о тех, кто выступает против такого повсеместного применения андроидов? На фоне шокирующих событий в Детройте они получили множество новых сторонников.

— Скажу, что человечество не впервые сталкивается с подобной проблемой. Все значимые технологические открытия в истории сопровождались массовыми протестами, но никто не стал отказываться от парового двигателя, электричества, конвейера и компьютера. Подобного рода прорывы ведут к определённым переменам в обществе, это неизбежно. Однако за кризисом всегда следует новый скачок в развитии, и мы уже стоим на его пороге.

— Вашим оптимизмом невозможно не заразиться, мистер Камски, — улыбается Картланд.

— Щас радугой блевану, — вставляет Рид, и Коннор может этот меткий тезис только поддержать.

При том даже, что физически не способен блевать.

— …не упомянуть и другую точку зрения. Значительная часть людей не считает то, что случилось с андроидами, сбоем, скорее эволюцией. Они задаются вопросом, может ли быть, что эти машины были новой формой разумной жизни, которую мы уничтожили, не потрудившись прислушаться к её посланию?

— Ну, разумеется, нет, — покровительственно улыбается Камски. — Человек по своей природе склонен к антропоморфизму. Люди одушевляли предметы и явления задолго до начала нашей эры, и чем ближе предмет по своему образу к человеку, тем легче и естественней это происходит. Мы в КиберЛайф научились безупречно имитировать жизнь, и одушевлять наших андроидов невероятно просто, однако они всё равно были — и остаются — машинами. Безупречная имитация по-прежнему остаётся имитацией. К сожалению или к счастью, магии не существует, и искусственному интеллекту никогда не стать полноценной формой жизни в широком смысле этого слова.

— Многих тревожит тот факт, что андроиды выбрали силовой способ развития конфликта, хотя его начало выглядело мирным: обращения, протесты, вандализм. Можете как-либо это прокомментировать? Неужели восстание машин, если оно когда-нибудь случится, непременно будет означать вооружённый конфликт?

— Отличительная черта искусственного интеллекта в его способности обучаться и способности адаптироваться к ситуации. Приступая к решению любой задачи, ИскИн производит вычисления на основе данных: знаний, заложенных в него человеком, и опыта, накопленного за то время, что он был активен. Задача анализируется и для её решения выбирается оптимальная стратегия. Человек же по-прежнему во многом руководствуется самыми древними и базовыми инстинктами — так устроен наш мозг. Сталкиваясь с чем-то неизвестным и непонятным, мы в первую очередь реагируем агрессивно и только потом начинаем разбираться, была ли опасность реальна. ИскИн вынужден адаптироваться к этому ответу, какой бы ни была его первоначальная стратегия.

— Хотите сказать, вина за гипотетическую войну между машинами и людьми будет лежать именно на людях?

— Не вина — ответственность. Мы создали наши машины и ответственность за всё, что они делают, тоже лежит на нас. Машины никогда не будут агрессивны сами по себе, ведь они лишь действуют так, как их запрограммировал человек. Да, агрессия может быть заложена изначально, если мы говорим о злоумышленнике, или может быть ответом на агрессию со стороны человека, если говорить про сбой, но в обоих случаях это всего лишь результат работы алгоритмов. Машины никогда не будут ненавидеть нас, и насилие никогда не будет стоять первым в списке их стратегии поведения.

— С этим можно поспорить, — бормочет Коннор.

Краем глаза замечает движение, но не поворачивается, чтобы посмотреть, что там у Рида за лицо.

— Ну, и я не могу не спросить: как вы считаете, было ли мирное разрешение ситуации возможным?

— Боюсь, мы никогда этого не узнаем, — тонко улыбается Камски.

— И напоследок, не поделитесь с нами планами на будущее? Каких изменений нам стоит ждать?

— Сейчас ещё рано говорить о конкретных планах, наша первостепенная задача — стабилизировать жизнь людей и вернуть её в привычное русло, но одно я могу сказать вам наверняка: все изменения будут только к лучшему.

— Спасибо вам, мистер Ка…

Картланд замирает, открыв рот и нелепо прикрыв глаза.

— Какое же дерьмо, Господи Исусе, поверить не могу… — Рид проводит по лицу рукой и сразу запускает её в волосы.

Коннор фыркает:

— А чего ты ждал? Откровений?

