Work Text:
Лейтенант Ким Кицураги подъехал к «Танцам-в-тряпье» и заглушил двигатель: мурлыканье перешло в клёкот, а затем с тихим щелчком утихло. Ветер доносил запахи солёной воды, мусора и мёртвой плоти. Уголки губ опустились — как и было предписано годами сурового самоконтроля и горьким опытом.
Стремясь раскрыть дело, он уже дважды за выходные скатался в Мартинез. Правда, недолго там оставался, выяснял, что, кого бы там ни послали из сорок первого, этот человек ещё не явился — или же был не в состоянии с ним встретиться. В защиту этого неведомого человека, и, возможно, всего участка, — всё-таки это были выходные.
«Не все вокруг трудоголики, как ты, Ким», — прошипел голос, подозрительно похожий на голос бывшего.
«Не все посвятили жизнь борьбе за правосудие, как ты», — вторя ему, шепнул жизнерадостный голос прежнего напарника.
Судя по припаркованной снаружи Купри, на которой уже осела утренняя роса, ждать оставалось недолго.
Ким подтянул перчатки. Третий раз на счастье. Серое пасмурное небо грозилось пролиться дождём. Ким хмуро поправил дождевик под чёрной пилотской курткой. Он надеялся, что дождь не начнётся. Или хотя бы начнётся после предварительных опросов. .
Дверь кафетерия открылась даже слишком легко; с такой же обманчивой приветливостью улыбалась старушка в инвалидном кресле. Офицера из сорок первого нигде не было видно, так что Ким развернул газету и принялся за кроссворд. Кроссворд оказался слишком простым, а подсказки — очевидными, и Ким быстро с ним расправился.
Закончив, он сложил и убрал газету, после чего встал у парадного входа, твёрдо намереваясь не сделать больше ни единого шага. Дело было грязное, неприятное и утомительное, но либо за него возьмутся двое, либо никто.
Когда ему уже второй раз захотелось взглянуть на часы, с лестницы спустился человек. По спине пробежали мурашки; в груди защемило, чувство неправильности поползло холодом по шее — а затем исчезло так же быстро, как появилось. К нему подходил офицер в стёганой зелёной куртке с форменными нашивками РГМ.
Первыми в глаза бросились его широкие плечи и устрашающий вид. Ким ещё ничего не знал об этом человеке, но уже завидовал вызывающим уважение формам, которыми одарила его природа. Высокий, крупный, широкоплечий. Идеальный образец полицейского.
Приглядевшись получше, Ким заметил в его покрытом оспинами, но всё равно симпатичном лице виноватое смущение. Его сутулость, говорящую, что незнакомец чувствовал, будто не заслужил своего положения. Что ж, значит, никаких заискиваний. Напустив на себя профессиональный вид, Ким протянул руку.
— Здравствуйте, меня зовут Ким Кицураги, лейтенант, пятьдесят седьмой участок. А вы, полагаю, из сорок первого...
— Здравствуйте, лейтенант Кицураги, — ответил офицер. Его глаза распахнулись чуть шире — видимо, узнал? Это не всегда было в плюс. Те разы, когда репутация Кима шла впереди него, хорошо не заканчивались. Он приготовился к насмешкам, шуткам о своей внешности или, того хуже, о происхождении, и, возможно, обращению «Кимболл».
Человек пожал руку в ответ; слишком крепко, и, судя по тому, как он поморщился и ослабил хватку, он это понял. Он казался дёрганым и нервным, но вёл себя уважительно.
— Жан Викмар, сателлит... а, нет, — пробормотал он и исправился: — Лейтенант.
«Значит, недавно получил повышение», — мысленно отметил Ким.
Жан обеспокоенно прикусил губу, пытаясь, видимо, подобрать слова, так и не выпустив ладонь Кима.
— Детектив, вы, кажется, растерялись, — подсказал ему Ким, освобождая руку.
К счастью, Жан намёк уловил.
— Кхм, это честь работать с вами, лейтенант.
А он молод. Лет тридцать, вероятно. И уже лейтенант? Сколько времени ему понадобилось, чтобы получить ранг? Ким ощутил вес очков на носу, краем глаза заметил мелькнувшую тень чёрных волос, вспомнил о чертах лица, выделяющих его из толпы, эту метку, что он не такой, как другие... Он давно знал, что Ревашоль, может, и прекрасен, но не всегда справедлив.
— Кажется, в воскресенье произошла какая-то накладка. Да и в субботу тоже... Вы уже опросили управляющего?
— Да, — ответил Жан и кивнул в знак извинения. Поморщился, признавая задержку. — В сорок первом в последний момент случился аврал. Это не оправдание, но раньше спуститься я не мог. Да и кроме того... — он покачал головой. Снова этот взгляд, как бы говорящий «не знаю, что я здесь делаю». Должно быть, он всё ещё не свыкся с повышением.
— Понятно. Могу провести предварительный брифинг, если нужно.
— Нет, — слишком быстро, словно защищаясь, отозвался Жан. — Не нужно.
Ким моргнул.
— Ладно. Если вы уверены...
— Я знаю, что делаю, лейтенант! — огрызнулся Жан и добавил уже более мирно: — Со всем уважением.
— Разумеется.
Взрывной тип, несколько отстранённо отметил Ким. Обращаться с осторожностью. Нужно будет записать в блокнот, когда выпадет возможность сделать вид, что это часть опроса.
— Насчёт управляющего, — Жан кивнул на человека за стойкой, который полировал стакан. — Я приехал вчера поздно, около одиннадцати вечера, но мне удалось перекинуться с ним парой слов. Управляющего зовут Лоуренс Гарт, он живёт в Джемроке и сказал, что приехал всего за несколько часов до меня. Больше ему особо добавить нечего.
— А он знает, кто может рассказать что-то ещё?
— Сильви, барменша. Но она стремительно уволилась. — На этих словах Жан поднял брови.
— Возможно, это зацепка, — кивнул Ким. — Вы нашли способ связаться с ней?
Жан вытащил подставку для кружек с нацарапанной на ней строкой цифр и махнул ей в сторону Гарта. Ким кивнул ещё раз:
— Надо снова с ним поговорить. Вы уже продумали список для первичных опросов?
— Да, глава профсоюза, господин Клэр. И представительница «Уайлд Пайнс», — он указал подбородком в направлении пристани. — Её яхта пришвартована к берегу. Я не хотел начинать без вас, так что вся скачка у нас впереди. — Он оглянулся через плечо. — Не окажете мне честь, офицер?
— Детектив, мы в одном звании.
— Кхм, привычка.
Подобное Ким и так подозревал, но усердие Жана успокаивало. Ким кивнул. Добавить было нечего. Выводы он оставил при себе.
— Возможно, для вас это будет отличный опыт. Крупное дело — отличный способ начать работу в новом звании.
— Ага, да, особенно это дело. Писькомерство.
«Он моложе тебя, — напомнил себе Ким. — Не допускай нарушений субординации».
— Если вы не против, давайте вести себя как профессионалы, — холодно ответил он.
— Конечно, лейтенант. — Жан казался потрясённым, будто бы ему отвесили пощёчину. Его лицо залилось краской. — Прошу прощения.
***
Гарт выглядел так, будто его подростковые годы, юность и средний возраст объединились против него, оставив в подарок едва заметную отросшую щетину и дряблый подбородок. Он даже не поднял голову, когда подошли офицеры, и лишь когда Жан прокашлялся, бросил на них настороженный взгляд.
