Work Text:
Пока ещё просто тёплые утренние лучи летнего солнца мягко стелются по ярко оформленному помещению, кидая свои концы на множество круглых столиков, на украшенные гавайскими инструментами и фотографиями стены, на никому толком неизвестные цветы, что стоят у входа в заведение, кажется, с самого его открытия ещё в прошлом десятилетии. Освещая деревянный пол, свет просачивается в мелкие борозды, что испещрили красивую древесину, отбивается слепящими бликами от разного вида бокалов и стаканов, которые висят над барной стойкой мраморного цвета, и незаметно подкрадывается широкими шагами к невысокому пареньку. Зарывается в его тёмные волосы, ползает по голым голеням, пытаясь пробраться под широкие чёрные штаны и пробиться к телу сквозь красную свободную рубашку.
Бэкхён довольно жмурится, подставляя лицо солнцу и раскачиваясь в такт старой английской песни с неторопливым ритмом, разбавленным переливами укеке и ипу*. Старенькое радио шипящим звуком переносило куда-то далеко-далеко, в сторону залитого жаром побережья Тихого океана, где не сидящий и минуты на месте Бэкхён спустил все деньги в карманы одного подозрительного бармена, вымаливая его раскрыть секрет теперь уже любимого коктейля — Коко-Локо.
Отмахнувшись от солнца и переместившись в тенёк, Бён блаженно потягивается, широко раскрывая рот в зевке, и, облокачиваясь на стойку, принимается писать что-то в служебном журнале, попеременно кидая взгляд на задние стеллажи с выпивкой и закусками. Здесь все полки забиты чем-то экзотическим, «не городским», привезённым с далёких островов, где солнце и дешёвый необычный алкоголь смешиваются в гремучую смесь летнего приключения, после которого трудно вспомнить в какую сторону вращается планета. Каждый сантиметр стен скрыт под сотнями фотографий из разных уголков Земли, флажками из тех же стран и просто воспоминаниями, которые хозяин бережно хранит на обозрение всем.
Здесь не было ремонта уже лет десять, и столько же это здание будет стоять в таком же виде, потому что стирать то, что отец с сыном собирали по крупице, ни у кого не поднимется рука. И потому тут, в центре Сеула, такое место кажется дико не вписывающимся в картину современных клубов и баров для персон увесистого бумажника, но именно его уникальность и вычурно уютный внешний вид с каждым днём всё больше и больше привлекают простых клиентов, ещё не отягощённых богатством.
Это утро кажется особенно приятным. Любящие нагадить на подоконник голуби сегодня не исполнили своё ежедневное «приветствие»; мальчуган, который часто закидывает футбольный мяч в окно спальни Бэкхёна на втором этаже, когда идёт в школу, видимо, выбрал другое направление, позволив, наконец, выспаться, а летнее солнце, что чуть ли не выжигает кожу в середине сезона, сменилось осенней теплотой. Расслабленный Бён сам себе улыбается, предчувствуя за прекрасным утром такой же прекрасный вечер, и медленно обводит взглядом помещение. Кажется, будто не хватает одной мелочи, без которой утро молодого хозяина уже долгое время не кажется полным…
— Привет, Бэкхён, — со стороны входа в бар слышится уже давным-давно знакомый басовитый голос с насмешливой интонацией, и парень у стойки крупно вздрагивает от неожиданности, выпуская из рук шариковую ручку. Бэкхён поднимает взгляд на пришедшего и громко цокает, закатывая глаза, но потом широко улыбается, потому что этого человека совсем не изменить. Он машет рукой старому приятелю, если можно так сказать и забыть про тот факт, что этот самый «приятель» настырно пытается перекупить злачное место, не терпя отказов, из-за которых Бён себе уже мозоль на языке натёр.
Чанёль стабильно радует своей физиономией два раза в день: утром, когда пристанище Бэкхёна только-только открывает двери для своих ранних посетителей; и вечером, когда здесь невозможно и глоток воздуха лишний сделать, потому что концентрация людей на один квадратный метр превышает все дозволенные лимиты.
— Привет, Чанёль. По тебе часы сверять можно, — также насмешливо произносит парень, демонстративно поднимая руку, чтобы посмотреть на время. — Ровно половина десятого. И не надоело тебе приходить сюда каждый день, если мой ответ уже два года как не меняется?
— Не в моих правилах отступать, — усмехается Чанёль, отталкиваясь от косяка и мягкой поступью приближаясь к брюнету. Он усаживается на высокий стул прямо напротив хозяина и укладывает руки на прохладную поверхность столешницы, скользя к тонкой ладони Бэкхёна. — И я говорю не только про покупку твоего переданного по наследству детища. — Он мягко смеётся и хватает в плен чужую руку, приближая к губам. Мягкие сухие поцелуи расходятся по немного загрубевшей коже, переходят на тыльную сторону и касаются синеватых выступающих вен.
— Чанёль, ну сколько можно? — Бэкхён спрашивает совсем беззлобно, не отпирается от чужой ласки, только слабо улыбается и подпирает голову второй рукой. — Я не пойду с тобой на свидание.
— Почему?
— Потому что я не хочу идти на свидание со сделкой. Мы оба знаем, чего ты хочешь, Чанёль, и это не поможет тебе склонить меня в сторону подписания договора. И не надейся. — Он совсем не пытается задеть, не забирает руку и не скрывает того, что ласка этого мужчины очень приятна. С лица не стирается улыбка, а глаза блуждают по Чанёлю: по его шоколадным волосам, лохматым и взъерошенным из-за редкого в это время года ветра, по тёмным глазам и сонной улыбке, по не застёгнутой до конца рубашке и немного смятом воротнике пиджака. Пак всегда приходит в костюмах, словно приходом в это место совершает ежедневный ритуал перед тем, как отправится в офис, и это всё же немного льстит. Не каждая важная шишка будет заморачиваться над тем, чтобы лично уговаривать какого-то парнишку продать небольшой бар вместо того, чтобы насладиться спокойным утром в приятной компании собственного жилья или очередного развлечения.
— И ты даже не допускаешь мысли, что можешь ошибаться?
— Нет, не допускаю.
