Work Text:
У Казухи есть родственная душа — как и у Хейзо. Но ещё есть нюанс.
///
Хейзо узнаёт о том, что его родственной душой является Казуха ровно в тот момент, когда тело Томо неприкольно скатывается по лестнице Теншукаку.
Интересно, ошеломленно думает Хейзо, глядя на своё запястье, а как отказаться?
Казуха кричит. Это не тот тип крика, когда тебе отрезают ногу — Хейзо как-то раз довелось такое услышать, — или громкий плач на похоронах, а в гробу твой отец, и слёзы отказываются останавливаться.
Нет.
Это тот крик, когда тебя рвут на куски. Вперемешку с рыданием, напополам с хрипом. Казуху складывает пополам — дрожь рук и бледность кожи, — и он тянется к телу Томо. Поднимается страшный, лютый ветер.
Хейзо вновь смотрит на своё запястье.
Там всё ещё эта маленькая проблема. Каэдэхара Казуха — чернильная вязь.
— Арестуйте его, — приказывает Сара, и Казуха резко поднимает голову.
Он держит в руках ладонь Томо.
Ну и ну, думает Хейзо, отступая назад, какой плохой анекдот.
— Томо, — мягко зовёт Казуха. Умоляет.
Ты тупой? Трупы не говорят. Беги, а не драматичные монологи разводи. Хейзо сжимает зубы и делает ещё один шаг назад. Ему кажется, что он сейчас сходит с ума.
Кровь растекается бесформенной кляксой. Больше похоже на лужу от пролитых чернил. Казуха вечность будет отстирывать кровь с одежды.
Следующие мгновения смазываются — пятно с яркими, кричащими вспышками, — и Казуха исчезает. Хейзо трогает запястье. Ему смешно.
Ему кажется, что его окунули в чан с кипящей водой — и та, облизнув его сердце, поглотила его.
— Шиканоин? — Сара смотрит на него с вежливым недоумением, и Хейзо предполагает, что он выглядит… слегка не в себе.
— Ага, — он опускает руку вниз. По виску мажет веселая мысль — спрячь надпись. Прикрой ладонью. Отрежь себе руку.
Последнее, конечно, слегка перебор. Он не идиот.
— Выследи Каэдэхару, — Сара смотрит на грустный и молчащий труп Томо. Все знали, как эти двое обожали друг друга. — Найди его и приведи ко мне.
— Ты убьешь его?
Лицо Сары морщится. Легкий всплеск сожаления — в опущенных уголках губ. Она отворачивается так, будто ей стыдно.
— Предатели сёгуната должны быть убиты, — отвечает она, и Хейзо улыбается.
Запястье жжёт, и он бессмысленно надеется, что ему никогда не придётся испытать такую же боль. Глупая мысль — ласка непрошенной любви, — потому что Хейзо ненавидит боль. И ему не нравится идея потерять Казуху.
Как же весело и нечестно.
///
Сара, конечно, узнаёт о надписи на его запястье. Вызывает в свой мрачный кабинет. Хейзо размышляет, не предложить ли ей поставить хотя бы один горшок с цветами. Веточка сакуры бы оттеняла интерьер — и сводила с ума несчастных подозреваемых. И всех в принципе.
Куджо Сара переплетает пальцы. Её лицо — откровенность нейтральности. Она говорит:
— Это что.
— Я бунтую, — вдохновленный идеей случайного самоубийства, отвечает Хейзо. Иногда он смотрит на его имя, пока оно не перестаёт иметь смысл.
— Бунтуешь, — ровным и пустым голосом повторяет Сара.
— Да. Против мира, — Хейзо осторожно гладит надпись на запястье. Вызывающе гладит. — Против оков рабства родственных душ.
— Очень занимательно. И как успехи?
— В бунте? Пока что неутешительные. Иногда я хочу спрыгнуть с моста. Немного неудобно.
— Интересно, — Сара вежливо кивает. — Ты же понимаешь, Шиканоин, что я должна снять тебя с дела?
Хейзо безмятежно ей улыбается.
Он знает, что о нём говорят — тычки под рёбра, размашистым пятном шепота а вы слышали о детективе из Тэнрё, — а ещё он знает, что сейчас в Трикомиссии никто не найдет кого-то лучше.
Итак, Хейзо говорит:
— И что?
Сара щиплет себя за переносицу. Её лицо трогает неприкрытая усталость — чуть опущенные уголки губ, сжатая в кулак левая ладонь и круги под глазами, — и Хейзо на мгновение неловко и стыдно. На мгновение. Потому что, во-первых, он не может позволить кому-то другому заняться делом Казухи. Во-вторых, он со скуки полезет на стенку. В-третьих, он не шутил насчет моста.
— Как же с тобой тяжело, — мягко говорит Сара, но это не жалоба. Обычная констатация факта.
— Я очаровательный. Уверен, люди завидуют моей способности быть умным.
— Даосин Шиканоин, — Сара смотрит на него с легким неодобрением.
Хейзо вспоминает, как Казуха однажды сказал ему: думаю, ей ужасно одиноко бывает. Не думаешь? И Томо хмыкнул — травинка во рту, мягкий прищур, — и Казуха посмотрел на него слегка раздраженно, но с нежностью бесхитростной, и… ну, они были живыми. Смешно даже — всего несколько месяцев — разменная монета времени, — а один из них труп, второй в бегах, и только он, Шиканоин Хейзо, сохраняет светлость ума.
Он рассеянно чешет метку и задаётся вопросом: а что будет, если срезать кусок кожи? Имя Казухи вылезет на лбу?
— Госпожа Куджо, — соблюдая все приличия и вытаскивая из себя все остатки вежливости, говорит Хейзо, — я лучший вариант для его поисков.
— Ты его родственная душа, — возражает Сара. И, ах, не чудесный ли поворот событий.
— Его родственной душой был тот привлекательный труп, — Хейзо небрежно пожимает плечами. — Сёгун Райден отправила родственную душу моей родственной души на тот свет. Это проблема вагонетки. Хотите расскажу?
