Chapter Text
Умирать давно было не страшно, а оказалось — еще и не больно. Вэй Усяню даже почудилось поначалу, что его обнимают: чушь, конечно, кто бы мог это сделать? Разве что мертвецы с Луаньцзан, но им-то совсем другое приказали.
Он опустился в мягкую глубину, прохладную, как темная вода под сваями Пристани Лотоса — той, старой, сожженной Вэнями, — и огни наверху постепенно отдалились и погасли. Вэй Усяню было плевать: его впервые за невесть сколько времени отпустила мелкая ледяная дрожь. Непонятно почему: мертвые чувствуют холод куда полнее и острее живых, их не только голод и ненависть гонят убивать. А тут стало тепло, словно никакой Вэнь Чао и не сбрасывал Вэй Усяня на Луаньцзан, словно все отчаянные, обреченные и насмерть промороженные годы были длинным путаным сном. Когда золотое ядро вырезают, еще и не такое привидится. Да и взаправду ли его вырезали? Это же жуткие мучения, а он совсем не чувствовал боли. И лицо Вэнь Цин почти размылось в теплой черноте.
Словно и не было ничего. Не лежала на его руках шицзе, не кричал обезумевший Цзян Чэн, не умирали под клинками заклинателей Вэни, виноватые лишь в доверии не к тому человеку, не уходили в никуда Вэнь Цин и Вэнь Нин, не вилась к ордену Цзинь горная серая тропа, не падал Цзинь Цзысюань с дырой в груди, не шли послушные мертвецы на штурм Безночного Города, не гнездился в животе мертвенный холод, и, конечно, не жгли Пристань Лотоса…
Конечно, не жгли, только ее и вовсе не было, да? Вэй Усянь зло оскалился в уютную темноту, оказавшуюся куда коварнее луаньцзанской. Там его в свое время жрали заживо, силились саму суть разодрать на части — здесь было тепло, не больно и не страшно, просто он потихоньку растворялся и забывал себя! Нет уж. Пусть его жизнь вышла короткой и нелепой, пусть он разрушал все, что считал своим, — но отдать это непонятной дряни, булькающей вокруг? Нет, разве что тетушке Мэн. И то если ее суп окажется не хуже, чем у шицзе.
Решить было просто, сделать — наоборот. Вэй Усянь десятки раз воскрешал в памяти все, что так охотно уносила прочь темная вода, до отблесков прежнего холода вглядывался в лица тех, кого довел до смерти и отчаяния. Он воспользовался всеми хитростями, обостряющими память: и своими, цзянскими, и придумками Не Хуайсана, истинного мастера в подготовке к экзаменам за последнюю ночь. И все равно хватало едва-едва: выучить-то предстояло целую жизнь, а времени неведомый наставник выделил… А гуй его знает сколько! Уж не больше чем до утра.
Темная вода, как и положено уважающей себя нечисти, мешала изо всех сил. То мягко укачивала, убаюкивая, то прямо из-под рук уводила воспоминания, да еще и такие, которые по доброй воле ловить не захочешь, то тащила невесть куда. В голове понемногу делалось все теснее: что было до сожжения Пристани Лотоса — еще кое-как влезло, а потом будто некуда стало укладывать остатки. Некуда, да! И совершенно случайно — именно на самом тяжелом, том, что сильнее прочего хочется забыть. Вэй Усянь не верил в такие случайности, а от своей вины отпираться отвык еще в детстве. Сам натворил — самому и помнить.
Вэй Усянь справился. Даже когда под грузом памяти вся его суть сжалась в сотни раз, он не отвлекся и не сбился. Потом, когда последняя картинка из прошлой жизни очутилась в воображаемой библиотеке, сделалось легче — только болела голова и отчаянно резало глаза. Будто он и вправду всю ночь изучал исторические свитки вперемешку с поучениями старейшин и цветистыми описаниями разной хищной пакости. Знал он это чувство: все вроде бы и уместилось, но голова, кажется, вот-вот лопнет. А как спросит наставник — обязательно наружу вылезет что-нибудь не то!
Он смог вроде бы немного вздремнуть — когда голова хоть немного перестала походить на котел с вареной требухой. Угрозы не почуял, о коварстве темной воды не подумал, даже свежеупиханную библиотеку памяти на воображаемый замок не закрыл. И недобрыми предчувствиями не мучился, засыпая. А стоило бы! Очнулся потом — а в голове снова сущий бардак, и неясно даже, как его зовут и что он вообще такое. Вроде бы нечисть, да, совершенно точно: умер же. А вот где, отчего и, главное, как он теперь называется… Нет, смирно лежать в могиле и разлагаться он и не надеялся, но что в итоге-то получилось? Что-то сильное, разумное, не попадающее сходу ни под одну из классификаций… Вот сейчас и подведем. Все равно делать нечего, а мстить за свою гибель не тянет ни капли. Да и кому мстить? Сам виноват. Тут только если упокоиться как-нибудь, но это не выходило совершенно, даже непонятно, с чего начинать. Наверное, сначала поспать: думалось уже опять с трудом.