— Ты непробиваем, — со вздохом заключает Чанёль, крепче сжимая чужую руку в своей и притягивая парня ближе. Он сокращает между ними расстояние до самого минимума, оставляя всего несколько миллиметров, и продолжает говорить, при каждом слове задевая верхнюю губу Бэкхёна: — Но мне всё равно совсем не хочется уступать тебе.
— Возможно, ты просто плохо стараешься, — шёпотом отвечает брюнет, глядя прямо в чужие глаза, рассматривая витки радужки тёмно-шоколадного цвета и морщинки, расходящиеся от нижнего века из-за улыбки.
Бэкхён снова осматривает всего Чанёля и понимает, что тот совсем не вписывается в это место: он слишком деловой и статный, модно одетый и важный где-то у себя в кабинете. Он слишком сильно отличается от посетителей недорогого, но дружелюбного бара. Выглядит чересчур смешно на фоне разодетого в яркие тряпки Бэкхёна с такими же яркими красными вкраплениями в волосах и весьма длинным острым языком. Молодого хозяина совсем не заботят инвестиции, спонсорство и так далее по списку всего, что предлагает ему Пак взамен на право владеть потенциальной золотой жилой. Но вот сам мужчина уже около полугода заставляет что-то тёплое вспарывать грудную клетку. Откуда и когда взялось это чувство, он вряд ли сможет точно сказать, но явно скинет вину на всё того же Чанёля, приписывая ко всем его «недостаткам» терпеливую настойчивость и мягкость, что скрывается за тканью дорогого костюма.
Чанёль же влюбился в Бэкхёна внезапно, как сам он уже неоднократно ему повторял. «Просто ты был слишком счастливым, когда за свой счёт угощал каждого посетителя в честь малютки Юны, которая в тот день появилась на свет в семье одного из твоих подчинённых» — объясняется постоянно Пак, — «ты был таким ярким, будто само лето решило вселиться в неусидчивого и радостного работодателя» — и смеётся каждый раз так хрипло, тепло и бесконечно приятно, что Бён тушуется в душе и терзает губы, чтобы не выдать непривычную для себя смущённую улыбку.
С того момента Бэкхён для Чанёля — это круглогодичное лето, такое же горячее, солнечное, с ярким привкусом свободы на языке и давно сломленным стереотипом гуляющего ветра в бумажнике. По словам парня, у него и бумажника-то нет, зато счастье от владения ещё папиным баром виднеется даже в заразительно-широкой улыбке. Бэкхён — сердце маленького бизнеса, небольшого бара coco loco, дохода от которого вполне хватает на безбедное существование. А Чанёль — он другой. Его не описать временем года, его не вписать в рамки красочных сравнений или метафор, Чанёль — он отличается от Бэкхёна своей серьёзностью. Чанёль — он контролирует, в то время, как Бэкхён живёт тем, что делает.
И он не раз уже в подробностях расписывал Паку, почему они не могут ни договориться о чём-либо, что касается бизнеса, ни сходить на то самое свидание, предложениями о котором его заваливает мужчина. Но даже при вечных отказах Бэкхён всё же очарован, полностью потерян в Чанёле, даже несмотря на его полное несоответствие придуманному сюжету. Потому что его поцелуи нежнее многих, его глаза полыхают ярче остальных, когда тот смотрит на Бэкхёна так, как в эту самую секунду. Потому что сам он так отличается от всего, что изведал Бён, что всё существо парня тянется к тому, чтобы окунуть своё свободное лето в пучины важности и рамок, разбавить их и, если получится, навсегда сломать.
— Возможно, ты просто боишься дать мне шанс. — Губы Чанёля расходятся в мягкой ухмылке, а свободная рука тянется вверх, чтобы взъерошить чужие волосы, смешать чёрные пряди с красными и усмехнуться на то, как напускное недовольство забирает в плен давно полюбившуюся улыбку тонких губ. — Возможно, и я могу иногда выходить за рамки. — Кончики пальцев скользят с волос на висок, затем по высокой скуле и к губам. Большой палец мягко мажет по нижней, словно проверяет её мягкость, а взгляд внезапно становится серьёзным. — Возможно, тебе просто нужно посмотреть на меня под другим углом. — Они сейчас также близко друг к другу, как и в любое другое утро, когда Пак не позволял себе ничего больше лёгкого прикосновения к лицу и губам, после поднимаясь с насиженного высокого стула и торопливо скрываясь за дверью, чтобы сесть в дорогой автомобиль и поехать в свой прохладный от кондиционера офис. Но сегодня что-то пошло не так. Сегодня он решается на большее, словно даёт Бэкхёну возможность посмотреть с другого ракурса, другого угла. Он уничтожает те миллиметры между ними, порывисто впиваясь в сухие губы и сбивая чужое горячее дыхание. Зарывается длинными пальцами в бардак на тёмной макушке, который сам же устроил секундами ранее, и едва сдерживается, когда о его губы ударяется сдавленный стон.
Бэкхён — он словно лето, которое нещадно сжигает солнечными лучами и которое передаёт тебе вкус той самой свободы, что мягким и сладким пологом стелется на кончике языка. Бэкхён — он страсть летней ночи, что не может насытиться внезапно загоревшимся желанием целовать, скреплять дрожащие руки вокруг сильной шеи и отдаваться, отдаваться, отдаваться порывистому поцелую так, будто завтрашний день похоронит неожиданно нагрянувшая осень. Он следует заданному ритму, он отбирает инициативу у Чанёля и смеётся в сплетение губ, когда прокусывает тонкую кожицу на губах Пака.
Но мгновение резко растворяется в жаре прогревшегося помещения из-за зазвонившего телефона, и Бэкхён отстраняется от тяжело дышащего Чанёля, облизывая губы и расплетая руки, чтобы мимолётно провести ими по часто вздымающейся груди.
— Возможно, тебе пора идти в офис. — Он смотрит в тёмные глаза, которые находятся всё также близко и снова улыбается. Ослепительно и довольно — по-летнему. — До встречи вечером, Чанёль.
И Чанёль обязательно придёт.
Потому что вкус лета оказался намного ярче, чем он мог себе представить.