— Лейтенант Викмар, как я и говорил: я рад сотрудничать со следствием, но я только что сюда приехал, временно, заменить Сильви. — Голос у него был напряжённый, но вежливый.
Это подтверждало слова Жана, но интонации Гарта оставляли желать лучшего. Ким выразительно посмотрел на Жана, размышляя, что же такого могло произойти ночью. Тот старательно не смотрел на него в ответ. Похоже, придется переосмыслить тактику опроса. Но позже.
Ким перешёл к стандартным вопросам: где вы были в день убийства (в Джемроке, занимался двумя другими кафетериями), видели ли что-нибудь (нет, приехал только в семь вечера воскресенья), знаете ли вы, кто это сделал (профсоюз, парни Харди, шумные и пьяные, объявили самосуд).
Ким глянул на Жана, оповещая, что закончил со своей частью, но Гарт воспринял это как конец опроса в целом и нетерпеливо спросил:
— Теперь вы снимете тело? Оно там уже неделю висит.
Он явно нервничал. Трупы не слишком-то освежают воздух.
— Неделю — и никто не додумался позвонить в РГМ? — вмешался Жан.
— Ну, меня здесь не было, — пробурчал Гарт.
— Но барменша-то, Сильви, была, почему она не позвонила?
— Ну, во-первых, телефон не работает...
Ким смотрел, как Жан, пользуясь приобретенной благосклонностью, вытаскивал из Гарта нужную информацию. Этот человек оказался дотошен и любопытен, его техника допроса была отточена до мелочей; он словно по учебнику удерживал подозреваемого в подвешенном состоянии. Но он отвлекался, постоянно поглядывал на сцену, на чучело птицы в руках управляющего, на разноцветные бутылки в баре и хмурился всё сильнее. Под конец беседы он задал, казалось, совершенно сторонний вопрос:
— У вас есть караоке?
— Раньше было, — осторожно ответил Гарт. — Больше нет, со времен Великой караоке-катастрофы сорок четвёртого. А почему вы спрашиваете?
Жан снова бросил взгляд на небольшую сцену, и Ким проследил за ним. Она напоминала, скорее, недостроенную лестницу. Древние реликвии ностальгии и пьяных песен — одинокие микрофон и пюпитр — притёрлись друг к другу, расставив ножки стоек, будто были сами готовы начать раскачиваться под беззвучную мелодию. Над ними висел донельзя пыльный диско-шар. Незаметный взгляду, он слабо отражал тусклый желтоватый свет.
— Да просто так, — сказал Жан, поворачиваясь обратно. — По ночам тут шумно?
— Зависит от гостей. Но вчера было тихо.
Позже они вышли из «Танцев»; ноль новых зацепок, одно крайне мёртвое тело и раздражённый управляющий кафетерием. Жан отрывисто выдохнул.
— Здесь воняет застарелой кислятиной.
— Полагаю, содержать подобное место в таком районе нелегко, — согласился Ким.
Жан покачал головой.
— Merde. Мне нужен кофе.
— Ниже по улице есть «Фриттте», — сказал Ким, указав в сторону гавани.
Жан задумчиво хмыкнул и отмахнулся.
— Гарт и так нам должен за эту бессмысленную хрень.
Ким предпочёл не реагировать. Он знал эти чувства, когда расспрос затягивается и так ничего и не даёт, но редко выражал их вслух. Поскольку Жан явно не собирался идти за кофе, Ким решил пропустить это мимо ушей.
— Осмотрим тело?
У них был ключ от ворот, ведущих во внутренний двор, но кто-то уже пробил в них дыру. Мелкий крысёныш, бросающий камни в тело, ненадолго оторвался от своего занятия, чтобы поорать оскорбления. Очень похожая на него девочка в старой, чуть ли не старше её самой, шапке радостно вторила ему. Киму отчаянно хотелось потереть виски, но он сдержался. Жан, однако, нет.
— Сраные дети, — пробормотал он.
— Нам вообще не нужно с ними разговаривать, детектив. Вряд ли они что-то знают.
— Да знаю, знаю, но... — Жан осёкся. — Неважно, решим по ходу дела.
Они направились прямо к телу, раздувшемуся, свисавшему с дерева на грузовом ремне, достаточно прочном, чтобы выдержать удары, сыпавшиеся на его драгоценную ношу, однако Ким сомневался, что это плюс. Жан окинул взглядом двор, внимательно рассматривая каждый угол — оранжерею, дерево, детей, кафетерий, — чтобы прикинуть список действий и их последовательность.
Воздух прорезал крик:
— Эй, мусора, лучше свалите подальше от еблераба Куно! Дважды предупреждать не стану!
Жан пробормотал «и как я до этого докатился» и явно намеренно шагнул навстречу летящему камню. Ким его даже не разглядел: в воздухе мелькнул серый проблеск, а потом Жан вскинул руку и поймал камень на лету.
Потрясённый мальчишка перестал их бросать.
Вот он, удобный момент. Небрежными движениями Жан принялся подкидывать камень.
— Что ж, пацан, расскажи мне всё, что знаешь.
Пацан был стрёмный, истощавший и обдолбанный, но по-уличному смекалистый. Он видел демонстрацию ловкости Жана, и вкупе с телосложением её хватило, чтобы напугать его, но пацан не собирался это показывать. Он осклабился:
— Мне не до тебя, мусор. Говно бурлит!
— Так ты ничего не знаешь? Хороший лейтенант так и подумал, но я хотел дать тебе шанс.
— И чо это, бля, значит? Куно дохуя чего знает, и порядок тоже! Куно тебе не стукач, и всё...
— Правильно, Куно! — выкрикнула из-за забора девочка в обносках. — Не давай этим пидорам втирать тебе всякую хуйню!
— Верно, никто тобой не командует, — сказал Жан, подводя его к нужному выводу. Ким понял: он делал вид, что потакает Куно, но на деле направлял и подталкивал.
— Верно, — кивнул Куно, но как-то неуверенно. — Так что если Куно станет отвечать на вопросы, это будет решение Куно.
Девочка снова закричала:
— Нихрена не говори им, Куно!
— Сказал бля, Куно сам решает! — не поворачиваясь, огрызнулся Куно.
Жан приступил к обычному расспросу: кто этот человек на дереве (наёмник), что случилось с его одеждой (растащили), кто убил его (местные). Другими словами, не выяснил ничего нового.
— Ладно, и на том спасибо, пацан, — отходя, сказал Жан. — Если будут ещё вопросы, мы скажем.
Мальчишка сморщился и выкрикнул:
— Куно похуй!
— Узнали, что хотели? — спросил Ким.
Жан фыркнул.
— Неа. — Он казался обиженным, но не на ребёнка — скорее, на себя. Он ожидал большего, знал, что есть что-то ещё, но не сумел вытянуть это из парня. — Давайте осмотрим тело.
Такова их работа. Тело, лишённое жизни, одежды и достоинства, превратилось в мешок гниющей плоти, раскачивающийся на ветру. Жан хотя бы заставил мальчишку прекратить бросать камни на время осмотра. Оставалось снять тело с дерева — непростая задачка. Разглядывая тело, Ким спросил:
— Есть идеи, как спустить его вниз?
И Жан выдохнул:
— Блядь. Не знаю. Выстрелить, может?