— Я хочу, чтобы ты замолчал, — без улыбки отзывается Сара.
Хейзо закатывает глаза. Имя Казухи зудит и чешется. Идея прыгнуть с крыши Теншукаку выглядит ужасно привлекательной.
— Подумай сама, госпожа Куджо, — выдержав ровно две минуты угрожающей тишины, вновь начинает Хейзо, — насколько бесконечно невыгодной будет попытка снять меня с дела. Я же возьму да уеду в отпуск.
— В отпуск.
— Пожалуйста, — вежливо просит он, — не повторяй за мной мои слова, госпожа Куджо, это тревожно.
— Вот как. Тебе тревожно.
— Иногда, — Хейзо засматривается на маленького воробья на подоконнике. Сердце почему-то сжимается.
— Итак, ты едешь в отпуск, — продолжает Сара, не позволяя ему слишком сильно расстроиться из-за воробья. — И что ты будешь делать в этом потенциальном отпуске?
— Я что, попал на допрос? — сразу заинтересовывается Хейзо.
Сара созерцает его с невозмутимым выражением лица. Потом вновь щиплет себя за переносицу.
— Ты побежишь искать его.
— Конечно, нет, — мгновенно возмущается Хейзо. — Я побегу плакать под мост.
— Шиканоин.
— Мы договорились? — Хейзо поднимается с места, и Сара одаривает его очень, очень разочарованным взглядом.
— Ты должен приложить все силы, чтобы найти Каэдэхару Казуху, — медленно произносит она, и Хейзо невольно подбирается. — И вернуть его на остров Наруками.
Я бы хотел вернуть его домой, прикусив язык, думает Хейзо. Отвратительно опасная мысль — сладость ядовитая, — от которой ему вновь хочется расчесать метку на запястье.
В первый вечер она зудела так сильно, будто кожу искусали комары.
Сара отпускает его, и Хейзо выходит на улицу — перьевые облака, разреженный воздух и перепуганные люди, — пока сердце в груди не успокаивается достаточно.
Конечно, он будет его искать.
В конце концов, Казуха мог бы помочь ему разгадывать преступления.
///
За три недели Хейзо разматывает клубок — красные нити, клановые долги, — и добирается до главы Камисато. И останавливается. Хейзо не дурак — Камисато Аято не тот человек, с которым он хочет вступать в конфликт.
И вовлекать всю Трикомиссию заодно.
С запада и востока Иназумы с дымом ползут слухи об армии на Ватацуми. Хейзо не дурак — он знает, к чему эта вагонетка так отчаянно мчится.
Если он расскажет Саре о том, что нашел — она вызовет главу Яширо на допрос. А там до настоящих разборок рукой подать. Иназума сейчас — бурлящий котелок с отравой. Неаккуратно пни — и все захлебнутся в крови.
Если Камисато Аято окажется на допросе — вне зависимости от того, что он там наплетет, — то в дальнейшем, когда грянет война, склоки — в тенях, в аллегориях, — разрастутся и разрушат всю Трикомиссию изнутри. Глава клана Куджо и так не блещет интеллектом. Лишний скол — лишняя рваная рана.
Войны заканчиваются — люди тоже.
Восстанавливать разрушенное — невыносимо.
Но глава Камисато — это путь к Казухе. Хейзо нужно лишь выбрать: ухватиться за крошечный шанс найти его — или закрыть глаза, обрубить этот ход ради мнимого единства Трикомиссии.
Селестии ради, он ненавидит политику.
Хейзо не знает, что делать.
Поэтому он идёт на могилу Томо. Там, конечно, нет ни тела, ни дела — только кучка лисиц, тревожно выглядящая яма дождевой воды и, ну, старый меч.
— Ты дурак, — бессмысленно говорит Хейзо. Могила многозначительно молчит. Такой себе способ поощрять его к разговору, но — так и быть, — с мертвеца спрос небольшой. — Ты меня очень, очень разочаровал. А я считал тебя умным человеком.
Когда они встретились — Казуха свёл, конечно, смехом и позабавленным вы поладите, — Хейзо был отвлечен, Казуха влюблён, а Томо всезнающ.
— Архонты, — Хейзо ерошит волосы, усаживаясь на близлежащий камень. Отсюда небо — крошечный фрагмент. Лоскут, огрызок. — Ты думаешь, от смерти родственной души, ну, можно оправиться?
Томо решает промолчать.
Очень несправедливо с его стороны — в конце концов, это всё его вина.
Взял — и умер.
С кровью, торжественным лицом и разбитым воплем — мягкое сердце в раздавленное, — что преследовал Хейзо уже несколько недель.
— Если Казуха умрёт, я узнаю, — задумчиво делится он. — Не думаю, что я буду в восторге. Да и кричать как-то не хочется.
Иногда горе — гряда гроз, гул, гнев беспричинный — ненормальное желание бросаться на стены, — хватает его за руки. Хватает его за сердце — вот номер, оно есть, — хватает поперек груди и давит. Приходится некрасиво сбегать под деревья подышать и потрогать кору. Погладить кошку.
Послушать ветер — не слыша его языка.
Это Казуха так хорош в его осознании. В осознании мира.
Хейзо неплохо понимает людей. Мерцание эмоций. Краткое искривление губ. То, как взгляд — влюбленность святая — трепет светло-золотой, — всегда задерживается на ком-то лишнее мгновение. Без осознания — просто потому, что так хочется.
Так Казуха смотрел на Томо.
Так Хейзо —
Он моргает.
— Ты был очень хорошим человеком, — стараясь быть добрым, громко говорит Хейзо. И страшно пугается, когда соседние кусты зловеще шуршат.
Лисица неспешно выходит из них. Чинно, серьёзно — как Куджо Сара обычно выходит зачитать очередной приказ.
Хейзо почему-то страшно расстраивается. Он не знает, откуда берется эта эмоция — яростная неуправляемость — и это расстраивает его лишь больше.
— Я тебя ненавижу, — тихо признается Хейзо. Его голос звучит ужасно некрасиво и драматично. — Ты мне все планы испортил.
Он смотрит на запястье.