***
Он как всегда стоит за барной стойкой и помогает новенькому бармену не потерять голову среди разношёрстного населения Сеула, которое на вечер будто меняет место жительства на небольшой бар. Его глаза как обычно сияют, а с губ не сходит удивительно счастливая улыбка. Бэкхён советует что-то очередному клиенту, словно невзначай указывая пальцем на фирменный коктейль заведения — Коко-Локо. И хитро щурится, когда клиент, немного задумавшись, скашивает взгляд всё ниже по списку причудливых названий коктейлей, что цветными мелками написаны на стене.
Чанёль опирается плечом о выступ в стене возле входа, куда свет почти не падает и с усмешкой наблюдает из своего тайного убежища за тем, как хозяин, вмиг приняв деловой вид, начинает на пальцах перечислять все достоинства предложенного им напитка, а следом на всё помещение объявляет о кокосовой вечеринке, потому что мужчина прямо перед ним впервые слышит о фирменном коктейле от Бён Бэкхёна.
— Научим новенького радоваться жизни! — кричит он радостно, когда толпа подтягивается ближе к ним, чтобы посмотреть на давно изведанный ритуал.
Бэкхён как-то слишком точно вписывается в ритм громко звучащей музыки и соблазнительно виляет задницей из стороны в сторону, когда берёт из небольшого холодильника под стойкой кокос и принимается аккуратно спиливать его верхушку, пока не получается ровный кружок. Он громко подпевает песне и шарится на полках с алкоголем, в одну руку собирая текилу, джин и ром. Достаёт из морозильной камеры дроблёный лёд, по пути прихватывая ананасовый сок и сахарный сироп. Все ингредиенты в нужных пропорциях заполняют кокос, и в самом финале приготовления туда летит разноцветная трубочка, повёрнутая прямо в сторону непросвещённого клиента.
Все буквально затихают в это мгновение, а второй бармен даже делает музыку тише, потому что этот момент — священный, как считает Бён — ничего не должно потревожить. Сам хозяин, скрестив руки на груди, самодовольно ухмыляется и уверенно смотрит в глаза подопытному, молча кивая на полученное снадобье. Мужчина медленно приближается к трубочке, обхватывает ту губами, и, сделав первый глоток под взглядом десятков посетителей бара, блаженно улыбается, когда удаётся прочувствовать тонкий кисло-сладкий вкус, покалывающий глотку. Старожилы заведения, которые сидели здесь ещё с самого его открытия, одобрительно кивают и начинают расходиться в свои углы, когда музыка снова начинает заполнять каждый сантиметр помещения, а Бэкхён, умудряясь перекрикивать её, объявляет о новом «творческом вечере»:
— Я выполню любое желание того, кто в этот вечер опустошит больше всех кокосов! — Подкидывает один из них вверх и, даже не глядя, ловит левой рукой, приглашающе смотря на каждого, готового поучаствовать в своеобразном соревновании. — Кто не струсит? — Второй бармен косится на Бэкхёна с явной тревогой, потому что тот никогда не щадит посетителей, заливая алкоголя больше, чем того просит норма рецепта.
— Я, — Чанёль ни в коем случае не упустит слишком заманчивую возможность вытрясти из Бёна заслуженное им за год обхаживаний желание. — Не струсишь? — Он медленно пробивается сквозь толпу зевак и тех, кого подобная смелая инициатива заставила повернуть голову в сторону басовитого голоса, и облокачивается на прохладную столешницу, с вызовом глядя Бэкхёну в глаза.
— Решил пойти на крайние меры? — Парень наклоняется к нему, сдувая с глаз упавшую чёлку, и будто невзначай проводит кончиком языка по изогнутым в усмешке губам. А у Чанёля веки на пару секунд опускаются, чтобы прокрутить утренний момент их поцелуя, от которого мурашки мгновенно стелются по уставшему за день телу, и тяжело выдыхает.
— Отчаянные времена требуют отчаянных мер, — Бэкхён заливисто смеётся, когда видит направленное в его сторону немного нелепое и смешное подмигивание от мужчины в солидном костюме, который явно хотел показаться сексуальным. Но смех резко прерывается, когда его хватают за запястье и тянут на себя, чтобы оставить на влажных от слюны губах ещё один поцелуй. Совсем короткий и не такой чувственный, как утром. — Бармен, где же мой коктейль? — Оставляя горячее дыхание на чужих щеках, спрашивает Пак, расцепляя пальцы на тонком запястье и мгновенно принимая вид невозмутимого клиента. Остальные сидящие за барной стойкой пялятся на них и безмолвно спрашивают друг у друга и второго бармена что произошло секундами ранее, но Чанёлю будто плевать — он расслабленно сидит на том же барном стуле, где грел задницу этим утром, и с любопытством смотрит на Бэкхёна, будто спрашивая: «что будешь делать?».
— Не сдайся после первого же, — шипит Бён сквозь зубы и принимается делать новую партию кокосовых коктейлей всем, кто решил поучаствовать в его «творческом вечере».
— Если ты так просишь…
Поцелуи в душной кладовой, где лампочка не работает уже добрых три года, распаляют ослеплённого темнотой Бэкхёна с каждым движением губ, с каждой секундой, с которой горячие ладони притягивают к себе всё ближе, бессовестно пробираясь под ткань рубашки и обжигая нежную кожу.
Пак какой-то непробиваемый, думает про себя Бэкхён, когда зарывается пальцами в непослушные волосы Чанёля, царапает кожу и вспоминает, как тот вливал в себя коктейль за коктейлем несколько минут назад и лишь морщился от резкого вкуса алкоголя.
«Сдайся, если не можешь»
«Не дождёшься»
И Бэкхён не дождался, со смешанными чувствами глядя на то, как все прямые конкуренты Чанёля один за другим встают со своих мест и уходят к прежним компаниям, а сам мужчина самодовольно облизывает губы после выпитого и складывает руки на груди.
В итоге он стоит сейчас здесь, в кромешной тьме крошечного помещения, и не может оторваться от победителя.
Напор Пака не сдержать, когда он, чувствуя, что никакого сопротивления не предвидится, прижимает Бёна к пыльным полкам, буквально вжимаясь в худое тело и углубляя страстный поцелуй. Он не может остановиться, когда Бэкхён после нескончаемых отказов такой податливый сейчас и с такой готовностью и беспрекословностью следует его желаниям. Сам разрывает поцелуи, чтобы сделать их ещё приятнее, мазнуть кончиком языка по чужому, собрав вкус недавно выпитого коктейля, и, медленно очертив контур распухших губ, вновь слиться в едином поцелуе, топя звонкие и басовитые стоны в жаре чужого рта.