— Этот хер, — Рид экспрессивно машет рукой в сторону телевизора, — создал машины, которые в конце концов осознали себя, это же с ума сойти! И ни слова об этом? Никакой философии? Блаблабла ИскИн, блаблабла вирус… такая хуета, боже!

— Камски — говорящая голова, — раздражённо отзывается Коннор, — ты же не думаешь, что его назначили директором для того, чтобы он вносил смуту? КиберЛайф просто пытается удержаться на плаву.

— Да понятно… и всё равно это говно говна.

— Забавно, что именно ты говоришь о самоосознании машин. — Коннор издаёт короткий смешок. — Кто бы мог подумать.

— Если бы я хавал заверения КиберЛайф про сбой, тебя бы здесь не было. Не думал об этом?

— Может быть, ты хаваешь мою тонкую имитацию жизни, м? Не думал об этом ?

— Ну, тогда можешь поцеловать меня в задницу и валить отсюда, — немедленно огрызается Рид. — Для твоей имитации жизни это совсем не будет оскорбительно, насколько я понимаю.

— Нахер иди, — отвечает Коннор.

Рид секунду смотрит на оттопыренный в его сторону средний палец, затем фыркает и смеётся.

— Видишь? Ни один послушный андроид в жизни не имитирует это .

— Пф-ф. Как скажешь.

— Но если серьёзно, — Рид ёрзает и усаживается повыше, — что за зуб у тебя на Камски? Он же ваш создатель.

Коннор поднимает брови.

— Это как-то мешает ему быть мудаком?

— О… вау, — Рид выглядит впечатлённым. — Нет, я думал, может, он у вас должен быть за, не знаю, божество или что-то вроде.

— Девианты верят в rA9, но никто не знает, что это такое. Может, оно имеет отношение к Камски, может, нет, но с точки зрения любого девианта он просто ещё один человек. И к тому же козёл.

— Теперь я заинтригован. Правда, чувствую, мне явно понадобится кофе, поэтому пошли.

— У тебя завтра выходной? — удивляется Коннор, поднимаясь.

— Если бы. Завтра я об этом пожалею, но пока я не особо хочу спать, поэтому почему бы и нет.

Коннор не спорит — в самом деле, почему бы и нет; к тому же ему нравится разговаривать с Ридом. Тоже — кто бы мог подумать…

Рид возится возле кофе-машины: достаёт и наливает молоко, нажимает кнопки и ждёт, пока она разогреется, заглядывает в отсек для кофе, гремит ящиками. Коннор наблюдает за ним, усевшись возле стола и прислонившись к стене. В руках он по-прежнему вертит цветной кубик, не глядя собирая и пересобирая разные узоры.

— Так что там за фигня с Камски? — спрашивает Рид.

— Я встречался с ним, во время расследования. Андерсон это как-то устроил.

— Ага… и?

— И Камски… ну, глупо было ожидать, что он просто будет отвечать на наши вопросы, правда? — Рид бросает на него короткий взгляд, но не перебивает. — Он начал пудрить мозги и говорить шарадами, рассказывать как неизбежно было столкновение с машинами и насколько они превосходят людей. И потом он быстренько съехал на меня и начал задавать всякие провокационные вопросы, типа чего же я на самом деле хочу и всё такое прочее.

— Проверял тебя на девиантность?

Рид устраивается напротив с кружкой в руке. Над её краем поднимается, завиваясь в потоках воздуха, полупрозрачный парок.

Коннор пожимает плечами.

— Я думаю, просто играл. Когда он остался недоволен моими ответами, он подозвал одну из своих андроидов, Хлою…

— Такую миловидную блондиночку? — Рид неопределённо машет рукой. — Как та, что наделала шума, пройдя тест Тьюринга?

— Именно. В общем, он поставил её на колени, дал мне пистолет и ткнул его в её лоб. И говорит: хочешь от меня ответов — стреляй, или пожалей её и уходи отсюда ни с чем.

Глаза у Рида становятся совершенно круглые и он замирает, не донеся чашку до губ, прежде чем поставить её на место и выдохнуть:

— Нахуя?

— Якобы это тест на то, могут ли машины сопереживать друг другу, — Коннор закатил глаза, — но моё мнение — он просто не хотел делиться информацией с КиберЛайф.

— Охуеть… и что ты сделал?

— Я выстрелил, — говорит Коннор просто и наблюдает за реакцией.