Долгое время Казуха его просто интересовал. Как существо. Как некий загадочный артефакт. Загадка — каждый кадр рассмотреть — каждой стороной повертеть — поверить в многочастье их истории — и только на сто тридцать шестой год их знакомства, через шесть тысяч лет после первой встречи, в восемьдесят восьмую минуту, в душный день августа, где-то на стыке дня и вечера, Хейзо с ужасом осознал неприятное.
И с этим неприятным он живёт до сих пор.
— Я буду его искать, — бессмысленно говорит Хейзо.
Потом ему становится смешно. У Казухи хотя бы было оправдание для разговоров с трупом. Он был глубоко шокирован. Травмирован. С ним случилась неприятность — у Хейзо же беда другого типа.
Ему не с кем поговорить.
Сара не в счёт.
Госпожа Куджо Сара — его бедная начальница, которая всё ещё с подозрением смотрит на него каждый раз, когда он садится медитировать под деревом.
Однажды он попытался обсудить с ней свое огромное беспокойство. Вышло примерно так:
— А вот если бы Томо отразил удар нашей Архонтки, мне бы не пришлось по ночам горестно смотреть на звёзды. Я, кстати, страдаю.
— Конфликт интересов.
— У вас? У меня?
— Я отстраняю тебя от дела.
— Ну-ну, не отразил же. Кстати, по делу Йоимии из Нагонахары появились подробности!
Прекрасный вышел разговор.
— Ладно, — Хейзо поднимается на ноги и вздыхает. — Очень конструктивный, безумно полезный диалог получился, Томо. Даже жить захотелось.
Искать Казуху он, конечно, не перестанет.
Просто найдет другую ниточку.
Лисица смотрит на него умными глазами, и Хейзо позволяет себе оплакать все развилки будущего, которым никогда не случиться.
В конце концов, Казуха никогда его не —
///
В конце концов, всё заканчивается смешно и тупо. Хейзо смеётся в своём чудесном кабинете целых пятнадцать минут, пока не начинает задыхаться — от смеха, конечно, не от облегчения.
В этот раз он не видит Казуху вообще — только слышит всполохи разговоров-недовольств.
— Ты его не нашел, — говорит Сара глухо.
Хейзо испытывает небольшое чувство вины, когда говорит:
— Да.
— Ты пытался?
— Сара, — отбросить вежливость оказывается легко. — Ты знаешь, что да. Он моя…
Горло сводит — очень, очень неприятное последствие отрицания, — и Хейзо многозначительно смотрит на своё запястье. Там сейчас красивые перчатки. Невыносимость его имени — проклятье и разочарование, и страшная ирония.
Сара отворачивается. Она выглядит в тысячу раз хуже, чем пятнадцать месяцев назад, когда беда — ансамбль крови и крика, и горя, — только шагала по их землям.
— Я знаю, — она трогает щеку. Там виднеется царапина. Хейзо боится спросить, откуда она. — Но ты умён.
— Мы перешли на комплименты. Спасибо, мне льстит.
— Шиканоин, — Сара трёт лицо — нехарактерный, чужой жест. Усталость правит ею. — Скажи мне правду.
— Да какую! — Хейзо всплескивает руками, злой и расстроенный. — Я искал его пятнадцать, пятнадцать месяцев. Давай побудем грустными и драматичными, Сара. Я скучал по нему всё это время. Вот тебе правда.
Когда Томо умер, приближалась осень. Хейзо уже ждал весны — журавлей под небом, лотосов в прудах и цветения сакуры. Драматично — перерывы между делами — рассказывал Казухе, как же сложно прятать тела весной. Следы на грязи видно, мудро говорил он, и Хейзо смеялся.
Ему часто хотелось смеяться со всего, что говорил Казуха.
— Поклянись, — говорит Сара, — что ты сделал действительно всё, что мог.
— Клянусь, — Хейзо касается запястья. Он не совсем врёт.
Что-то он сделал и ради неё, Сары.
Когда не полез к Аято.
Он ни разу не жалел.
Так он выразил свою верность — даже если ни Сара, ни Казуха, ни вся проклятая Иназума не знали.
Он, Хейзо, знал.
— Хорошо, — Сара отрывисто кивает. — Ты говорил с Наганохарой?
— Да. Она ничего не знает. Просто бардак полный, но по накладным всё отлично. Они ничего не передают армии Сангономии и не препятствуют нашей чудесной Охоте. Говорю же, всё отлично.
— Отлично, — эхом повторяет Сара, и они смотрят друг на друга с одинаковым пониманием.
Так он выражает свою верность — даже если никто никогда не узнает.
— Поговори с ней ещё раз, — бессмысленный приказ.
— Ага, без проблем, — Хейзо пожимает плечами.
Его слегка потряхивает — ситуация несмешная, но ему легко и смешно.
Иногда он чувствует не свои эмоции — как будто далёкое эхо мелодии. Перламутровые переливы — вязкий гуталин горя, прозрачность смеха-светлячков, глубокая зелень задумчивости.
Может, когда он разбил любимый чайный сервиз матушки, это была не его вспышка горя. Он не поступает так безрассудно.
С Йоимией они к этому моменту уже почти лучшие друзья — иначе её безумную радость объяснить сложно.
— Опять ты, — говорит она монотонно. — Это допрос?
— А ты что-нибудь такое вызывающее сделала? — по-деловому спрашивает Хейзо. Он постоянно отвлекается на порывы ветра — даже не понимая нихрена.
Йоимия скашивает на него взгляд. Проницательный — тонкий срез до кости. Как будто она что-то в своих фейерверках увидела интересно-занимательное — про него, о нём, — и пришло время пыток.
— Нет, — коротко отвечает она. Отворачивается.
— Ясно, — Хейзо сразу теряет интерес.
Рядом с их домом постоянно околачиваются лисы. Кто-то очень прилежно пытается полить помидоры. Лейка прохудилась прямо на дне — мужчина скорее свои сапоги поливает. Небо за его спиной — перелив из прозрачности васильковой в брызги крови, обнимающие лимонный круг.