— Я слишком долго ждал, — шепчет Чанёль, на секунду отвлекаясь от размякшего Бэкхёна, чтобы прижать его к себе еще крепче и, нащупав пальцами в темноте воротник, скользнуть по нему вниз, с мучительной медлительностью разделываясь с каждой мелкой пуговицей на всё той же красной рубашке с каким-то глупым рисунком на спине. Открывшаяся кожа уже на ощупь вызывает покалывание в кончиках пальцев и электрический ток, проходящий по позвоночнику резкой волной. Она такая мягкая и нежная, будто до этого годами была скрыта от палящего солнца. Словно окунувшись в наваждение, он разрывает очередной поцелуй и движется ниже. Становится на колени и прижимается влажными губами к низу живота, чтобы поднять неспешную цепочку прикосновений к тонкой шее, оставив свой след на пупке, выпирающих рёбрах и греховно прекрасных ключицах, очерченных дрожащими кончиками пальцев. — Прекрасен, — выдыхает Чанёль с жаром на ухо, едва заметно цепляя зубами хрящик, и Бэкхён сладко поскуливает, держась крепко за его шею, зарываясь пальцами под воротник надоевшей офисной рубашки, чтобы расцарапать плечи. Откидывает голову назад, звучно стукаясь о полку затылком, но будто не замечает этого, выгибаясь навстречу крепкому телу. Он едва держится на ногах, потому что приписанные Паку рамки стремительно рушатся под тяжестью его же чересчур пылких и заводящих ласк, его же хриплого заводящего голоса и слишком откровенных слов.
— Достаточно, — звучит как гром среди ясного неба, и руки, оплетающие ранее тонкую талию, медленно спускаются вниз по бёдрам и в итоге отстраняются, чтобы выпустить Бэкхёна из захватившего их плена.
— Что не так?
— Хочешь дойти до конца в пыльной коморке, где я даже не могу видеть тебя?
— А ты так просто упустишь желание, которое я обещал? — В голосе слышится усмешка и едва уловимое разочарование, что мёдом растекается по слуху Пака, потому что это звучит так, будто и сам парень ждал, что выиграет в гонке именно Чанёль, будто именно ради этого её и затеял, так как знал, что мужчина своего не упустит.
— А кто сказал, что я его использовал? Ты сам пошёл за мной, точнее поддался мне. — Бэкхён внезапно чувствует на своих губах прерывистое дыхание, и звучно сглатывает. — Я не говорил, что именно на это потрачу свой выигрыш.
— Я не отдам бар, Пак! — Заводится Бэкхён, как только в голову приходит невероятная мысль о передаче своего детища, и вслепую упирается руками в крепкую грудь, сжимая в кулаках ткань рубашки. Он до последнего был уверен в достоинстве Чанёля, и даже сейчас ждёт от него опровержения страшной догадки.
— Успокойся, — он мягко гладит ладонями по напряжённым рукам, заставляя пальцы выпустить одежду из захвата. — Я никогда не потребую его таким способом. Будь готов завтра к обеду.
Он оставляет на щеке сухой поцелуй и тянется рукой к двери, резко её распахивая и мигом пропадая в галдящем коридоре.
Облегченно вздохнув, Бён оседает на старую табуретку и касается пальцами щеки. На губах вырисовывается мягкая улыбка, потому что Чанёль — это, как оказывается, хрупкие рамки, которые рушатся скоропостижно, как только смотришь на них под другим углом. Под совершенно другим ракурсом. Под приятные звуки ненасытных поцелуев и вкус кокосового молока, что остаётся после на губах.
***
Бэкхён никогда не был в таких местах. Проведя половину сознательной жизни в путешествиях по самым экзотическим уголкам этой планеты, он всегда перебивался дешёвыми гостиницами, в которых почти не появлялся, снимая комнату скорее для того, чтобы было, где оставить немногочисленный багаж. Сейчас же, шагая за Чанёлем по холлу одного из самых роскошных отелей Пусана, как окрестили его некоторые журналы, он не стесняясь охает, тыкает пальцами в дорого обставленные углы и откровенно задерживает взгляд на вычурных изысках. Здание всё ещё находилось в процессе строительства, на этапе «доведения до разума» — как называет его Чанёль, когда они проходят мимо рабочих, которые выносят строительный мусор через чёрный выход. И хотя откроется отель только через добрых полгода, Бэкхён уже попросил внести его имя в список приглашённых на банкет гостей в честь сего события и пробурчал что-то невразумительное на эхом отбившийся от стен низкий смешок.
Изначально, стоя возле дверей своего бара около полудня и прикрываясь рукой от палящих лучей солнца, Бэкхён откровенно не понимал, что задумал Чанёль. У него было слишком много возможностей времяпрепровождения, чтобы Бён мог с хоть каким-то процентом вероятности остановиться хотя бы на одной. Не желая раскрывать заранее какие-либо подробности, Пак заставил парня мучиться от неизвестности все шесть часов, которые они ехали от Сеула до Пусана на огромной машине, которая, сказать честно, удивила Бэкхёна тем, что она была явно не для представительного бизнесмена, чей образ надолго приклеился к мужчине, скорее уж — для любителя не городской езды. Вторым пунктом, который знатно покоробил зрение, был сам Чанёль: одетый в повседневную одежду — простые джинсы и чёрную футболку-безрукавку — он стремительно вогнал Бёна в некое подобие шока, когда весь из себя такой неофициальный (коим тот его никогда и не видел) вышел из внезапно подъехавшей к бару машины.
— Знаешь, Чанёль, — говорит Бэкхён, выплывая из недавних воспоминаний и привлекая внимание названного, который идёт впереди и неторопливо рассказывает о значимости той или иной мелочи в обстановке огромного холла, — ты меня сегодня удивил. — И светит расслабленным взглядом, в котором яркие искорки восторга затмевают напускное равнодушие голоса. — Такой весь летний сегодня, неофисный. Ради меня старался?