Детей это привело в восторг. Они улюлюкали и вопили, пока Жан не огрызнулся на них и чуть не разрушил едва установленный авторитет.
— Никогда с детьми не ладил, — тихо признался он.
Ким решил воздержаться от «я же говорил».
— Понимаю, о чём вы, — ровным голосом сказал он. — Я пятнадцать лет занимался делами несовершеннолетних.
Жан содрогнулся.
— Кошмар какой.
— Вы даже не представляете. Есть ещё какие-нибудь мысли, детектив? — спросил Ким, не обращая внимания на то, как неправильно прозвучала эта фраза. Ощущение неправильности всё усиливалось, ветер холодил затылок, зимний воздух болезненно пронзал лёгкие.
— Могу туда вскарабкаться. Ещё можно попросить в «Танцах» стул.
— Тело висит слишком высоко.
— Можно поставить несколько стульев друг на друга. — Кажется, его не раздражало, что Ким отбрасывает все предложения, это он воспринимал спокойно. Он кивнул на оранжерею. — У садовника может быть лестница.
Воздух начинал тяжелеть.
— Лучше поторопиться, пока дождь не пошёл.
Жан вздрогнул, заметив слабый туман.
— Сука. Да, надо натянуть дождевик, пока не полило. Бомбы превратили это место в развалины, никакого нормального укрытия.
Он с сожалением смотрел на тело. Куда хуже проводить вскрытие под дождём, когда и детали, и память начнут размываться и исчезать.
— Думаю, нам нужно обратиться за помощью к профсоюзу. Заодно и один из предварительных расспросов проведем.
Жан глухо хмыкнул:
— Я бы согласился, но гавань заперта и мертвее нашего покойничка, — большим пальцем он указал на тело. — А улицы забиты грузовиками и рабочими. Там ёбаный бардак, придётся силой пробиваться.
— Всё равно стоит попробовать.
***
Охранник оказался буквально живой стеной, настоящим памятником расизму и грубой силе. Его окружали распутные девицы с сальными ухмылками. Они кивали, называли его Головомером, и хотя Ким бы предпочёл не общаться с человеком, считающим форму черепа признаком чистоты расы, Жан под натиском его «речей» сдался.
— Нам нужно поговорить с вашим начальником, господином Эвраром Клэром.
— ТЫ ЯВНО ЛИБЕРАЛ, СЕОЛИТ, — начал Головомер, и Ким немедленно прекратил вслушиваться в его слова, пока тот не дошёл до: — НО ГОСПОДИН ЭВРАР РАЗРЕШИЛ ВАМ ВОЙТИ.
Жан потрясённо вскинул голову. Ким кивнул в сторону двери. Электронный замок с шипением открылся.
— Повезло же, — сказал Жан, когда они отошли подальше.
— Думаю, у господина Эврара глаза и уши по всему Мартинезу. Этого следовало ожидать. Нас трудно не заметить.
— Что, даже в отборном штатском?
— Думаю, именно этим мы и выделяемся. Люди чуют полицейских.
— Ага, — равнодушно ответил Жан. — Или дело в вашей «Купри», рёв которой слышно за милю.
— У вас какие-то претензии к моей машине, детектив?
— Нет. Она просто громкая.
— Да, это так. Смотрю, не любите мотокареты?
— Не, я не механофил. Я, скорее, конный полицейский, хотя у меня и есть мотокарета. Но с лошадьми долго возиться, и это было бы нечестно по отношению к капитану... — он покосился на Кима. — Я сам отвезу тело. Не надо быть механофилом, чтобы понять, как вы цените свою «Купри».
— Кхм. Мы можем обсудить это, когда наконец спустим тело.
— Разумеется.
Жан нахально улыбнулся ему. Мелочь, просто уголки губ дёрнулись, но в груди потеплело.
Это было нелегко. Жан явно переживал трудные времена, он отвлекался, скидывал капюшон дождевика, проводил обломанными ногтями по волосам. От него веяло отвращением к себе и чем-то ещё, от чего Жан бежал.
Они шли сквозь гавань, мимо высоких подъёмных кранов и скрипящих контейнеров, а Ким всё собирал по частям портрет напарника. Когда он брался за это дело, то осторожничал, не желая поощрять писькомерство между участками, и был рад узнать, что Жан тоже в нём не заинтересован.
Из их недолгого общения Ким сделал вывод, что Жан человек прямолинейный, но тактичный, предсказуемый, но не скучный, и действует по правилам, хоть и не стесняется лазеек. В него запустила корни печаль, — судя по баночке с лекарствами во внутреннем кармане, возможно, даже клиническая, — и что-то ещё, более глубокое, от чего он не мог избавиться.
Всё стало намного понятнее, когда они встретились с господином Эвраром — слизнем, а не человеком. Когда он улыбался, то становилось ещё хуже: как смотреть на ломоть плавленого сыра.
— Лейтенанты Жан Викмар и Ким Кицураги. Я вас ждал!
— Мы не знали, что нас ждут.
— Да вы что! Это такая честь, знать, что среди нас лучшие представители РГМ!
— Для Мартинеза только самое лучшее, — сухо ответил Жан.
Эврар широко улыбнулся и махнул толстой ручкой на одинокий стул из металла перед своим столом.
— Пожалуйста, садитесь.
Черты Эврара Клэра были настолько гротескными, что казались карикатурными. Жан отверг взятку, обошёл полуправду и уловки. Он хорошо держал удар, но его явно водили за нос. В итоге Ким вмешался:
— Господин Эврар, хотите сказать, что ничего не расскажете, пока мы не откроем ту дверь?
— А вы прямолинейны, Кицураги, мне нравится. Да, Кицураги, именно так. Проще некуда. Я бы с радостью счёл нас друзьями, которые могут поделиться чем угодно, но просто не могу, друзья должны не только брать, но и отдавать.
Он взял с них обещание открыть дверь в обмен на снятие тела, а потом и второе — в обмен на информацию и сотрудничество парней Харди — и отмахнулся с хитрой усмешкой.
— Почему бы вам не поговорить с представительницей «Уайлд Пайнс»? Боюсь, ей тоже назначена встреча, и она ненавидит ждать.
***
В гавани Жан шагал за Кимом следом.
— Что думаете, лейтенант?
— Мы стали на шаг ближе к осмотру тела и провели один из допросов. Я бы назвал это прогрессом.
— Больше на себе зациклился только тот поедавший себя каннибал, которого я видел прошлой весной, — фыркнул Жан.
Он не ждал реакции, он уже рассказал конец шутки. Его веселье каждый раз казалось притворным — что было лучше, чем то, к чему привык Ким в мужицком РГМ-клубе. На самом деле, можно сказать, ему повезло: в напарники достался человек, который видел границу между профессионализмом и любезностью. Но Ким всё равно был рад, что работать вместе придётся недолго. Что хуже — в груди так и не перестало щемить. Он не мог избавиться от ощущения, что рядом с ним должен идти не Жан.
Он пытался подавить эмоции. Бессмысленная попытка, даже вредная — по отношению к Жану, который, несомненно, был компетентным и умелым полицейским.
***
Женщина представилась как Джойс Л. Мессье. Она пожала им руки, одобрительно кивнула, глядя на удостоверения, и выложила всё.
Ситуация оказалась хуже, чем они ожидали. Повешенный был наёмником «Уайлд Пайнс», остальная часть его команды ушла в самоволку, чтобы провести собственное расследование убийства, и...
