Work Text:
Люба спрашивает: "Что такого случилось за эти полгода?". Почему Лера так от неё отдалилась? Почему не рассказывает о своих бедах? Как вышло, что они почти перестали видеться? Отчего самая близкая самая дорогая для неё – перестала доверять?
У Леры есть ответ, но его нельзя озвучить. У Леры есть причины, но, назови она их вслух, звучала бы как поехавшая. Правду говорить нельзя, и в Любиных глазах, в том, как она изгибает брови, хмурясь, видно попытку перебрать варианты.
В какие неприятности может влезть такая, как Лера? Девочка-отличница, гордость родителей, "спортсменка-комсомолка", живая иллюстрация к словам "ответственность" и "трудоголизм"? Ещё, возможно, к "комплексу контроля", потому что это не первый раз, когда она не просит о помощи.
Дело сейчас куда серьёзней конфликта со школьным преподом по физике, плавно перетекающего в травлю, или первого осознания, что брать на себя десять проектов сразу чревато потерей сна и невозможностью их закончить. Только вот Люба думает не о том.
Лера читать мысли не умеет (оказывается, есть те, кто умеют; хоть это её миновало, ей и так много новых знаний), но ситуация вполне прозрачна. Они слишком давно и хорошо друг друга знают. Люба думает, что она покрывает Кирилла, не в первый уже раз. Что на её предполагаемой работе какая-то жесть, но уволиться Лера себе не позволит. Что-то понятное, типичное, знакомое. Что-то не то.
Люба не станет думать, что Лера подсела на ускорители, чтоб успевать всё на свете (а могла бы, многие на факультете об это обожглись, да и соблазн порой был велик). Люба не предположит, что Лера могла сама влезть в долги, чтоб выплатить долг родителей. Люба всегда хорошо о ней думает, но никогда не даёт спуску. И сейчас не даст.
Лера не первый раз представляет, каково было бы — рассказать ей. Именно ей, не кому-то ещё. Прийти в гости (как давно она этого избегает, чтоб не привести хвост?), упасть вместе на кровать, застеленную старым толстым покрывалом в пионы, прижаться потеснее и выдохнуть тихо в шею: "Люб, пиздец". И она сразу поймет, по одному этому слову.
Дальше будет проще. Когда уже обозначено, что пиздец, прям настолько, чтоб Лера пряталась на чужом плече и не смотрела в глаза — всегда проще. И Люба обязательно дослушает до конца, зная, как ей трудно начать, как она эти откровения на силу из себя выдавливает. Может, дослушав до конца, Люба даже поверит. Потому что, если частями, звучит совсем бредово. Целиком тоже, но сама Лера же поверила. Не может столько херни придумать один человек. И это ей всё рассказывал вполне реальный сумасшедший.
Любе было бы легче. Люба ей доверяет и ждёт того же в ответ. И, честное слово, она доверяет! Как никому другому, больше, чем самой себе. Она так страшно хочет рассказать, ей бы дышалось легче после этого, может быть даже буквально. Она ощущает иногда, как молчание обручем сдавливает горло.
Но губы накрепко защиты невидимой нитью, и та натягивается до крови в маленьких ранках, стоит рот открыть с неправильной мыслью. Клятвы на крови, оказывается, сильная вещь. Страшная вещь. Знала бы это Лера-из-прошлого, деловито объясняющая мелкой Любе, как стерелизовать нож. И что кровь надо смешивать в чаше, а не касаться порезами – угадала же.
Они клялись тогда в вечной дружбе, и это обещание было надёжней и искренней любого поводка, что мог накинуть Лере на шею Разумовский. Может когда-нибудь, кому-нибудь, она и проболталась бы. Под пытками (приятно знать, что это тоже её реальность теперь) или пытаясь как-то от него сбежать. Но никогда – Любе. Ни за что.
Они обе помнят, как трубили по всем каналам о мутантах в метро где-то в Южной Америке, как в Москве какой-то псих сгонял в церковь "ведьм" для массовой казни, как вся планета спекулировала о реальности магии. Но это была мутация, отклонение. В Европе нашли лекарство и все забыли.
А магия осталась. Она всегда была. Древняя, опасная, неизлечимая и неистребимая, совершенно противоестественная и мерзкая, засасывающая как трясина. Лера тонула в ней, захлебывалась этой гнилью. Ни за какие деньги, ни за какие обещания она не потянула бы Любу с собой на дно.
Лера сто раз представляла, что расскажет ей всё: про ритуалы и клятвы, про оперенных и оборотней, про злых городских духов, про реки крови, которые все они льют для забавы, про то, как никто этого не видит, потому что не хочет.
Про то, как хочется домой, в прошлое, где страшным злом были люди. Просто люди, наделённые властью, но смертные, познаваемые. Одушевленные. Такие, как она — пока. Такие, как Люба. Люба должна остаться прежней навсегда.
Эту ответственность, этот секрет, Лера ей разделить не позволит. Она клялась на крови в свои двенадцать, что никогда не подведёт, и она этого не сделает. Но ещё она клялась быть рядом и не делать больно. Как выполнить все три обещания, Лера не знает.
А Люба просит ответов, имея на них полное право, и остаётся только повторять бессмысленное для неё "Нельзя", тихо, впервые, благодаря Разумовского. Нельзя — и не надо делать выбор. Нельзя — и виновата не Лера. Но это самообман.
Когда в двух шагах от них на землю падает женщина, захлебываясь кровью, Лера тоже благодарна, и это тут же отзывается внутри стыдом и страхом. А вдруг это она – вымолила, выклянчила лазейку ценой чужого здоровья? Бред. Она слишком во многое начала верить.
Магия реальна, но Лера перед ней бессильна. Ещё реальны случайности, болезни и травмы. Реальна ответственность будущего врача. Реальны осязаемые, привычные вещи, позволяющие прервать разговор. Жаль, что Люба всё равно о нём не забудет.