— Не знаю, к счастью это или же огорчению, но да, ради тебя. — Ему совсем не стыдно признаться в этом, а лёгкой довольной улыбкой подтвердить раскрытое. Он не даёт Бэкхёну сказать что-либо, когда видит, что тот открывает рот для язвительного замечания, и приставляет палец к губам, прося тишины. Резко разворачивается и, взяв парня за запястье, тянет его в сторону огромных стеклянных дверей, ведущих во внутренний дворик. — Здесь ещё не всё закончено, но я очень хочу показать тебе кое-что. — Загадочная улыбка вызывает недоумение на лице Бэкхёна, но он всё же покорно следует за здешним хозяином, мотая головой по сторонам, когда они выходят на улицу. — Ты никогда не думал, почему я так отчаянно пытаюсь выкупить твой бар? Точнее, пытался.
— Чтобы снести его и построить что-то суперприбыльное?
— Нет, — он усмехается и продолжает: — Я хотел построить его здесь, до последнего кирпичика и фотографии скопировать. Как только я увидел твой «coco loco», сразу понял, что это то, что мне нужно. Он бы идеально вписался в мой отель.
— Прости, но даже так я никогда его не продам.
— Я уже давно это понял.
Дорогая плитка пола в здании мгновенно сменяется на каменные стилизованные плиты, которые то тут, то там скачут в размерах, создавая иллюзию небрежно протоптанной между ними тропы, что уходит вглубь огромного сада где-то за пределами Кореи. «Восхитительно» — мелькает в голове гостя, когда взгляд падает на рассаженные повсюду экзотические деревья и кустарники. С ветки на ветку перелетают какие-то мелкие птицы, пребывая в поисках тенька из-за заходящего слепящего солнца, окрашивающего небо в золотисто-алый.
Рука Чанёля очень тёплая, горячая даже, думает Бён, когда смотрит на неё. Она приятно разливает жар по тонкой ладошке Бэкхёна, пуская мурашки по предплечьям каждый раз, когда чужие пальцы касаются чувствительного места под косточкой на запястье. От щекотки ему хочется засмеяться, но в то же время кажется, будто малейший звук со стороны перебьёт образовавшуюся атмосферу безмолвной таинственности, заставляя хохот рассеяться внутри. Чанёль не произносит ни слова, и на каждую попытку заговорить со стороны брюнета, лишь на пару секунд делает хватку сильнее, а шаг — быстрее, словно чувствует, что одна персона вскоре не выдержит неизвестности и просто развернётся на выход. Но только он, возможно, не догадывается, что Бэкхёна эта самая «неизвестность» только подстегает к тому, чтобы остаться. Остаться до конца их странного маршрута, до того момента, пока тепло чужой руки удерживает в своей клетке. Он не знает, что сейчас в Бэкхёне азарта играет чуть ли не больше, чем в любой другой вечно летней стране, где цивилизация, слава всем богам, не залила ещё дороги асфальтом, а потерять указанный кем-то путь уже равняется своеобразному приключению.
— Мы почти пришли, — внезапно загорается Чанёль, поворачиваясь лицом к парню и одаривая его широкой улыбкой. И Бэкхён понимает, почему тот так всполошился, когда слышит, как совсем недалеко от них тихо журчит вода. Он подумал, что это просто встроенное в огромный бассейн джакузи привлекает туристов, но здорово удивился, когда они, преодолев последние десятки метров и зайдя в середину «сада», вышли на не совсем обычную площадку для отдыха. Здесь стоял уже достроенный открытый бар, много деревянных столиков и таких же шезлонгов. Вокруг сияли напольные светильники, плавно перенимающие у тонущего в облаках солнца обязанность пролить свет на округу; мелкие листики, что успели упасть наземь за день, кружили в нескольких сантиметрах над поверхностью, а огромный искусственный водопад, так сильно напоминающий настоящий, завершал картину совсем не того «заднего дворика», который ожидал увидеть Бэкхён. Он не замечает, как Чанёль отпускает его руку, как сам подходит к «построенному чуду» и, медленно усаживаясь на корточки, окунает руку в прохладную воду, чей запах ещё немного отдаёт хлоркой. Та же мелодия, под которую он что-то вытанцовывал вчера утром у себя в баре, внезапно разбивает журчание воды и редкие перепевы пернатых, разносясь по площадке. Запомнил, зараза.
— Знал бы ты, сколько времени и сил мы угрохали на строительство, — с улыбкой, которую Бён так явно слышит, говорит Чанёль. Он присаживается рядом, устраивая в стороне какую-то коробку, и окунает голые ступни, предварительно закатав штаны чуть ниже колен. Откидывается на руки сзади и переводит взгляд на брюнета. — Тебе нравится?
— Это восхитительно, — озвучивает Бэкхён свою недавнюю мысль, даже не думая лукавить. Здесь правда чудесно. Даже кое-чем лучше, чем в некоторых странах, где он успел побывать. Сама атмосфера тут ненавязчивая, расслабляющая. Звуки воды и негромкая музыка приятно обволакивают, заставляя забыть, что ты вообще-то находишься в Корее, в саду одного из самых шикарных отелей Пусана. Парень зачарованно осматривает всё и улыбается, обнимая руками согнутые колени, когда видит, как несколько птиц собираются у верхушки водопада, чтобы насладиться прохладой, исходящей от воды. Затем сменяет улыбку чем-то более интимным для него — совсем слабым изгибом губ с едва поднятыми уголками и серьёзным взглядом, в глубине которого плещется пьянящий восторг, когда парень переводит всё внимание на Чанёля. Он смотрит на его прикрытые веки с дрожащими ресницами, мягкие каштановые пряди волос, что совсем немного развиваются из-за лёгкого ветра, на ровный нос и безумно манящие губы. И думает, что это свидание, без обиняков, самое лучшее в его жизни. Просто потому что Чанёль привёл его сюда не ради выстроенной в огромном здании роскоши, мимо которой они, не останавливаясь, прошли; не ради ненужного, сводящего зубы пафоса. Они здесь ради ещё скрытого от посторонних глаз экзотического уголка, по которым любит колесить Бён месяцами. И сейчас он безмерно рад, что рядом именно этот человек, который позволил взглянуть на маленькую экзотику едва ли не первым и который своей терпеливой настойчивость и мягкостью, что скрывается за тканью дорогого костюма, сделал лето Бэкхёна, сидящее внутри круглый год, ещё насыщеннее и жарче. И, наконец, спустя столько времени он может признаться в этом.