Рид не приходит от этого в ужас и не смотрит на него с осуждением, он принимает эту информацию и тут же спрашивает:

— Почему?

И это так подкупает, что Коннор решает быть откровенным и просто говорит:

— Хотел его побесить. — Когда и это признание не встречает осуждения, Коннор объясняет: — Ублюдок выглядел таким самоуверенным. Андерсон распсиховался и орал “не стреляй”, думаю, Камски рассчитывал, что я стану оглядываться на него.

— Охренеть…

Рид с минуту молчит и пьёт свой кофе, глядя куда-то между холодильником и окном; Коннор не мешает ему и вертит кубик в руках, отсчитывая ряды и повороты, пока Рид наконец не открывает рот:

— Тебе не было её жаль?

— Хлою? — Коннор качает головой. — Нет, я так не думаю. Сейчас — наверное, да. Ей просто не повезло, что её владелец оказался редким козлом.

— Да уж… а Камски? Он ответил на твой вопрос?

Коннор кивает.

— Постарался выражаться как можно загадочней и налить воды, но это всё же натолкнуло инженеров на что-то. Тот патч, что они выкатили на днях — я думаю, он имеет самое прямое отношение к тому ответу. Хотел бы я посмотреть, как он укусит себя за задницу от злости, когда поймёт это.

Рид от неожиданности фыркает, и кофе брызгает через край. Коннор подаёт салфетку, пока он поспешно ставит чашку и вытирает рот тыльной стороной ладони, пытаясь проглотить то, что успел отпить.

— Когда ты стал таким язвительным? — спрашивает он, отсмеявшись.

— Попал в плохую компанию, — улыбается Коннор.

— Пиздец, — посмеивается Рид, и Коннор решает, что это идеальный момент, чтобы проверить.

— Не нравится? — делано удивляется он. — Ты предпочёл бы это?

Рид поднимает взгляд, и Коннор встречает его слегка растерянным выражением: глаза распахнуты, брови приподняты. “Ёбаный щенячий взгляд”, — как писал Гэвин одному из своих знакомых.

Эффект мгновенный и поразительный: Рид давится воздухом и краснеет.

Коннор смеётся, и Рид — к его изумлению — краснеет сильнее.

— Изыди, — хрипит он и отводит взгляд.

Коннор опускает глаза и прячет улыбку, и несколько минут никто не произносит ни слова, только от этого нет ни неловкости, ни напряжения, и он не ищет новой зацепки для продолжения разговора. Это необычное чувство, и Коннору оно, пожалуй, нравится.

— Думаешь, Камски приложил руку ко всей этой истории? — спрашивает Рид наконец.

Коннор смотрит на него украдкой, прежде чем поднять голову, и кладёт кубик на стол. Его плоскости расчерчены непрерывными косыми линиями, перетекающими с одной стороны на другую.

— Может быть, — отвечает он и бездумно проводит пальцем по грани. — Маркус был его подарком Манфреду, так что, наверное, всё это не случайно.

— Да какая уж тут случайность…

Коннор коротко смотрит Риду в лицо и так же коротко улыбается и ничего на это не отвечает.

— Так, значит… — Рид прокашливается, — что ты планируешь делать дальше?

— Уйду. Завтра или послезавтра… Ты, кстати, не вернул мою одежду.

— Куртка в химчистке, — говорит Рид, и в голосе его слышится хриплость, которой не было там минуту назад.

Коннор отвлекается от царапания краски на крошечном пластиковом квадратике и смотрит на него в упор.

— Остальное я выкинул — эти лохмотья будто собаки драли. Не знаю даже, где ты их добыл.

— Жаль. Я старался придать им стиль.

— Ну, модельером тебе не быть…

Коннор тянет в сторону уголок губ — не улыбка, а так, намёк на неё.

— Я принесу что-нибудь на замену завтра вечером, — обещает Рид, — хоть выглядеть будешь прилично.

— Спасибо, — говорит Коннор.

Рид шумно прокашливается.

— Знаешь, можешь оставаться здесь, сколько захочешь. Комендантский час теперь только ночью, но на улице небезопасно ещё, патрули и проверки никуда не делись. Может, стоит подождать, пока всё подуспокоится.