Давным-давно, когда он был младше и наивнее, его друг всегда говорил: небо — это торт. Он не помнит, почему торт и какой именно.
Потом его друг тоже очень несмешно умер.
Хейзо скучал по нему очень долго. Как будто его разломили пополам — молочный, звездный путь-река в небе, — и не смогли зашить. Потом отпустило — с ветром, что иногда ерошил ему волосы. Толкал в спину. Казуха как-то раз сказал, что ветры Хейзо страшно беспокойные и защищающие. Его глаза мягко мерцали. Он был в восторге.
— Иди домой, — не выдержав загадочности тишины, рявкает Йоимия. — Я тебе помогать не собираюсь.
— Как же я это переживу, — Хейзо закатывает глаза. — Наганохара-сама, вы ужасно несправедливы.
Йоимия кидает в него морковь. Просто восторг, конечно.
— Уходи, — она поджимает губы.
— А ты со всеми таким тоном говоришь? Ну, придет, например, Сара...
— Сара, — её голос полон пустоты. Потом ужас — смешная вспышка осознания, — наполняет её лицо. — Ты совсем! Госпожа Куджо если услышит, ты умрёшь.
— Привлекательная идея, но я откажусь, — рассеянно трогая лист крапивы, отзывается Хейзо. — Слушай, а ты ничего от Казухи не слышала?
Йоимия сужает глаза. Её ладони ложатся на бедра, и глаза становятся ярче — четкость пламени, — и Хейзо приподнимает брови.
— Значит, да.
— Нет, — её плечи поднимаются выше.
— Я не собираюсь рассказывать всё Саре, уймись, Наганохара-сама, — Хейзо хмыкает. Думает о том, как же славно, что у Казухи есть люди, защищающие его.
Как не славно, что он как-то остался на обочине — неровная линия знакомства — огромный разрыв его любви и нелюбви Казухи, — но Хейзо не испытывает даже боли.
Иногда эхо сплошной радости, яркой и безудержной, касается его. Мягкостью — между лопаток.
— Не называй меня так.
— Значит, он в норме, — убеждается Хейзо. Улыбается. Он скучает по Казухе на каком-то смешном уровне.
Как будто бы — я не успел нормально полюбить тебя, любя тебя.
Йоимия чуть смягчается. Коротко, быстро улыбается. Кивает — мягкое движение головой, будто бы между ними установилось некое понимание, о котором Хейзо не знает.
— Он в порядке, — говорит Йоимия, медленно и как будто доверяет огромный секрет ему.
Хейзо ценит её веру.
Не то чтобы ему это было нужно. Просто заверение в том, что он прав — волшебство слов о том, чье имя начертано на запястье, — как-то облегчает его жизнь.
— Хорошая ли погода на Ватацуми летом? — задумавшись, спрашивает Хейзо, и у Йоимии слегка приподнимаются брови.
— Ага. Очень.
Хейзо доброжелательно улыбается ей. Вот где он проведет отпуск.
///
Иногда Хейзо сосредотачивается на его эмоциях. Слушает переливы радости и разочарования. Как злость ощущается крапивой, как восторг — топлёное молоко, как его слабая тоска окрашивает мир в мягкий серый цвет.
Ты слышишь меня?
Я знаю, что нет.
Твоё имя — это имя мертвеца.
Моё имя — это имя странника.
Да будет так.
///
Война заканчивается так же, как и началась: бессмысленно, беспощадно и за один вечер. Хейзо пропускает всё на свете, занятый поиском идеальных ягод для своего пирога. Он уезжает из города, замечая расстроенную и чем-то обеспокоенную Сару Куджо, а возвращается — пара дней смешного приключения, одна разгаданная загадка, — в город, где Казуха ходит по улице с сияющими глазами.
— О, — говорит Хейзо расстроенно, — это ещё зачем?
Казуха оборачивается — не на его голос, но просто так, по сторонам поглядеть, — и имя на запястье горит.
Может, его рука отвалится! Сара больше не будет встревоженно предлагать уволиться, а Хейзо перестанет слушать эмоции. Мягкий, растушеванный голос.
Но Казуха живой, без этого страшного надломленного горя — картинка нерезкая, с золотом солнца на его плечах, — и на его лице нет настороженности. Неприязни.
Это то, чему Хейзо всегда удивлялся: умению Казухи прощать.
Он не знает, как бы поступил с миром, отними он Казуху. Хейзо иногда останавливался на улице и представлял, что разозлится.
Или будет так разбит, что — вот же цирковой номер, — расплачется. Или уйдет из комиссии. Или. Или. Или.
Иногда он представляет, как говорит: а каково это — потерять родственную душу? Ты же уже промчался с этой горки вниз, так что расскажи.
(я боюсь, что ты разобьешь мне сердце, умерев)
Но Казуха, живой и возмутительно красивый, идёт к нему — мучительная плавность в обходе людей, — и на его губах зажигается маленькая улыбка.
О, нет, с ужасом думает Хейзо, мне конец.
В груди становится тесно и горячо. Ноющее желание протянуть руки и потрогать Казуху — прядь волос на палец, ладонью по щеке, по плечам, — ошеломляет. Эта сила желания и тоски, и нетерпения толкает его вперёд.
Впервые имя на запястье не болит.
Обгоняя людей, они встречаются на середине пути. Казуха улыбается.
— Привет, Хейзо, — говорит он, и его голос — щедрость времени, глубина и насыщенность мягкостью. — Давно не виделись.
Беспомощность обожания ужасно раздражает — головокружение улыбки на губах, — и Хейзо смеётся.
— С тех пор, как Томо умер, а ты сбежал.
На мгновение он ужасается этой прямоте — говорил ли кто-то с Казухой о нём, — но тот лишь смешно морщит нос и фыркает.
— Ты был там.
— Это вопрос?
— Нет, — Казуха кладет ладонь себе на грудь, — я чувствовал твой ветер недалеко.
Хейзо решает многозначительно и независимо промолчать. Правило номер один: не наговаривай на себя.