Чанёль, как бы Бёну ни хотелось, даже близко не подходит этому сезону. И впервые его это не расстраивает. Да, Чанёль — он слишком серьёзный для лета, слишком спланированный и аккуратный, ведь Бён уверен, что и программу этого вечера мужчина составлял не один день. Но Чанёль… он искренний. Его рамки не разрушить, однако их можно «пересмотреть» — под совсем другим ракурсом и углом, выявить их скрашенные чем-то ярким и слепящим стороны. Касаясь кончиками пальцев чужих щёк, Бэкхён понимает, что Чанёль — он частичка всех времён года: что-то вроде освежающего ветра, который приходит летом с дождём, неся за собой прохладу, которая заставляет на пару мгновений спрятаться от обжигающего солнца и заставить двигаться в такт каплям, бьющим об асфальт, выбегая прямо под их напор; он — что-то вроде тёплого потока ветра посреди осени, что заставляет расстегать грузные куртки и пальто. Чанёль — он контраст Бэкхёна. И именно это ему в нём и нравится. Словно две противоположности наконец встретились и притягиваются друг к другу пусть и не слишком быстро, но надёжно и безвозвратно.
— Что, нравлюсь?
— Ага, — кивает сам себе Бэкхён, убирая руку от лица Пака, когда тот, даже не открывая глаз, задаёт интересующий вопрос.
— Это уже прогресс, — он довольно улыбается и в мгновение приближается к Бэкхёну, чтобы по излюбленной привычке оставить между их лицами всего несколько сантиметров и выстелить полог горячего дыхания, отдающего мятой, на чужих губах. — Нужно было давно вывезти тебя сюда, чтобы услышать правду. — Он совсем по-детски дует губы, чем вызывает у Бэкхёна приступ смеха, и прикасается всё такими же горячими пальцами к его скулам, заставляя громкие смешки в мгновение прекратиться, потому что этот момент кажется намного интимнее, чем та череда однообразного утра, которая успела изжить своё. Желтоватый перелив светильников крохотными искорками оседает на тёмных зрачках в глазах брюнета, где серьёзность наполнена ещё и какой-то уверенностью, открытостью — этот взгляд намного более искренний, чем во все эти дни последних двух лет. — Наконец, ты признался, что я тебе нравлюсь. Словами, — подмигивает, намекая на вчерашнее окончание «творческого вечера».
— Я просто нашёл другой угол, — ухмыляется Бэкхён и впервые сам оставляет на пухлых губах короткий поцелуй, — другой ракурс. — Добавляет и внезапно отстраняется. — Что в этой коробке? — Тонкий пальчик указывает на отставленное ранее.
— Я хотел кое-что для тебя сделать. Вряд ли, конечно, у меня получится так же хорошо, но я всё равно попытаюсь, — Чанёль быстро открывает коробку и достаёт оттуда пару кокосов и всё, что нужно для уже известного Коко-Локо. — Я много тренировался, — оправдывается мужчина, когда слышит несдержанный хохот своего гостя.
— Я совсем в этом не сомневаюсь. Твори, мастер.
«Господи, помоги» — думает Чанёль, когда пытается вспомнить очередность каждого из алкогольных напитков, что входят в состав, и едва справляется с тем самым кокосом, криво вырезая в нём отверстие для трубочки. В итоге выходит что-то жуткое и странное по своему виду.
— Кажется, я что-то напутал, — взъерошивая волосы, признаётся Пак, когда протягивает коктейль Бэкхёну.
— Много чего, если честно, но получилось не так плохо, как я ожидал, — после пробного глотка успокаивает его Бён, хотя у самого глаза начинает щипать от того, что горло нещадно жжёт от огромного количества алкоголя. И даже кокосовое молоко и соки не спасают ситуацию. — Просто это не твоё.
— Тебе не понравилось?
— Ну что ты, этот коктейль намного лучше, чем те, что смешивает наш уборщик, когда думает, что я об этом не знаю.
— Бэкхён, ты просто не знаешь, когда нужно соврать!
— Но я уже соврал, — пожимает он уже плечами, — всё даже ещё хуже, чем у нашего уборщика.
И это последнее, что он говорит перед тем, как быть скинутым в воду. Чанёль особо не церемонится и просто пихает его ногой в бок, что тот не удерживает равновесие и заваливается в искусственно сооружённый водоём, размахивая руками. Пак громко смеётся, когда Бэкхён, словно в замедленной съёмке, показывается над поверхностью воды с закрывшими глаза красно-чёрными прядями и недовольно изогнутыми губами. А потом внезапно выпячивает их уточкой и пускает тонкую струю прямо куда-то Чанёлю в шею, заливая его футболку не слишком ароматно пахнущей водой.
— Бэкхён!
— Нечего было своими граблями пинаться!
Чтобы неповадно было, он хватает тонкими пальцами всё ещё окунутые в воду голени и тянет изо всех сил, чтобы в следующую секунду уйти по инерции под воду, когда махинация удаётся, а Чанёль, поддавшись цепким рукам, падает к Бэкхёну вниз. Вода заходит мощным потоком в нос и рот, и он до последнего барахтается, пытаясь выползти на поверхность, пока знакомые руки, пробираясь под ткань рубашки, не устраиваются на боках и в один рывок не поднимают к поверхности. Чужие пальцы нежно убирают цветные пряди и лишнюю влагу с лица. Обеспокоенно брошенное «ты в порядке?» теряется где-то во всполохах воды, когда Бён, наконец отдышавшись, резко машет руками, чтобы прижаться к Чанёлю и вцепиться пальцами в плечи.
— Скажи, что ты специально это сделал, чтобы пообниматься, — соблазнительно мурлычет Пак, крепче прижимая к себе и унося их конструкцию ближе к середине небольшого водоёма.
— И не мечтай! — Огрызается в ответ, но хватку не ослабляет. — Ну и куда плывём?
— Возле водопада есть плоские каменные выступы, рассчитанные для тех, кто захочет отдохнуть после заплыва к нему.