— Трибунал? — казалось, Жан был готов прыгнуть в море. Как и опасался Ким, дело стремительно выходило из-под контроля.
— Боюсь, что да, и без крови не обойдётся, — с сожалением сказала Джойс. В остальном она была невозмутима, что понятно: это не её город, она жила в море, не обязанная ничем и никому, даже собственной семье. Джойс устремила взгляд в сторону горизонта. — Похоже, надвигается дождь, — тихо сказала она, кивнув на дождевики. — Вижу, вы готовы. Понимаю вашу предосторожность, но люблю иногда немного помокнуть. Считаю это вызовом, потворством желаниям. Хотя, возможно, не в такое время, — признала она, глядя на ужас на лицах Кима и Жана.
Ким знал, что есть люди, которые добровольно стоят под дождём: из-за их веры, зависимостей или просто в поисках забвения. Как дальнобойщица, которую они видели у перекрёстка: седые, спутанные, едва просохшие волосы, блаженная улыбка на лице. Он посмотрел на Джойс и её идеальную укладку; казалось, она не даёт коснуться себя ни единой капле, но улыбка её была столь же блаженной.
— Будет лучше, если мы сохраним ясность ума, — осторожно сказал он. — Особенно в такой нестабильной ситуации.
Даже спустя сорок три года он всё ещё не знал, как относиться к дождю, к его прохладе и буквально очищающей сути. Даже холодный душ пугал его.
Джойс кивнула.
— Я не собираюсь топиться в дожде, это всего лишь пара капель. Знаете, лейтенант, есть в вас что-то такое. Будто мы уже раньше виделись.
— Я уверен, что мы встретились впервые, — сказал Ким, пытаясь справиться с головной болью, возникавшей перед дождём. — Должно быть, это жамевю.
— Вы хотели сказать, дежавю, — отозвался Жан.
Ким моргнул.
— Да, точно.
***
Они успели окончить осмотр тела до того, как небо разверзлось. Они что-то упустили, но дождь не стал ждать. Тело пришлось оттащить к дровяному сарайчику, но сквозь залатанную крышу просачивались, отвлекая, капли. Дети во дворе плясали под дождём, по-звериному крича и улюлюкая, отчего терпение и сосредоточенность Кима разлетелись с треском.
Солнце уже почти село; за день они успели довольно много, так что Ким был рад закончить и передать тело в морг. Жан постучал по бронированным сапогам трупа.
— Хотел бы я, чтобы наши парни носили такую одёжку. Готов поспорить, её и ракетой не пробить.
— Я думаю, эта броня выдержала бы небольшой взрыв, но не рекомендую проверять эту теорию, детектив.
Упаковав тело, они втащили его в мотокарету Жана. Дождь зарядил сильнее; обсуждение они вели уже в «Танцах».
— Что думаете? — спросил Жан. Он морщился, глядя, как мир заливает стирающим дождём.
— Здесь что-то не так. Не могу избавиться от этого ощущения, но не понимаю, почему, дело с виду лёгкое.
— Ну, лейтенант, здесь нет убийцы, это самосуд.
— Что ж, дождёмся вскрытия.
— Хочу покурить перед отъездом.
Ага, вот оно: время раскрыть дело о лейтенанте Жане Викмаре.
— Не против моей компании?
Они поднялись на балкон. Навес отчасти защищал его от дождя; с края бисерным полотном струилась вода.
Ким зажёг сигарету, несколько раз мирно затянулся, собираясь с духом. Тело Жана было напряжено; он словно готовился к внезапному удару. Он в любом случае был готов: присутствие Кима обязывало.
— Вы в порядке?
— А? — Жан моргнул от неожиданности. Затем с усилием заставил себя расслабиться. — Лейтенант, для меня это не первое тело.
— Я не об этом. Хотел сказать, что сегодня вы казались рассеянным.
Вот только что он легко находил общий язык с детьми, а в следующую секунду срывался и выходил из себя. Он тараном пробился к Головомеру и почти сразу же сдался и отступил. Ему стоило огромных трудов не провернуть подобное с господином Эвраром, но пользы на допросе это не прибавило. А к тому времени, как они поговорили с Джойс, Жан, казалось, сдался окончательно.
Здорово, конечно, что он был на осмотре тела, но, честно говоря, помог не слишком.
Возможно, Жана отвлекал надвигающийся дождь. Ким слышал, что в Джемроке хоть и происходит больше преступлений, но его меньше потрепало революцией. Там больше домов, и он лучше защищён от дождя, чем этот крохотный клочок города. Но, поскольку подтверждение словом всегда было полезнее предположений, Ким хотел услышать прямой ответ.
— Я хотел понять: это только сегодня или есть что-то ещё, о чём я должен знать?
— Всё не так! — вырвалось у Жана. Он не договорил, но по виноватому молчанию стало понятно: он надеялся, что Ким не заметит. — Я не хотел, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я отношусь к делу несерьёзно. Я знаю, что крайне важно не облажаться. — Он глубоко вдохнул. — Просто недавно я потерял напарника. Это он должен был заняться делом.
Голова раскалывалась от вызванного дождём похмелья. Очередная затяжка неожиданно обожгла лёгкие.
— Сожалею.
— Нет, ничего... всё нормально, у него сердце ночью отказало. Его жена позвонила и рассказала нам, — Жан вздохнул. — Чертовски жаль. Всегда думал, что он погибнет на деле, в сиянии славы. Такого конца он не заслужил.
— Никто не заслуживает.
— В любом случае, уже месяц прошёл, пора бы пережить, но я всё думаю: а что бы он сделал, как бы раскрыл это дело?
Ким выдохнул дым, буквально спрятавшись за туманной завесой, хоть и сделал вид, что это не так.
— Несколько лет назад я тоже потерял напарника. — Жан взглянул на него с любопытством, и Ким продолжил: — Его звали Глаз, потому что он помогал мне видеть.
Жан хрипло расхохотался.
— Простите, я знаю, что это была не шутка.
— О, нет, в первые сотню раз это было очень смешно.
— Ты и сам тот ещё засранец, а, — Жан подавился смехом, в ужасе от собственной фамильярности распахнул глаза, стряхнул с бровей дождевую каплю. — Прошу прощения, лейтенант. Не знаю, почему я так сказал.
Ким его промашки даже не заметил. Рука тряслась. Капля дождя скатилась со лба, и он со злостью стёр её.
— Детектив, вашего напарника... его звали Гарри?
— Гарри? Нет. Лейтенант-ефрейтор Найджел Мэнсфилд.
Перед глазами вспыхнуло воспоминание. Этот человек мелькал в газетах, Ким видел, как он работал, действительно впечатляюще. Если его убил сердечный приступ, это действительно обидно.
— Я три года был его сателлит-офицером. Я никогда не работал с человеком по имени Гарри, — Жан странно смотрел на него. — А что? Вы знаете какого-то Гарри?
— На самом деле нет. Никогда не встречал никого по имени Гарри.
Это имя просто всплыло в голове. Такое иногда случалось. Дождь приносил с собой новые воспоминания и отчасти смывал старые. Вот почему многие любили стоять под дождём.
Имя никуда не исчезало, настойчиво билось в голове в такт барабанному бою дождя по асфальту.
Ким затянулся ещё раз и задержал дыхание, пока руки не перестали трястись.