— Хейзо, — Казуха вновь улыбается, — я тут таких историй о тебе наслушался.
— Надеюсь, все рассказывают о том, как возмутительно я хорош, — Хейзо небрежно пожимает плечами. — Даже тебя нашёл.
Следует пауза. Взгляд Казухи становится внимательнее и осторожнее.
— Ты, — медленно произносит он, — меня не искал.
О, нет. Нет, нет, нет.
Сара убьёт его.
С учётом, что она недалеко стоит — ему конец. Он получит выговор и не сможет уехать в отпуск — придется по старинке через окно и подземные ходы сбегать.
— Искал, — быстро произносит он, и Сара щурится. — Очень усердно и долго. Ух, как я искал.
Казуха потирает подбородок.
— Да ладно.
Сара опускает взгляд на его, Хейзо, запястье. Он ослепительно ей улыбается.
— Хейзо?
— Да? — он вновь смотрит на него, удивляясь тому, как не забыл ничего о нем. Как будто разлука — мосты и рвы, и равнины, и моря, — не случалась. Не с ними.
— Госпожа Куджо доставляет тебе неприятности? — чуть понизив голос, спрашивает Казуха.
Хейзо ничего не может поделать: он кладет свою ладонь ему на плечо и начинает смеяться. От этого касания прошивает восторгом — и метка вновь горит, но приятно, будто поцелуй.
— Казуха, — Хейзо смотрит на него в абсолютном обожании, — ты всё ещё в розыске, давай ты не будешь угрожать Саре.
— Саре?..
— Да, — Хейзо бросает на неё взгляд, и Сара чуть заметно закатывает глаза. Видит Селестия, он в восторге от неё. — Её зовут Сара. Забыл?
Казуха мычит. В его глазах появляется странная эмоция, неразгаданная и не имеющая названия, будто он пересобирает мир по кусочкам и учится жить в новой реальности.
Сара складывает руки на груди за его спиной. Её взгляд — скользящая линия туда-сюда, — переходит с Хейзо на Казуху.
Насколько этически некорректно говорить своей начальнице "иди домой"?
Надо бы проверить.
— Ты вырос, — сообщает Казуха, и Хейзо оскорбляется мгновенно.
— Я всегда был взрослым!
И в этом больше правды, меньше смеха — будь они настоящими родственными душами, Хейзо бы ему всякие невеселые истории поведал. С именами людей, которых Казухе — шепот ветра, предупреждения в разговорах невидимых и неслышимых, — никогда не доведётся повстречать. Люди, которые уже и не существуют.
— Может быть, это ты повзрослел, — Хейзо мягко бьёт его кулаком в грудь, и взгляд Казухи цепляется за его запястье.
— В дороге всегда взрослеешь, — загадочно откликается Казуха.
Хейзо хочется назадавать вопросов — всеведущая каверзность, ноющая его глупая душа, — но Казуху окликает кто-то из команды капитана Бэйдоу, и он отвлекается.
— Шиканоин, — Сара тоже зовёт его, очень и очень недовольная, и Хейзо чувствует, что вот, им жить и жить.
Так они расстанутся — два ветра, северный и южный, — и будут случайно сталкиваться в Иназуме, когда Казуха заскучает.
Он не вернётся сюда — это Хейзо понял мгновенно. Считайте это связью родственных душ. Интуицией детектива. Силой любви — это неважно.
— Я пойду, — говорит Хейзо легко.
Он со своей болью научился уживаться — не смиряться, потому что не с чем смиряться. Не так.
Завоевывать Казуху? Как, да и зачем.
Сражаться с мертвецом? Глупости какие.
Надпись на запястье? Значила ли она хоть что-то в момент, когда Хейзо обнаружил в себе тихую заботу к Казухе задолго до.
Всё важное — в безвременье, — уже не так и важно.
Да и с моста кидаться больше не хочется.
— Погоди минутку, — Казуха бросает на Хейзо знающий этот свой противный взгляд.
— Я быстро, — он машет рукой, — или Сара меня убьёт. А потом воскресит, потому что на нашу шарашкину контору никто работать больше не станет.
— Нашу, — Казуха легко смеётся, и Хейзо хотел бы расстроиться: вот, сколько они друг у друга пропустили.
Выходит только радоваться — яркая, слепящая сердце эмоция, — что они встретились.
///
Казуха остаётся.
Говорит: на пару недель, потом вновь по морям, дальше и дольше.
Говорит: Бэйдоу хочет до Фонтейна доплыть.
Говорит: мир так огромен.
Хейзо слушает и перебивает, и предлагает факты случайные, лишь бы лицо Казухи мягко морщилось от смеха — паутинка от глаз из-за силы улыбки, — и даже когда тупая боль прокручивает в мягком танце сердце, он молчит.
Давай ты останешься тут, мы будем разгадывать загадки.
Но смысла в этом нет.
Душа Казухи настроена на мир шире и глубже — он воплощение свободолюбия теперь.
Поэтому Хейзо говорит:
— Давай найдем убийцу, он зачем-то в дупло дерева засунул свой нож.
///
Именно так они пересекаются с Йоимией вновь. Когда она видит их вместе, то издает сдавленное хм, долгое и смешное.
— Ясно, — изрекает она с весельем, и Хейзо абсолютно точно подозревает её в совершении страшного преступления: в разгадке его чувств.
— Это моя лучшая подруга, — вместо этого сообщает Хейзо, и Казуха чуть приподнимает брови.
— Допросы — не самая блестящая стратегия, если хочешь быть со мной друзьями, — Йоимия закатывает глаза. — Зачем пришел?
— Обижаешь, — Хейзо качает головой. — Я принес тебе разрешение от Сары на проведение фейерверка по случаю мира.
Казуха открывает рот — правду выплюнуть щедрую, — и Хейзо бьёт его локтем в живот.
— Всё ещё в ужасе, что ты её Сарой называешь, — Йоимия подозрительно смотрит на свиток. — Как ты его достал?
— Начал анекдоты рассказывать, — врёт Хейзо. — Она не любит анекдоты.
— И поэтому она выдала мне разрешение?