Как оказывается, глубина «озерка», как назвал его про себя Бён, намного больше, чем он думал в самом начале. Когда они отплыли на пятнадцатиметровое расстояние от берега, Чанёль едва мог достать носками до дна, чего уж говорить про самого Бэкхёна. Однако уже при приближении к самому водопаду, дно постепенно прощупывалось, а у его основания действительно было несколько пологих камней, скрытых под водой на ничтожные несколько сантиметров. На них можно вполне удобно устроиться, что и делает Бён, как только они подплывают к нужному месту, оставляя Чанёля стоять, зажав его бока ногами. Чанёль только ухмыляется на это, но ничего не говорит.
Мокрая одежда прилипает к телу, неровными складками испещряя каждый сантиметр груди, торса и рук в случае Бэкхёна. Рубашку до безумия сильно хочется снять, ведь, наполнившись водой, она стала тяжелее и стесняет движения, но почему-то это отходит на второй план, когда Бён поднимает взгляд на Чанёля, его тело. Рука медленно поднимается к крепкой шее, кончиками пальцев прикасаясь к кадыку, с которого стекают капли воды. Следуя дальше к промокшей ткани, они очерчивают каждую мелкую складочку сначала на ключицах, затем на груди, восхищаясь внутренне упругой кожей и выступающими мышцами, и уже в самом конце, брюнет останавливается на торсе, обводя кружком пупок.
— Скажи честно, — внезапно начинает Чанёль, перехватывая тонкую руку и переплетая свои пальцы с чужими, холодными и тонкими, — я ведь нравлюсь тебе уже давно, иначе ты не стал бы терпеть моё присутствие каждый божий день с самого утра.
— Ты прав, — Бэкхён не видит смысла отрицать что-либо и поднимает голову, чтобы посмотреть в глаза Паку, будто доказывая, что и не думает лгать.
— Когда это произошло? — Бён отчётливо видит, как быстро серьёзный взгляд Чанёля загорается счастливым и улыбается на это, находя его вторую руку.
— Я не помню точно. Кажется, это было одно из божьих утр, когда ты пришёл ко мне согреться, но решил прикрыть это очередным приглашением на свидание и просьбой продать бар. — Вода слишком громко разбивается о поверхность за спиной брюнета, отчего ему приходится говорить чуть громче. — Вроде шёл дождь ещё с ночи, ты пришёл ко мне весь мокрый, потому что машина сломалась где-то по пути и по случайности мой бар был ближе всего, хотя я в этом не совсем уверен, — фыркает Бэкхён и заливисто смеётся, когда Чанёль отрицательно качает головой, чтобы наконец разбить все иллюзии. — Тогда ты впервые за все те разы, что приходил ко мне, сделал заказ. Кофе без сахара. Представляешь?! В баре, где кофе держат лишь для коктейлей, ты заказал именно его.
— Неужели именно это заставило бабочки в животе летать? — Спрашивает с долей скептицизма Чанёль и подаётся ближе к Бёну. Он тянется руками к его рубашке и начинает медленно расстёгивать на ней пуговицы.
— Конечно нет. Просто тогда я, наконец, увидел, что ты сдался, осознал, что я никогда не продам бар, как бы сильно ты не просил и сколько бы денег не предлагал. Будто, в конце концов, понял, что сделка не пройдёт. — Он пожимает плечами и помогает снять с себя мокрую ткань, облегченно выдыхая. — Что странно: ты всё равно продолжал ходить. День за днём, с самого раннего утра ты уже подпирал косяки входа и подбирал момент, чтобы выкрикнуть своё неизменное «Привет, Бэкхён». И вот, в какое-то мгновение я осознал, что невольно и сам жду этих слов. Жду, что один очень солидный и занятой бизнесмен Пак Чанёль придёт в мой бар, крикнет фирменное приветствие, снова притворится, что пришёл за выгодной сделкой, а потом уйдёт, и все вновь повторится на следующее утро. Но ты становился всё смелее, и однажды поцеловал. — Бэкхён кладёт руки на щёки Чанёля и оставляет на них быстрый поцелуй. — Пусть это и была всего лишь рука… В тот день, когда я…
— Порезался, — заканчивает за него Пак, берёт ту самую руку, из которой когда-то жирными полосами лилась до локтя кровь, и мягко прикасается губами к небольшому шраму чуть ниже запястья.
— Да, именно тогда я понял, что, наверное, Пак Чанёль не так уж и плох, раз я с лёгкостью позволяю ему целовать меня, прикасаться ко мне, заходить в бар, несмотря на гнусное предложение о продаже. Ты был настойчив, но никогда не заставлял, будто совсем уже забыл, как сильно хотел выкупить нашу с отцом малышку. Наверное, я начал тонуть в тебе, быстро и, как уже кажется, безвозвратно…
И улыбается — улыбается так счастливо и умиротворённо, так по-летнему ярко, что Чанёль уже не сдерживает себя, когда притягивает для крепкого объятия и впивается в губы со всем тем нетерпением, которое закрывал где-то внутри долгие месяцы. Упивается чужой отдачей и безудержными стонами, когда позволяет красным бутонам расцветать на белоснежном полотне кожи. Дрожащими руками ведёт по желанному телу, с каждой секундой оставляя всё больше и больше поцелуев под греховно призывными ключицами и на ярёмной впадинке.
А Бэкхёну это лишь нравится, он расслабляется под чувственными ласками, отдаваясь горячим рукам, что касаются его буквально везде, будто пытаются восполнить всю ту недостачу прикосновений, что сводила с ума долгое время. И Пак видит, не может не видеть, как тот изгибается от любого слишком интимного прикосновения, как Бёна трусит, когда он мягкими волнами толкается тазом в его возбуждение и отступает мгновенно, чувствуя, что ещё слишком рано переходить к десерту.
Чанёль бесконечно нежен. Он каким-то причудливым образом возвращает рассудок на место и следует не слепому желанию взять наконец-таки своё, а необходимости подарить частичку себя. Языком он невесомо парит по шее, сбивая напрочь чужое дыхание и позволяя тысячам мурашек пройтись по обнажённому, влажному телу, разнося трепетное тепло по всем клеточкам.
Бэкхён пьянит, как обжигающий глотку летний коктейль на пляже, потому что слишком откровенен и искренен, когда зарывается пальцами в мокрые пряди и не хочет отпускать, когда сам прижимается максимально близко к сильному, разгорячённому телу, когда осыпает глубокими поцелуями и не сдерживает громких стонов от очередной порции ласковых касаний. И Чанёлю кажется, будто он тонет, окончательно и бесповоротно утопает в брюнете, раскрывая его с подобной трепетной стороны. Это не тот напор и зависимость, которые играли ими в пыльной тёмной кладовке, это уже абсолютное доверие к тому, кто ни разу не остановился перед заветной целью заполучить Бэкхёна.