***
Жан увёз тело в морг, а Ким принялся за записи. Сидел, постукивая ручкой по блокноту; кончик случайно соскользнул, оставив поперёк страницы синюю полосу. Им ещё предстояло допросить главных подозреваемых — парней Харди. Их обычное место в кафетерии закрывала занавеска, но Гарт сказал, что они обязательно объявятся. Оставалось ждать.
Ким задумчиво почесал голову, будто это могло помочь откопать ответы на зудящие в ней вопросы. Реальный мир ясности не добавлял, так что Ким устроился на изношенном матрасе и погрузился в беспокойный сон.
Во сне он вёл «Кинему». Стёкла были опущены, громко играло радио. Ким во весь голос распевал какую-то особо дурацкую песню, так, что ныло горло, а от улыбки болели щёки. Пел с такой лёгкостью, что сам себе поражался, но хриплый голос рядом подпевал, и Кима переполняла беспечность.
Он чувствовал себя способным на всё.
Песня перешла в рекламу, и Ким выключил радио. Человек рядом лучился теплом и заразительно улыбался. Он небрежно, знакомо скользнул рукой по спинке водительского кресла.
Напарник? Нет, бывший напарник Кима был прекрасным и компетентным офицером, но он никогда не пел и никогда не пускал его за руль.
Этот человек смотрел лишь на Кима. Краем глаза Ким заметил, как его улыбка потухла.
— Слушай, Ким, — печально сказал он.
Ким бросил взгляд на него, потом обратно на дорогу. Успел заметить сине-зелёные глаза, кривоватую, застывшую усмешку, раскрасневшийся от пьянства нос. Небо потемнело, фары отказывались включаться, и Ким начал нервничать. Не впервые он проклинал своё плохое зрение. Они съехали с дороги? Почему она такая ухабистая? Есть ли рядом другие машины?
Человек всё молчал.
— Да, детектив? — отозвался Ким, мельком глянул на человека рядом, различив лишь очертания, и снова перевёл взгляд на дорогу. В рёве двигателя слышалось «предатель».
— Мне правда очень жаль, — сказал человек, и на одну долгую, бесконечную секунду Кима затопило эмоциями: гневом, раздражением, беспокойством, нежностью, страхом, желанием простить и чем-то ещё — а потом он проснулся, хватая ртом воздух, в сумраке комнаты «Танцев-в-тряпье».
Он закрыл глаза рукой. Он не помнил сон, но помнил что-то другое, что-то, что никогда не случалось.
Где-то наверху под дождём курила женщина, напевая песню, похожую на гимн. «Танцуй под диско, и никогда не будешь одинок». Новые воспоминания пришли на смену старым. Смахнув их, она вошла в номер.
***
Жан в пятый раз задавал одни и те же вопросы Титу. Отчаянно хотелось потереть глаза. Тит оказался непробиваемым. Пусть информация и подтекала и из него, и из его парней, но крайне медленно. Он вёл себя как шумная и старая стиральная машинка, которая того и гляди растрясёт себя на части.
Благодаря резкому замечанию Лиззи удалось выяснить, что наёмник развлекался с какой-то девушкой, остановившейся в «Танцах». С молчаливой соседкой Кима. Он видел её лишь раз: её расшитый блёстками комбинезон лезвием ножа сверкнул в проёме двери, ведущей в одноместную комнату.
Жан казался таким же вымотанным, как и Ким, поэтому Ким предложил выпить кофе. Вторую чашку за день, но Жан ничего не сказал и даже заплатил за него. «Лает, но не кусается», — думал Ким, глядя, как напарник заливает в себя горячий кофе.
Гарт притворялся, что не смотрит на них.
Кофеин медленно разливался по телу. Жан покосился на закуток, где сидел Тит с парнями, и поднялся. Ким направился за ним и понял: Жан нашёл место, где они могли открыто следить за парнями Харди — а парни Харди могли видеть их.
— Это приём сорок первого?
— А?
Ким указал взглядом на парней Харди.
— Типа того, — ответил Жан. — Мой бывший напарник звал это «Садовыми воротами». Ты как бы оставляешь ворота открытыми, но кто войдёт — в душе не ебёшь. Люди от этого пиздец нервничают.
Ким скептически вздёрнул бровь.
— Правда?
— Да нет, конечно, я просто хотел приглядеть за мотокаретами. Утром видел, как рядом ошивалась парочка хулиганов.
— А. — Ким посмотрел в окно: мотокареты окутывал утренний туман, а над шинами нависали две тёмные фигуры.
— Я уже поговорил с ними, лейтенант. Но, если хотите, можете их припугнуть.
— Думаю, не требуется, — ответил Ким, хотя ему очень хотелось. Он не сводил глаз с нарушителей с тех пор, как один из них потянулся коснуться покрашенного корпуса. Жан тихо и коротко рассмеялся.
— Не волнуйтесь. Ничего они без инструментов не украдут.
— Когда я был моложе, мне хватало отвёртки, — как бы невзначай ответил Ким. Краем глаза он заметил, как Жан недоверчиво посмотрел на него, усмехнулся и откинулся на спинку стула.
— Пятьдесят седьмой в самом деле отправил на дело лучшего.
В тумане проплывали редкие прохожие, спешащие по своим делам. Где-то убийцы, где-то чудовища... В гавани показался силуэт — точно не лодка. Форма не та, да и скорость тоже. Ким знал: оно идёт к нему. Он понятия не имел, откуда взялась эта уверенность, и какую форму примет грядущее.
«Вот-вот случится что-то прекрасное», — подумал Ким.
Но когда он моргнул, у берега лишь лодки безмолвно качались на волнах.
***
Допрос Клаасье Аманду прошёл ещё хуже, чем разговор с парнями Харди. Она была раздражающе услужлива и невыносимо открыта, но Ким не мог избавиться от ощущения, что говорил с глухой стеной. Стеной, покрашенной серебристой краской.
Жан справлялся чуть получше. Его природный скептицизм медленно, но верно поддевал слабые места в рассказе Клаасье, точно монтировка.
— Они сказали, что когда ты спустилась вниз, то точно знала, что делать и куда идти, — и затем добил с яростной точностью: — Его застрелили здесь, прямо в этой постели, из-за тебя.
Судя по записям и данным двух допросов, в момент смерти наёмника они с Клаасье занимались добровольным сексом. Об этом свидетельствовали и разбитое окно, и скупые показания парней Харди; подтвердилось и то, что она обратилась за помощью к Руби. Парни Харди больше не пытались прикрыть Клаасье, они и так многое рассказали. Наёмник был мёртв, когда его вешали, он умер в этой постели, но из-за неё ли? Подобное заключение казалось безумным; Ким всё не мог оторвать взгляда от Жана.
Безучастный, невозмутимый. На осунувшемся лице печаль. Как отражение самой Клаасье.
Ким никогда не мечтал о недоступном. Если он не мог чего-то достичь, то почти сразу же отбрасывал идею. Он был образцом самоконтроля, в отличие от Жана: всё его существо, казалось, было создано из болезненной тоски; будто он однажды неуклюже выпал из пожарного хода в горящем здании и теперь стоял, оглядываясь назад, смотрел на поднимающийся к небу столб дыма и отчаянно мечтал быть им.
Явно как и Клаасье. Жан видел её насквозь, видел, что добровольная жертва не избавила её от тоски, лишь подарила чувство вины.
На миг Ким отвлёкся и почти упустил тихий шёпот Клаасье.
— Вы этого не знаете.