— Там долгая история, Наганохара-сама, ты утомишься и уснёшь, а я буду глубоко ранен невниманием. Давай, бери, — Хейзо вкладывает ей разрешение в руки.
Казуха смотрит на него — огненное клеймо внимания, — и кожа Хейзо горит. Часть него восторженно кричит: он смотрит, он думает о тебе. Это неприятно, потому что сердце — цельность в осколки, — сразу ноет и сходит с ума.
С Казухой всегда легко сходится с ума.
И приходится в себя.
— Любые фейерверки, — читает Йоимия, и её глаза загораются неподдельной радостью. — Хейзо! Серьёзно?
— Не подведи Наруками, — грозит ей Хейзо, и Йоимия смеётся, ужасно счастливая.
— Уверен, что у тебя получится, — добавляет Казуха с мягкой приязнью. — Ты огромная молодец.
Хейзо смотрит на него, потому что, ну, на Казуху всегда приятно смотреть, не моргая.
— Спасибо! — Йоимия налетает на Хейзо с объятиями, и тот хрипит ей в плечо. — Теперь мы можем быть друзьями!
А потом они идут куда-то и никуда. Трава гладит их колени. Вода говорит журчанием. Птицы — трелями. Вечер тёплый, оседающий на коже покоем.
— Ты же украл это разрешение, — безмятежно говорит Казуха.
— Ложь и провокация! — мгновенно восклицает Хейзо. — Я не крал. Сара знает, что я взял разрешение. Какое-то разрешение. Я получил разрешение получить разрешение.
— О, Селестия, — по голосу слышно, что ему смешно. — Госпожа Куджо отчитает тебя, когда узнает правду.
Хейзо пожимает плечами. Сцепляет пальцы в замок на затылке. Пахнет сакурой. Сюда уже долетают лепестки из храма Наруками. Иногда Хейзо интересно, что было первым: Наруками или Великая Сакура Иназумы. Загадка, стоящая месяцев расследования.
— Сара переживёт, — говорит Хейзо весело. Ему спокойно и хорошо. — Понимаешь, она не может меня уволить — я смешной. Ну, и без меня всё рухнет.
— Я слышал, — соглашается Казуха, и не в первый раз Хейзо интересно — что он слышал.
Спрашивал ли он у ветра хоть что-то о нём?
Делили ли они какие-нибудь порывы северного ветра — случайностью утреннего бриза — запоздалое эхо чужого разговора, — или их разъединяло во всём?
— Когда ты уплываешь? — зачем-то спрашивает Хейзо. Наверное, хочет слегка пострадать. — Далеко за горизонт.
— Через четыре дня, — Казуха искоса поглядывает на него.
Ну, четыре дня — это много.
Это больше, чем Хейзо когда-либо думал, что у них будет.
Он и так задержался.
— Потом приплыву весной. Может, в апреле.
— А, на шумный фестиваль. Я пас, у меня отпуск запланирован на Ватацуми.
— Ватацуми? Тебе будет там скучно.
— Враньё! Я слышал, что там регулярно совершают жертвоприношения в честь бога Оробаши. Возмутительно, что меня ни разу не пригласили.
— Хейзо, — Казуха беспомощно смеётся, — нет.
Они останавливаются на развилке дорог. Сейчас придётся развернуться и пойти домой — ему домой, а Казухе куда-то ещё. Где они с командой остановились — загадка.
Хейзо пару раз приглашал его к себе — беспомощная влюбленность отключает мозг и логику, — но Казуха пару раз вежливо отказывался.
Они ходили к Томо на могилу. Раздельно, конечно.
А ещё Хейзо никогда не спрашивал, что стало с меткой души на запястье Казухи. Возмутительность правды могла бы разбить ему сердце — а ему и с целым проблемно жить.
— Я хотел спросить, — вдруг говорит Казуха, глядя куда-то вдаль, к кромке неба. Там оно истончается. Становится прозрачным малиновым киселём.
— Спрашивай, — Хейзо срывает травинку. Мысленно возвращается к делу о лесном храме. Неясно, кто крадёт подношения — хитрая лисица или хитрая лисица.
Скука смертная.
— На Наруками говорят о твоей родственной душе, — Казуха рассеянно потирает свое запястье.
Хейзо рассеянно размышляет над идеей прыгнуть с обрыва.
— Что такое родственные души? Семья родственников с одной душой? Интересный концепт реальности.
— Тебе неудобно говорить об этом, — в голос Казухи просачивается вина, и Хейзо морщится.
Ему не неудобно — он в ужасе. Это слегка другое.
— Не особо, — туману напустив, откликается Хейзо. Жуёт травинку. Горько. — Просто, ну, да. У меня есть родственная душа. Появился человек не так давно.
После нашей с тобой встречи.
После смерти твоей родственной души.
— Можно дам совет?
— Ага. Вперёд.
— Не теряй время. Его может… не хватить.
И это — эта мягкая, светлая тоска — с размаху проламывает ему грудную клетку. Это не его эмоция — это его эмоция. Казуха имеет полное право давать такие советы — но не ему.
Злость беспричинно оборачивается в иголки у его сердца. Хочется принять задумчивый вид и как-то так неприятно ударить словами.
Но давным-давно Хейзо выбрал доброту.
Не только к Казухе — до него тоже была история.
Он не имел отношения к тому, каким человеком Хейзо решил стать. Но ему сталкиваться с последствиями.
Итак, доброта.
— Я не теряю время, тут не о чем вообще беспокоиться, — Хейзо машет рукой. — Мы с этим человечком вообще, знаешь, на одной волне.
Казуха вздыхает. Лучи солнца — закатное, резкое, — мажет по его скулам. Спускается вниз по горлу. Хейзо отводит взгляд. Иногда смотреть на него — не хочется, потому что хочется.
— Ты скучаешь по Томо? — вопрос случается сам по себе, импульсивный и несправедливый.
Казуха прикрывает глаза. Размеренно дышит. Будто к себе прислушивается.
— Каждый день, — мягко отвечает он.