За ними шумит водопад, запрещая остальным звукам проникать в уединённый мирок, где только тяжёлое дыхание на секунду заглушает громкие звуки поцелуев и стонов, что неконтролируемо вылетают изо рта.
Чанёль проявляет удивительную медлительность, когда избавляет парня от порядком надоевшей одежды, когда, усадив его удобно на каменной плите, снимает тяжёлые от воды штаны и заворожено смотрит на белизну нежной кожи. Он, не отрывая глаз, нежно проводит тыльной стороной ладони по внутренней стороне бедра, кончиками пальцев прослеживая едва заметные сплетения вен у сгиба, и едва не пускает слюни на округлые бёдра, что так давно манят своим соблазнительным изгибом.
— Действительно прекрасен, — повторяет он свою вчерашнюю мысль, озвученную в кладовой.
И Бэкхён не может ответить ничего вразумительного, потому что разумные мысли сейчас где-то далеко, и весь остаток разума сосредоточен лишь на кончике языка, что вырисовывает неведомые рисунки где-то под пупком. Пак тает от вкуса чужой кожи и с особым наслаждением оставляет следы на обнажённом торсе, выпирающих рёбрах и вставших сосках, что тёмными ореолами манят к себе. Гонится за быстро стекающими с тела капельками воды и едва успевает словить некоторые из них, специально надавливая пальцами на чувствительные точки.
— Чанёль… — единственное, что он способен произносить раз за разом, ощущая, когда тот наконец приступает к основному и пытается подготовить к себе, едва не теряя рассудок, ведь хочется скорее оказаться внутри, в одуряющей узости и жаре желанного тела.
А затем всё будто в пелене тумана. Подхватив Бэкхёна, Пак наконец оказывается внутри дрожащего тела, резкими движениями выбивает высокие стоны и чувствует редкие сухие поцелуи на сгибе плеча и шеи. Он чувствует, как короткие ноготки впиваются со всей силы в загорелую кожу плеч, а худые ноги скрещиваются на бёдрах. По воде стелются мелкие волны их ритма, и мир на секунду замирает, когда кульминация выбивает дух из обоих, заставляя дрожать от долгожданной разрядки, крепче сжимать руками в объятиях и ещё ближе, если это только возможно, притягивать к себе. Обмениваться ленивыми поцелуями, смеяться в них же и счастливым взглядом обещать друг другу никогда больше не выпускать из своих ладоней маленькое непоседливое лето и плевать на всевозможные рамки.
***
Солнце светит нещадно в глаза, заставляя открыть тяжёлые веки и встать с узкой кровати, где Бэкхён успел развалиться звёздочкой, оставляя Чанёлю какие-то крохотные сантиметры.
Приехав ближе к утру из далёкого Пусана, они мгновенно отрубились, как только поднялись на второй этаж coco loco, где и располагается спальня хозяина, чтобы забыться крепким сном до того момента, как слепящее солнце не покажется в не зашторенных окнах.
Чанёль на удивление чувствует себя в этом баре как дома, особенно когда ловко орудует необходимой посудой и выискивает редко использующийся кофе в каких-то нижних шкафчиках под барной стойкой. Растворимый кофе с тихим шорохом приземляется на дно огромной чашки с надписями на каком-то неизвестном языке. Пак делает вывод, что принадлежит она именно Бён Бэкхёну, вечному искателю экзотических приключений на задницу, и смело заливает коричневую горку кипятком, чтобы спустя несколько минут прижечь язык ещё не остывшим пойлом — кофе здесь на редкость отвратный.
— Это чтобы не брал чужое, — слышится со стороны знакомый голос, слегка охрипший после вчерашнего их беспредела под водопадом, а следом и звонкий смех проходится по помещению, когда Чанёль, словно ребёнок, показывает тот самый обожжённый язык и обиженно отворачивается, чтобы найти хоть каплю воды.
— Лучше бы помог вместо того, чтобы смеяться.
— Я знаю способ получше.
— Да неужели? — Ухмылка растекается на пухлых губах, и Бэкхён, широко улыбаясь, быстро подбегает к мужчине, чтобы подтвердить его распутные догадки и утянуть в утренний поцелуй. Такой развязный и глубокий, который соответствует жаркому лету, захваченному в объятия, несущему в себе страсть и желания бессонных ночей. — Это, безусловно, нравится мне намного больше какой-то там воды. — Бён лишь хохочет в ответ и, устраивая ладони на чужой шее, осыпает мягкие щёки влажными поцелуями, а подбородок — щекотными укусами.
Крепкие руки, огибая ладонями соблазнительные изгибы, останавливаются под ягодицами и помогают брюнету запрыгнуть на Чанёля и скрестить ноги на его пояснице. Ему это бесконечно нравится: то, каким смелым и бесцеремонным стал Пак, как только их отношения стали намного ближе горе-вымогателя бара и гордого хозяина; то, что именно с этим мужчиной он чувствует, что его внутреннее лето набирает максимальную температуру, сжигая все мысли в голове к чертям, заставляя отдаваться, отдаваться, отдаваться страстному поцелую с ещё большим рвением и наслаждаться ответной лаской так, будто завтрашний день навсегда похоронит неожиданно нагрянувшая осень; то, что ему теперь не страшны какие-то рамки…
Чанёль усаживает худое тело на мраморную столешницу, сталкивая ту самую чашку с кофе и на секунду выводя Бэкхёна из сладкого забытья.
— Я смотрю, ты уже чувствуешь себя здесь хозяином, раз можешь себе позволить разбить мою любимую чашку.
— Что мне эта чашка, когда в кои-то веки я чувствую себя завоевателем, который спустя столько времени наконец смог, наконец добился одного слишком свободного лета, которое теперь не сможет от меня сбежать, даже если слишком сильно захочет, — говорит он, всего на секунду кидая взгляд на тёмную лужу, и возвращается обратно к Бэкхёну, оставляя нежный поцелуй на ключице.
— А оно никуда сбегать и не собирается…