— Вероятно, вам было страшно. Ещё бы. Но вы от чего-то бежите — это что-то убило его и ждёт, когда сможет убить и вас.
Она сжала кулаки так, что побелели костяшки.
— Нет.
— Да, — прямо ответил Жан. — Вы позволили себе забыть, но они никогда не забудут. И от страха вам никогда не избавиться.
— Вы не понимаете, о чём говорите.
— Его погубила любовь, — сказал Жан. — Вы. Вы его погубили. Пока бежали от говна, в которое втянули и его.
Это было невыносимо жестоко.
— Возможно, — сказала она, закрыв глаза. Давно позабытая сигарета в её пальцах тлела. — Может, я просто устала танцевать в одиночестве.
Неожиданно небо прорезало молнией; начался дождь. Ким накинул на голову капюшон. Жан, не обращая внимания на капли, достал наручники и принялся зачитывать Клаасье её права.
Она даже не просила о милости. Просто подняла голову; капли стекали по её лицу, смывая слёзы.
***
Мотокарета Жана отъезжала от дверей «Танцев».
Когда они усадили в машину Клаасье, Ким поймал его за руку:
— Что это было, детектив?
«Мы так не договаривались».
Жан на него не смотрел.
— Лейтенант, вам когда-нибудь не хватало кого-то, кого вы никогда не встречали? Это как слепым заблудиться в лесу. Повсюду пахнет соснами, сыростью, мхом, вечно спотыкаешься о корни, а куда ни повернёшься — врезаешься в дерево. Это страшно бесит. — Он вытер лицо и вздохнул. — Знаю я зависимых и знаю, что поступил верно. Она бы сбежала.
Отчего-то хотелось напиться. Ким купил во «Фриттте» пак из шести пилснеров, но на обратном пути желание пропало. Дождь всё ещё шёл. Каждая капля, попавшая на кожу, шептала о памяти, о забвении.
Ким бросил пак на стол парням Харди, чтобы как-то смягчить для них боль предательства. Лиззи куда-то испарилась, оставив их разгребать последствия. Тит посмотрел на пиво и раздал его парням. Ким подумал, что стоило купить на всех, но Тит отмахнулся:
— Не думай, что после подкупа мы будем в расчёте, коппо.
— Даже в мыслях не было, — устало ответил Ким. — Просто день выдался тяжёлый.
От протянутой бутылки он отказался:
— Я и так шёл под дождём, хватит с меня забвения.
— Налакаться дождя — это не для законников, — сказал Тит. Посмотрел на бутылку, пожал плечами, сделал новый глоток, протянул её Киму ещё раз. — Из бутылок веселее, да и вкуснее. Уверен, что не будешь? Нехорошо держать всё в себе, — подытожил он. Ким одарил его сердитым взглядом, но Тит даже внимания не обратил.
***
Ким обошёл район ещё раз, но из-за дождя, льющего стеной, вернулся в пятьдесят седьмой.
Дело ещё не было закрыто. Руби, «восьмого парня Харди», только предстояло отыскать. Но без Жана и каких-либо улик оставалось лишь заниматься бумажной работой. Унылая возня с документами затянула его с головой, хотя никак не уменьшала беспокойство, что забастовка спровоцирует беспорядки на другом берегу реки.
Офицер Деметри, уже в пальто и шарфе, подошла к его столу.
— Тебе нужно поесть, — сказала она и подтолкнула к нему бутерброд, завёрнутый в плёнку. Небо уже потемнело; Ким понял, что совсем потерял счёт времени.
— Да, конечно, — ответил он, улыбаясь. Он надеялся, что улыбка вышла не такой измученной, как ему казалось. — Спасибо, офицер Деметри.
Она улыбнулась в ответ и вышла.
Спустя ещё час упаднических мыслей он собрал вещи и вернулся домой. Всё в ту же квартиру, где жил последние десять лет. Он давно хотел переехать, но сначала вечно не было времени, а потом цены на жильё взлетели так, что смысла переезжать не стало. Рядом с возможным пороговым провалом было несколько квартир подешевле, но потому, что жить там — это как жить на краю обрыва. Однажды проснёшься, а весь дом покрыла Серость.
Ким никогда не боялся Серости. Раньше, до того, как объявился Светоч Серости, — или, точнее, до того, как он исчез, — Серость напоминала хищника, неуклонно ползущего, готового наброситься в любой момент, чтобы утолить свой ненасытный голод. Теперь же она стала белым океаном, прибывающим и убывающим по своей воле, больше не грозящим поглотить изолы. Как и обещал Светоч Серости: «Пусть Элизиум вечно танцует под диско!»
Ким вырос в долорианской вере; после исчезновения Светоча Серости религиозные экстремисты подняли голову. Если он видел, что кто-то еще не принял дисконегентизм, то использовал это как повод решительно осудить эту религию. Когда Ким отошёл от долорианства, то отказался от религий в целом. И всё же дисконегентизм как-то отзывался внутри, вселял зерно надежды, и Ким так и не смог от него избавиться.
Он сохранил брошюрку, которую ему всунули какие-то энергичные ребята в Мартинезе. Перед сном он достал её из куртки, пролистал. Брошюрка была любительской, рисунки в ней — простенькими, шрифт — мультяшным, а диско-шар на обложке даже не симметричным, но веяло от неё юношеским оптимизмом так, что Ким проникся.
Он перечитывал слова на обороте снова и снова. Последние слова Светоча Серости. «Никто не танцует в одиночестве».
Разум затянуло туманом, возможно, от сырости; Ким почувствовал укол ностальгии. Когда он уснул, то ему снова приснился сон.
Он танцевал в церкви. Диско-шар под потолком вращался, осыпая его пятнами света. «Прекрасно, — сухо подумал Ким. — Сон о дисконегентизме». После таких снов он всегда просыпался измотанным, они вытягивали из него силы, — но воодушевляли.
Танцы использовали во многих ритуалах, как религиозных, так и нет. Они, как известно, очищали, а дисконегентизм нёс в себе идею избавления от страха, чувства безысходности — и предотвращал конец света.
Ким никогда в этом особо не разбирался, но не мог отрицать, что получал от танцев удовольствие.
Он отплясывал от души, по собственной воле — почему бы и нет, это сон! Отбивал ритм по старому церковному полу, взметая пыль, чувствуя, как музыка струится сквозь него.
— Так держать, лейтенант!
Ким распахнул глаза, заслышав знакомый хриплый голос. Ким не видел, откуда он исходит, но заметил Жана: тот тоже пытался танцевать. Он выделывал странные па, неуклюже пытаясь изобразить благородный танец. Было трудно поверить, что он моложе Кима на десять лет.
— Давай подключим гипертягу! — каркнул всё тот же голос. Музыка ускорилась, за ритмом стало невозможно угнаться. Из динамиков церковным эхом доносился женский голос, но слов было не разобрать.
Кто-то схватил его за руку и втянул в буги-вуги. Ким не видел его лица, только совершенно жуткий галстук. Он чувствовал, как нарастает усталость, но улыбался так широко, что болели щёки. Его переполняли любовь и свобода, и Ким готов был поклясться, что его лёгкие светились.
***
На следующее утро Жан уже ждал его возле «Танцев», прислонившись к своей мотокарете, одетый в фирменную форму от «Персей Блэк». Весь Мартинез уже знал, что они полицейские, смысла скрываться не было. Подстриженные усы, осунувшееся от горя лицо. Резкий контраст навсегда врезался в память — во сне блестящее от пота лицо Жана расцвечивали лучи лазера. Да, танцевал он неуклюже, но выглядел, как и сам Ким во сне, — радостным. Счастливым. Свободным.