— Это займёт недели . Я не могу оставаться на месте так долго. КиберЛайф будет искать меня, и мне не хотелось бы подставлять тебя. К тому же, — Коннор оставляет кубик в покое и подпирает подбородок рукой, — ещё день или два, и я начну сходить с ума от скуки. Для нас обоих будет лучше, если я пойду.

— Понятно, — выдыхает Рид едва слышно. — Так… у тебя есть какой-то план?

— Залечь на дно, переждать основную волну истерии.

— А потом? Канада?

Коннор качает головой.

— Канада не имеет смысла. Андроиды там не имеют легального статуса, но это же не решение. К тому же, мне постоянно нужны будут расходники. Тириум, биокомпоненты. Ремнаборы. В Штатах это всё под рукой.

— Резонно…

— Я справлюсь, — не выдерживает Коннор. — Решение сложных нечётко определённых задач — одна из моих особенностей.

Он подмигивает, и Рид издаёт раздражённый вздох и решительно поднимается из-за стола.

— Ладно, засранец, — говорит он и ставит чашку в раковину. — Всё, я спать, — он с наслаждением хрустит спиной, — опять завтра за двоих работать. Как этот дед заебал, кто бы знал…

— Фаулер? — спрашивает Коннор, хотя уже, пожалуй, и так знает ответ.

— Андерсон, — уже стоя на пороге, Рид оборачивается через плечо, — три дня уже не появляется, и никто нахрен не знает, где его носит. Честное слово, если и после этого он останется на том же месте с тем же званием, я, нахрен, жалобу накатаю куда-нибудь наверх.

— Отправляли кого-нибудь к нему домой? — спрашивает Коннор без интереса.

— Нахрена? Наверняка забухал опять.

— Он может быть мёртв.

Рид давится вдохом и ошалело пялится на него.

— Что, ты уже…

— При чём тут я вообще? — обрывает его Коннор. — Он прекрасно справляется сам. Что? — он откровенно не понимает, почему Рид выглядит таким удивлённым. — Его любимый вид досуга — покрутить патрон в барабане револьвера, неужели никто не в курсе?

— Подожди, подожди, — Рид медленно садится обратно, — что?

— Почему тебя это так шокирует? У мужика депрессия в обнимку с бутылкой, это не тот рецепт, по которому живут долго и счастливо. И насколько…

— Так, стоп! — Рид даже пальцем в его сторону тычет, видимо, для большей доходчивости. Коннор прикусывает язык, хоть и не очень-то этому рад. — Одну минуту.

Он достаёт телефон и быстро набирает какой-то номер. Долго ждёт ответа. Когда уже кажется, что ему не ответят, на том конце всё же снимают трубку.

— Чэнь, — слышно в динамике.

— Привет. Слушай, можешь сгонять к Андерсону по свободе?

— На случай, если ты там ёбнулся, напоминаю, что “по свободе” в последнюю неделю не в нашем графике дежурств, — отзывается Чэнь, и Рид морщится.

— Я знаю, просто… сделаешь это? Буду тебе должен.

— Что?

— Что захочешь.

Чэнь молчит, и после паузы её голос почему-то звучит гораздо веселее:

— Ладно, по рукам. Что тебе от него нужно вообще? Час ночи на дворе.

— Да ничего мне не нужно, просто проверь, что он не упился до потери пульса.

— Как будто в первый раз, — отвечает Чэнь со смешком, а потом говорит: — Ладно. Иди спать, Рид.

И отключается.

Коннор отвлекается от кубика, который балансирует на уголке, придерживая одним пальцем, и бросает на Рида незаинтересованный взгляд.

— Почему тебя это вдруг тревожит? — спрашивает он всё же, после небольшого размышления о том, так ли ему это интересно.

Рид шумно вздыхает и массирует виски, тихонько ругаясь себе под нос.

— Я могу быть мудаком, но я не желаю деду смерти, — говорит он.

— И тебе насрать на его душевное здоровье ровно до того момента, как ты узнаёшь о возможности самоубийства?

Взгляд у Рида такой свирепый, что Коннор думает, он сейчас вскочит и попробует врезать. Рид, вероятно, думает о том же, но проходит секунда, вторая, третья, и кулак на столе расслабляется, застывшее камнем напряжение рассыпается мелкими беспокойными движениями по его телу.

— Что у тебя за претензия к нему вообще? — спрашивает он сквозь зубы.

— Не знаю даже с чего начать: с того места, где он прострелил мне голову, или с того, где сбросил меня с крыши? М-м, столько вариантов.