Хейзо дожевывает травинку. Ему слегка неловко — будто он ковыряет чужую рану просто так. Из любопытства — крик, разорвавший ему грудную клетку, — и грусти.
— Я тоже, — бессмысленно говорит он. — Ну, по Томо я тоже скучаю, но… моя родственная душа.
— И вот я отнимаю время у тебя, — слегка шутливо отзывается Казуха.
Можешь отнять у меня хоть всё время моей жизни. Не жизнь — это перебор.
— Глупости какие, — Хейзо улыбается, и они смотрят друг на друга. — Он не против. Честное слово даю.
Казуха облизывает губы и смеётся.
Его тень сливается с тенью деревьев.
Будь они в какой-нибудь другой реальности — искривление времени, ничтожность имён на запястьях, — то Хейзо бы поцеловал его. Без угрызений совести, без сложных мыслей.
Это было бы просто — чуть потянуть на себя, спросить можно? и если да — поцеловать.
Но они с Казухой любят, чтоб всё как-то сложно было — вот и результат.
— Пойдем домой, — говорит Хейзо.
За их спинами садится солнце.
///
Как Казуха обо всём узнает — загадка, возмутительная и нечестная.
Он просто узнаёт — и ведёт гулять, подальше от города, будто сбегая от памяти, как кого-то потерял рядом с Теншукаку.
Всё залито кровью. Всё погружено в крик. Всё замирает в ослепительный солнечный день.
— Ты не сказал мне, — когда они проходят мимо Йоимии, начинает Казуха, очень и очень расстроенный. Йоимия провожает их недоуменным взглядом. — Я понимаю, почему. И не понимаю одновременно.
— Так, — Хейзо щурится, — это моё дело. Моя метка. Пошел вон от неё вообще.
Казуха резко поворачивает голову и хмурится. Он не зол — злость бы Хейзо почувствовал ударом в живот.
— Я твоя родственная душа, — медленно, будто объясняя простоту мира, говорит Казуха.
Как же он умён.
— А я не был в курсе, — сердито отзывается Хейзо. — Думал — ого, прикольное пятно на запястье.
Они минуют грядки, лисиц и устье реки.
Хейзо искренне завидует Томо: вот же нахал, от всех проблем в жизни сбежал в смерть.
Тут Казуха колеблется. Заметно так, будто слова во рту катает — и ему не нравится ничего. Тишина похожа на пуховое одеяло в жаркую летнюю ночь. Душит и липнет — горячо и неприятно.
— Ты хочешь, чтобы я остался? — зачем-то спрашивает Казуха, и Хейзо со всего размаху бьёт его по плечу, вот так он зол.
Ветер взрывается под его ладонью. Толкает Казуху вперёд. Тот почему-то фыркает, спотыкаясь.
— И зачем? — сердится Хейзо. — Если бы я хотел тебя на Наруками, то ты был бы здесь весь этот год! А я не хотел, поэтому и не стал искать.
— Ты сказал, что искал меня.
— О, Селестия, не цепляйся к словам. Я искал!
— Но позволял мне ускользнуть?
— Знаешь, Томо ты явно нравился не за остроумие, — замечает Хейзо. — Твой недостаток остроумия ужасно меня расстраивает.
— Тебя сейчас расстраивает всё на свете, — правдиво подмечает Казуха. Хейзо его за это обожает.
Он пинает камень.
— Ты моя родственная душа, — сказанная вслух правда не пугает. Поздно для этого. — И что? Мне жить с этим. Не тебе.
Казуха молчит. Не зловеще — но для интриги можно решить, что зловеще.
— Ты любишь меня, — медленно говорит Казуха. С такой же скоростью — и интонацией, — зачитывают смертный приговор.
— Что? — Хейзо знает, что таращится на него, но извините — у него кризис. — Это ещё что за обвинения!
Казуха перестает даже моргать. У него столь сложное лицо, что хочется строить теории — что же там в черепной коробочке творится. Хейзо хочется сбежать — очень трусливый поступок, но он побыл смелым на войне. Он врал, изворачивался и закрывал глаза — и убивал, а убивать ему ой как не нравится.
— Ты…
— Нет, — в ужасе реагирует Хейзо. — Не я. У меня презумпция невиновности. Не смей.
— Хейзо, — Казуха звучит почти мягко, и это — это приводит в лишь больший ужас. — Ничего…
— Так, — Хейзо складывает руки на груди, — мне очень не нравится этот разговор. Заметь, я редко жалуюсь на болтовню.
— Ты любишь меня, — вновь повторяет Казуха.
— Перестань говорить, что я люблю тебя!
— Почему?
— Защита личной жизни регулируется тридцать…
— Хейзо, — беспомощно зовёт Казуха, и у него блестят глаза.
Приходится отвернуться. Сорвать травинку. Разглядеть в кустах лисий хвост — белая кисточка и блестящая рыжая шерстка.
Всё это — так по-дурацки.
Хейзо уже смирился с тем, что будет видеть Казуху изредка — мимолётное видение, смазанный силуэт на фоне заката, — и его имя останется на коже навеки. Маленький секрет. Чернильная вязь.
— Ты любил Томо, не так ли, — Хейзо искоса смотрит на Казуху. Он вообще-то не в восторге от разговоров о чувствах.
Выматывающее, скучное занятие — и щеки всегда горят, как будто голова от жары кружится.
— Конечно, я любил его, — маленькая морщинка появляется между его бровей. Хейзо торжествует. — И как это связано с тобой?
— Ну, — обладая безграничной мудростью, начинает Хейзо, — потому что это глупо.
— Глупо вновь влюбляться?
— Он был твоей родственной душой, ради Архонтов!
— Спасибо, я помню, — голос Казухи становится чуточку суше. Так отражается внутренняя рана — ноющая, но зажившая. — И я всё ещё не понимаю, как смерть Томо, — он слегка спотыкается о слова, — вообще должна мне мешать жить дальше.
Хейзо просто не может поверить.
Сара всегда говорила, что клан Каэдэхара слегка безумен — ковать оружие для Архонтов не каждый сможет, — но не настолько же.