Ким выпрыгнул из мотокареты. Жан погасил и выбросил сигарету, кивнул в сторону водного шлюза, дождался, когда Ким пройдёт немного вперёд, и перешёл на свой обычный пружинящий шаг. Ноги у него были длинные, Кима он догнал быстро и заговорил:
— Клаасье под стражей. Мы узнали от неё немного нового о Руби, но не думаю, что убийца — она. — Он бросил нервный взгляд на Кима, явно ожидая возражений.
— Согласен, — ответил Ким. — Она та ещё манипуляторша, не стоит ей доверять.
Жан с облегчением выдохнул.
— Согласно отчёту о вскрытии, наёмника застрелили задолго до повешения. И судя по словам парней Харди, стрелять с крыши не могли, они бы услышали. Возможно, стреляли с одного из островов.
Ким не стал упоминать свои сны, танцы и дисконегентизм. Он поправил очки и прочистил горло.
— Тогда давайте с них и начнём.
На островке с рыбацкой деревушкой мало кто жил: женщина с тремя детьми, старая прачка, распевающие песни пьяницы, которые пытались задорого продать им бухло. Криптозоологи возились с ловушками. В палатке на льду толклась молодёжь, захваченная мечтами о танцах и дури.
— А в церкви смотрели? — спросила девушка, забывшая надеть шапку, Асель.
— Зачем? Что там? — осторожно уточнил Жан.
— Мы точно не знаем, — она махнула в сторону палатки, где развлекались остальные нарушители и откуда доносилась по-настоящему мерзкая музыка. — Мальчики хотели открыть клуб. Сказали, это будет хардкорный дисконегентизм, — она улыбнулась какой-то внутренней шутке, но улыбка угасла в мгновение ока. — Но там внутри как-то не так... Слушайте, вам лучше с ними поговорить, они объяснят понятнее.
— Мы будем говорить с детьми? — спросил Ким, когда они отошли подальше.
— Хватит с меня детей, — покачал головой Жан. — Но церковь давайте проверим. Может, там прячется наш подозреваемый.
Стены пустой, безжизненной церкви наполовину сгнили, их покрывал лишайник. Дверь была незаперта. Ким с Жаном достали пистолеты; Ким подал сигнал, а Жан врезался в дверь с криком «РГМ!» Та распахнулась, взметнув в воздух многолетнюю пыль, Жан влетел внутрь, Ким последовал за ним, и...
— Мелкий засранец... — выдохнул Жан.
— Что вы сказали, детектив? — переспросил Ким, но Жан его не слушал.
— Боже, засранец, что ты наделал? — простонал он. — Боже мой.
На церковным залом нависал витраж — Светоч Серости, Гаррье Дюбуа. За его спиной драматично развевался знаменитый зелёный блейзер, оттеняя жёлтые брюки и воистину нечестивый галстук. Возвышающийся над церковью ухмыляющийся Пигмалион.
Дождь начал высасывать память спустя несколько лет после смерти Дюбуа. Некоторые говорили, что дождь — это его слёзы, проклятие забвения; другие звали дождь благословением для тех, кто отчаянно пытался сбежать от себя самого. Ежегодный «Дисколивень», посвящённый перерождению, новым начинаниям и разрешению проблем, был одним из самых популярных праздников.
Ещё поговаривали, что Дюбуа не умирал. Просто однажды вошёл в Серость и исчез. С тех пор Серость перестала расползаться, на смену расширению пришли странные волны. Иногда она поднималась, подобно волне, а затем отступала. Она больше не напоминала ореол, ловушку, окружавшую беспомощные клочки земли, готовую захлопнуться и поглотить всё. Теперь она стала океаном памяти, со своими приливами и отливами.
Всё это Ким учил в школе. Светоч Серости исчез незадолго до его рождения, об этом трубили все новости. Почему смотреть на витраж с Гаррье Дюбуа было так странно и неправильно?
Жан упал на колени. Он кричал, ругался, завывал проклятия, адресуя их Его Великому Мерзейшеству.
— Какого хрена! — вопил он, почти распластавшись на полу. — Что ты сделал? Что это?
Киму тоже хотелось закричать. Слёзы катились по щекам, хотя он понятия не имел, почему они оплакивают Светоча, который умер больше пятидесяти лет назад.
Жан никогда прежде не проявлял религиозных наклонностей — ни к холодной строгости долорианства, ни к безумному хаосу приверженцев дисконегентизма. «Это что, божественное откровение? — подумал Ким. — Заговорю ли я на других языках?»
Думать становилось всё труднее, рыдания сжимали грудь. Будто тело понимало, что лёгкие без дыхания любви — все равно что бесполезные мешки.
Любви. Эхо диско раздавалось всё громче, ноги приятно гудели от недавнего танца.
— О, Гарри, — прошептал Ким, закрыл рот ладонью и сорвал с себя очки. Груз печали давил на плечи, как в тот, первый раз, в восемь лет, когда он посетил «Дисколивень» и позволил ему забрать два дня своей жизни.
В конце концов зловещий свет витража угас, и невидимая хватка церкви ослабла, позволив им её покинуть. Они не обсуждали ни свой совместный срыв, ни гнетущую тишину в задней части церкви. Жан не говорил о случившемся, и Ким не стал поднимать тему. Произошедшее почти казалось сном.
Но в церковь они больше не возвращались.
***
В подвале здания «Фельд» перед машиной на треноге стояла женщина в защитных наушниках. Её, казалось, вовсе не смущали двое корчащихся офицеров перед ней, которым она причиняла боль.
Жан задавал вопросы, а Ким изо всех сил пытался справиться с «передачами по местным радиоволнам», галдящими в черепе.
— Шесть три восемь два девять... и это всё из-за нас... танцуй буги-вуги, танцуй диско... ноль девять восемь шесть два восемь три семь два... наша госпожа Долорес, наша мать, наша любовь... семь семь девять два четыре... это так здорово... волк у дверей, он поглотит солнце...
— Не пытайтесь сопротивляться. Будет только хуже.
— Как ты вообще достала что-то подобное? — выкрикнул Жан. — Всё оборудование по работе с Серостью почти антикварное!
— Да, она слегка постарше меня, — согласилась женщина, нимало не беспокоясь, что вывела из строя офицеров полиции. — Кое-какая работа привела меня к брошенным ретрансляторам, от которых отступила Серость. Никто ими не пользовался, так что я забрала кое-что, починила. Приятно видеть, что машина мне пригодилась.
Ким пытался сконцентрироваться на дыхании, но галдёж становился всё громче.
— Живём на широкую ногу, парни... восемь два семь четыре шесть два... коммунизм убил меня, а любовь прикончила... я не хочу всё исправлять, я хочу усугубить... два восемь три восемь пять один...
Ким распахнул глаза. Это был тот самый хриплый голос из его снов. Как только Ким его услышал, в голове прояснилось, будто он смог обуздать саму Серость. Он попытался уцепиться за голос, сосредоточиться на его тембре.
— Фторопласт — материал будущего... даже не вспомнишь, что это тебя расстроило... три восемь четыре семь девять два один... блядь, я повторю это сколько угодно раз! Я засранец!.. ноль ноль один девять три... как ты стал таким крутым, к-м-м-з-з-з... два два два два два.... к-м-м-з-з-з....