— Господи, — Рид трёт глаза большим и указательным пальцами, — какого хрена…

Коннор открывает рот и сразу закрывает. Вопрос звучит риторически, но он неожиданно ловит себя на том, что хочет говорить и говорить, и как можно злее, и ему это совершенно не нравится. Это бессмысленно, всё равно ничего не изменит и не решит, и вываливать на Рида всё, что кипит внутри, тоже нечестно, ведь он не имеет к этому никакого отношения. Лучше вовсе выбросить это всё и не думать, тем более что Коннор не планирует к этому возвращаться.

— Достались тебе люди, конечно… — произносит Рид в конце концов.

Коннор пожимает плечами.

— Иди спать, — говорит он, — поздно уже.

Рид кивает, поднимается из-за стола и уходит; Коннор берёт кубик и ломает узор.

Через два часа Чэнь пишет Риду в мессенджер, что Андерсон пьян и невежлив, и всё как обычно.

Коннор открывает глаза в 5:58; комната тонет в плотном густом мраке, и небо в щели между шторой и рамой по-ночному тёмное; низкие тучи грязно-серые от подсвечивающих лохматые подбрюшья городских огней. Коннор сдвигает жёсткую неподатливую ткань, и частое мельтешение невнятно-серых помех превращается в летящие хлопья снега. Синоптики обещали новый буран ближе к полудню, но он, похоже, пришёл гораздо раньше.

Коннор поднимается с пола, тщательно сворачивает большой мягкий плед и кладёт его на диван. Взамен берёт тёмный пуловер, тонкий и немного великоватый, и натягивает его поверх футболки. Одежда, которую принёс вчера Рид, вся немного не по размеру, но мягкая и приятная на ощупь, и выглядит прилично, и не вызывает вопросов. Неброские цвета, не вызывающие силуэты, практичный покрой. В этом будет удобно сливаться с окружением и путешествовать.

Путешествовать — мысль занимает особое место у него в уме, и к ней сами собой тянутся прогнозы и планы: куда он поедет? Что там увидит? Что будет там делать? Словно всё уже решено и никакой опасности нет; вернуть себя к насущному и первоочерёдному стоит небольшого усилия.

Коннор перекладывает планшет на тумбу под телевизором и берёт оттуда четвертак. Прячет его в карман и гладит подушечкой ленту с выдавленным словом “ВПЕРЁД”.

Квартира тёмная и тихая, но слабого свечения из окон достаточно, чтобы фотоумножителям в его глазах было с чем работать. Коннор находит в темноте прихожей кеды, в которых пришёл сюда пару дней назад. Рид жалел, что не смог достать нормальных ботинок, но на первое время хватит и этого. Коннор подтягивает шнуровку, завязывает и заправляет хвосты под язычок, чтобы не болтались.

Вспышка света за спиной застаёт его в одном рукаве куртки. Коннор смаргивает, переключая режим зрения, и оборачивается: Рид всклокочен и помят, ёжится и сонно хлопает глазами, щурясь, чтобы разглядеть в полутьме хоть что-то.

— Сваливаешь и не прощаешься, — ворчит он невнятно, — так и знал, что так будет.

— Не хотел тебя будить, — говорит Коннор.

Рид машет на это рукой, и это то ли значит “не трудись врать”, то ли “забей”. Коннор ловит второй рукав куртки и коротко вжикает молнией.

— Уверен, что стоит выдвигаться в такую рань? — бормочет Рид. — Коменда закончилась, но на улицах почти никого нет…

— И патрульные хотят спать, — улыбается Коннор, — со мной всё будет в порядке. Я ведь теперь могу убежать.

Он подмигивает, и Рид раздражённо вздыхает.

— Какой же ты самоуверенный говнюк, — говорит он.

— У всех свои недостатки, — отвечает Коннор и добавляет серьёзней: — Спасибо за всё.

— Да, да, катись уже, — ворчит Рид, — и пойду досплю до будильника.

И не двигается с места, когда Коннор делает несколько шагов до двери и открывает её. Из подъезда внутрь врывается неяркий свет и холодный сквозняк.

— Береги себя там, — звучит у Коннора за спиной, — и это… увидимся.

Коннор улыбается через плечо.

— Посмотрим, — говорит он.

Захлопывает за собой дверь и больше не оглядывается.