— Ну, это странно, — решает Хейзо. Вслух. На всякий случай.
Казуха трёт лоб, выглядя и раздраженным — поджатые уголки губ, — и слегка нежным. Как будто от беспомощности все слова растерял.
— Его имя ушло, — в конце концов, говорит он. Рассеянно трёт большим пальцем запястье. Хейзо знает этот жест — себя ловил на нём раз за разом. — И он тоже. И если там появится твое имя…
Если, если, если.
Хейзо — в спирали несуществующих времён, — уже думал о каждом если. Но эти "если" — невозможны в своём воплощении. Лишь в голове, в картинках и воображаемых запахах и цветах.
— Ты знаешь, как работает вся эта история с родственными душами, — Хейзо трясет головой. Волосы падают на глаза. Очень, очень драматично.
— Никто не знает, как это работает. Люди редко теряют часть себя, — напоминает Казуха.
Часть себя.
Селестии ради, Хейзо не воспринимает Казуху как часть себя. Как возлюбленного, как неотъемлемую часть жизни, как важного человека — но не как часть себя. Извините, он целая личность и был ею — задолго до Казухи.
— А что если я умру?
Казуха выглядит резко встревоженным.
— Ты собираешься умереть?
— Сегодня вряд ли, — признается Хейзо. У него слегка кружится голова. — Может, завтра? Архонты, Томо тоже не знал, когда пойдет и бросится кататься по лестнице.
Лицо Казухи вновь смягчается.
— Ты всегда мне нравился, — говорит он негромко. — Это не любовь, но…
Хейзо кривится.
Весь этот разговор — глупость.
— Ты вряд ли даже много обо мне знаешь. Я-то о тебе всё знаю. Издержки профессии. Кстати, ты был милым ребенком! — Хейзо дразнится, и Казуха чуть улыбается.
Против воли — просто потому, что ему смешно.
— Ты любишь жареную картошку, — Казуха загибает пальцы, — не любишь чересчур много насилия, ты спишь допоздна, читаешь новеллы, редко заводишь друзей, считаешь, что есть вещи важнее правды и…
— Так, хватит, — Хейзо хмыкает, и ему до головокружения хорошо. Может, слегка неловко. — Ты наблюдательный. Я понял.
— И я всегда уважал тебя, — Казуха улыбается. — Ты должен просто… позволить нам случиться.
Нам.
Казуха так легко позволяет словам формироваться, будто всё это — не огромная комедия. Будто что-то взаправду может быть.
— Ты мне всё это говоришь, потому что терять родственную душу слегка неприятно? — уточняет Хейзо. Завуалированный другой вопрос.
— Хейзо, я остался на Наруками на месяц из-за тебя, — вот же нахал, подтексты различать научился. — Мы знаем друг друга столько лет.
— Ну, хоть где-то я обогнал Томо, — шутит Хейзо, и Казуха чуть закатывает глаза. — Ты понимаешь, я тебя привязывать к Наруками не собираюсь. У меня вообще отпуск скоро.
— И именно поэтому я думаю, что однажды полюблю тебя. Ты очень хороший, — говорит Казуха, оскорбительно честный. — Я догадывался о том, что я твоя родственная душа очень давно.
— Ужас! Ветры нашептали, да?
— Твои, — Казуха протягивает ему руку. — Я же говорил. Твои ветры очень защищающе настроены. Можно?
Хейзо может сказать нет, уйти и забыть об этом разговоре.
Хейзо вообще много что может.
Но отказать Казухе?
Невозможно.
Он стягивает перчатку. С замиранием сердца — кошмары в деталях, — разворачивает запястье к Казухе. Позволяет своему взгляду тоже задержаться на имени, что оплело не его руку — но его сердце.
Прикосновение Казухи мягкое. Полное нежности. Он всегда кошмарно добр к людям, которые этого не заслуживают.
— Это даже не мой почерк, — с тихим смехом выдыхает Казуха. — Это твой.
— Откуда ты знаешь? — Хейзо щурится. Смотрит на черты иероглифов. — По-моему, твой.
— Нет, — Казуха гладит большим пальцем его запястье. Над его головой — ореол солнца. — Твой. Я помню, как ты пишешь. Что, если ты выбрал меня сам?
— Умоляю тебя, — Хейзо смеётся, и его сердце позорно бьётся в горле. — Никогда за тысячу лет.
И так они стоят, мурашки на коже и стрекотание кузнечиков в высокой траве, и щекотка ветра.
В этот самый момент Хейзо взаправду верит: что-то выйдет. У них — нелепых и потерявшихся, — всё будет хорошо.
///
Казуха уплывает, смешно поцеловав его в щеку — потому что никаких губ до первого свидания, — и Хейзо уезжает на Ватацуми.
Казуха пишет ему письма.
Хейзо присылает фотографии, подписанные "послушал камень; почему-то не разобрал но слова; мысли?"
Потом они встречаются вновь — фестиваль, шумные толпы и цветущая сакура.
Запястья Казухи чистые, без намёка на его, Хейзо, имя. От этого не больно, не обидно, даже не завидно мертвецу.
Наоборот — Казуха с ним, потому что захотел.
— Думаю, я просто выбрал тебя, — говорит он с улыбкой.
— Потому что я неотразим и умён, — Хейзо рассеянно убирает прядь его волос за ухо.
Взгляд Казухи — обретение мира во время войны с самим собой, — смягчается. Он целует Хейзо в мочку уха — резкий вдох, мурашками кожу расшить, — и его глаза ясны.
— Да, — Казуха улыбается шире. — Именно поэтому. Хочешь помогу расследовать преступление?
Хейзо позволяет их пальцам переплестись. Игнорирует тяжёлый вздох Сары за спиной — ей вообще сложно, наверное, жить с именем Яэ Мико на запястье, — и усмехается.
— Ещё спрашиваешь, дорогой. Пойдем, расскажу тебе, насколько убийцы стали скучны.
— Пойдем, — соглашается Казуха.
И Хейзо не нужно гадать, чьё счастье в себе он чувствует: оно принадлежит им обоим.