Знания о редких и вымерших тварях попались далеко не сразу, от души перемешанные с обрывками тренировок и еще какой-то ерундой. Зато там откопалось имя. Его звали «Вэй Усянь»! Часто «Вэй Усянь!!», а еще «А-Ин», «А-Сянь», «Негодный мальчишка», «Первый ученик Пристани Лотоса», «Старейшина Илина», «Ушансе-цзунь», «Молодой господин Вэй»… Пришлось на время отставить надежды классифицировать себя и вникать в сложную систему именований разумной нечисти. А, нет — людей. Тогда он еще был жив. Потом не совсем, но об этом почти никто не знал, вот и звали по-прежнему.
Разобраться в себе снова Вэй Усянь смог нескоро и далеко не до конца. В Пристани Лотоса ему бы за такое наведение порядка всыпали десяток палок и по делу! Картинки из времен учебы тут, память о собственных записях там, образы людей сверху абы как высыпаны… От сплошной мешанины опять трещало в висках, хотелось орать и колотиться лбом в стену. Получалось только первое, зато на редкость противно и громко, во весь рот. О да, у него был рот! От ора в нем становилось горько и пакостно, зато быстро переставала раскалываться голова, поэтому этим способом облегчить себе жизнь Вэй Усянь пользовался много и часто. Тем более, с каждым разом боль отступала все дальше, думалось все яснее, а горечь была вполне терпимой. Что он, полынных настоев, что ли, не пил?..
От осознания мир как-то даже зашатался. Помнил, помнил Вэй Усянь вот это горькое! Полынь! Жутко невкусная, но полезная травка. И ни один заклинатель просто не мог рехнуться настолько, чтобы заварить ее нечисти. Она, между прочим, темных тварей вообще отпугивает, если над дверью повесить! А Вэй Усяня ею поят… Интересно, кто?
Окружающий мир оставался подернут туманом, но натренировавшийся Вэй Усянь разобрал и мелодичный гул, и мерное качание лодки под собой, и вроде бы даже плеск воды. Лежать было мягко и тепло, но немного неудобно: что-то мешало. А, точно, лодка протекла, вот и мокро. Непорядок. Потопить их, конечно, не потопит, но лучше бы заткнуть какой-нибудь паклей. Надо бы сказать хозяину лодки, а то он явно не замечает ничего…
Вместо подобающих слов получился невнятный писк, которым Вэй Усянь тут же и подавился: до него наконец дошло.
У него был не просто рот. У него имелось тело целиком, восхитительно теплое, почти не болящее, не заледеневшее от мертвенного холода, не измотанное усталостью. Тело дышало. Вот просто так, само. Шевелилось, если затекло. Махало руками и ногами, следило за мельканием цветных пятен. Жило.
Удержаться и не завопить снова от избытка чувств Вэй Усянь просто не смог.
На этот раз горечи во рту не прибавилось, зато его потащила из лодки наружу какая-то неведомая сила. Легко потащила, будто ребенка… Ребенка?
Вэй Усянь хотел было выругаться — но получившиеся звуки уверенно опознал как детский плач.
Это он что, в ребенка вселился? Да еще и душу его выкинул куда подальше? Да нет, вряд ли: все перерытые недавно сведения о нечисти утверждали, что тогда Вэй Усянь чувствовал бы себя совершенно иначе. Проблемы с чужим телом, невозможность им как следует управлять, холод от темной энергии… А это тело Вэй Усяня слушалось — по крайней мере, вопило уверенно. И пошевелить вышло… вроде бы ногой. Вот со зрением было скверно: перед глазами болтались только цветные пятна, да и невнятный гул никак не желал складываться в слова. Он родился полуглухим и почти слепым? Испугаться Вэй Усянь толком не успел, вовремя вспомнив, что усердное совершенствование исцеляет пороки тела. Руку там или ногу взамен утерянной, конечно, не отрастит, а вот слабое зрение проблемой бы не стало. Был у него шиди, до формирования ядра неспособный даже с десятка шагов в мишень попасть, — а потом ничего, выправился. Правда, госпожа Юй ругалась, говорила, что на ядро надеются одни лентяи, и грозилась шиди выгнать за неспособность, но дядя Цзян того защищал: все-таки сын тетушки троюродной сестры… Как же его звали-то? Вспомнить не вышло — только опять провалился в сон.
Проснувшись — может быть, уже не в первый раз, — Вэй Усянь знал наверняка: действительно, ребенок. Живой, не нечисть. Совсем маленький. Его кормят, поят горькой гадостью, когда болит голова, и даже затыкают течи в лодке, то есть меняют пеленки. И радуются на попытки размять руки-ноги, что-нибудь схватить. Разглядеть людей вокруг пока не выходило, но уж довольные голоса-то он опознать мог. Его… любили?
Право же, Вэй Усянь не заслужил такого. То есть абсолютно. Уж настолько-то он законы перерождений изучил.
Либо он провел не один десяток лет, искупая свою вину в обликах червяков и опарышей, либо эти люди совершили столько дурных поступков, что никто, кроме Вэй Усяня, у них родиться просто не может.