Ким резко вскинул голову.
— Нет!
Руби потрясённо дёрнулась, схватившись за панель. Жан тоже удивлённо обернулся, бросил на Кима странный взгляд.
— Что случилось, лейтенант?
— Ничего, — солгал Ким. Не мог же он попросить усилить компрессор долготы просто потому, что ему показалось, будто в шуме он услышал собственное имя.
— Хочешь, чтобы я сделала громче? — спросила Руби, встряхнув головой.
— Нет, я запутался. Мой напарник... — он умолк, схватился за голову, бормоча: — Кажется, я слышал...
— Это всего лишь Серость, — сказала Руби. — Просто прошлое.
К счастью, Жан лучше справлялся с ситуацией:
— Что по-твоему произошло, когда погиб наёмник?
Руби снова встряхнула головой и принялась рассказывать. Ким пытался запомнить подробности, насколько было возможно, но мысли всё возвращались к имени, утонувшему в белом шуме.
— Но тогда зачем? Зачем бежать, если ты не убивала его?
— Ну, поначалу я не собиралась, просто решила пойти порыбачить. Затем увидела наёмников, снующих вокруг «Танцев», оказалась особняком. Могла конечно, снова вернуться к парням, и может, так и сделала бы, но уже было слишком поздно. А потом появились вы.
Они не собиралась геройствовать, но теперь, когда на неё навешали всех собак, торчать здесь было ещё хуже.
Она печально улыбнулась.
— Да здравствуют танцы в одиночестве.
Её последние слова. Жан бросился на устройство, сшибая его с треноги. А потом, очень быстро, у Руби во рту оказался пистолет. И они получили ещё одно тело.
Дорога обратно к «Танцам» была мрачной и медленной.
— Всегда терпеть не мог дисконегентизм, — вдруг заговорил Жан. — Такая тупость. Как танец может что-либо исправить?
— Думаю, дело не столько в том, чтобы исправить, сколько отвлечь нас от конца всего.
— Но вы ведь на самом деле не верите в это, — неожиданно проницательно отметил Жан.
Ким не хотел рассказывать, во что верит, но он помнил Жана в своём сне. Молодого, красивого, живого.
— Нет, но танец может быть символом, или ритуалом, или активировать в мозгу зоны удовольствия. Танцевать не обязательно, но это хороший пример совместной деятельности, — он глубоко вздохнул. — Танцы убеждают в том, что жизнь — нечто большее. Некоторых это вдохновляет на подвиги.
Жан больше не смотрел на него — разглядывал прибой, ржавые качели, летящих чаек. Птицы могли летать где угодно, не думая, куда им приземлиться.
— Вы действительно так считаете, лейтенант?
— Да, детектив. Да.
Тишину вечера пронзили выстрелы, и времени на разговоры не осталось.
***
Когда они добрались до «Танцев», вспыхнувшая перестрелка почти завершилась. Наёмники сложили парней Харди, но не раньше, чем те успели пострелять. Лидер антистачников валялся на земле и стонал, женщина в доспехах готовилась к выстрелу, которого так и не случилось благодаря Жану, а последнего, снайпера, Ким застрелил сквозь тонкую щель шлема.
Когда в воздухе прекратили летать пули, арестовывать было почти некого. Опасность миновала, но спасти людей они практически не успели. Ким не мог избавиться от чувства, что они проиграли. Плохо. Но вместо того, чтобы начать всё со свежего листа, они плотно загрузили людей в мотокареты и вызвали на место происшествия бригады скорой и подмогу.
— Что за ёбаная срань, — сказал Жан, глядя на потоки крови. — Всё ещё думаете, что танцы могут нас спасти, лейтенант?
Ответ Кима потонул в шуме разразившегося дождя.
— Давайте просто отвезём тела в морг, — сказал он, накинув капюшон.
***
— В наёмника стреляли с островка, — голос Жана тонул в треске радиопомех. — Клаасье наконец раскололась.
В деле случился прорыв, и Ким сразу знал, что времени должно было уйти немало, но задержка его всё равно раздражала. Подозреваемая лгала долго и упорно — пока не пролилась кровь. Должно быть, именно на это надавил Жан. Ким без труда мог вообразить сцену в комнате для допросов: Жан с тёмным от гнева лицом излагает обвинения тихо плачущей Клаасье. Кима ждала ночь, полная возни с бумагами, даже времени отмыть с рук кровь не было, и жалеть Клаасье не получалось.
Должен же быть у этого дела хоть какой-то итог.
Ким слишком долго молчал, и Жан добавил:
— Я понимаю, это уже неважно. На вентилятор скоро накинут, все понимают, но хвосты-то мы можем подобрать.
— 10-4, мысли читаете. Встретимся в восемь утра у «Танцев», — коротко ответил Ким.
— Принято, 10-10. Конец связи.
Ким повесил трубку и пошёл варить себе Запретную Смесь Глаза Для Дурных Полуночников. Спать и смотреть на мертвецов в сиянии диско-шаров не хотелось, а во сне его ничто другое и не ждало.
***
Глаза Дроса остекленели, а из болота на островке поднялось существо. Островалийский фазмид, мечта криптозоологов, возвышался над ними, опираясь на покрытые хитином ноги.
«Я существую, — прострекотал он. — Я настоящий. Я живу уже тысячи лет».
Но ни Жан, ни Ким не слышали его слов — пронзительный, высокий свист не могло уловить человеческое ухо.
— Лейтенант, перед нами гигантский палочник? — прошептал Жан.
— Думаю, да, детектив.
— Хорошо, значит, у меня не глюки от тумана.
— Или они у нас обоих. Кажется, надвигается Серость.
— О чём вы там шепчетесь? — выкрикнул Дрос, но они не отреагировали.
— Ты же у нас тут голос разума.
— С каких пор? — фыркнул Ким.
— С тех самых, как, — он вдруг затих, Ким поднял взгляд и увидел, что за чудо заставило Жана замолчать.
Из тумана вышел человек в диско-блейзере. От зелёных туфель из змеиной кожи по воде расходилась рябь. Светоч Серости, Гаррье Дюбуа, положил руку на лапку фазмида. Кажется, они общались, но не было слышно ни звука. Человек бросил быстрый взгляд на Кима и подмигнул. Ким едва не выронил камеру, спеша сделать снимок.
Затем фазмид сложил ноги, шагнул через болото и исчез. Светоч же остался. Ким видел его сверкающую улыбку, тёмные бакенбарды, гладко выбритый подбородок, хоть и не мог прочесть выражение его лица. Светоч поднял руку и радостно помахал им.
— Привет, Ким! Привет, Жан!
Ким открыл рот, но Жан опередил его:
— Какого хрена?
«Они и правда очень похожи, даже слишком», — мелькнула мысль на задворках сознания.
— Вы справились! Я знал, что вы сможете! Вы, парни, прекрасные полицейские!
— Ты говна кусок! — взревел Жан. Из его глаз текли слёзы. Иначе никак: невозможно держать себя в руках, столкнувшись со Светочем Серости. — Иди сюда, я тебе врежу!
— Не могу! Теперь я часть Серости, — он умолк, скалясь так сильно, что улыбка превратилась в гримасу. Киму хотелось до него дотронуться. Нужно было дотронуться! Убедиться, что он и правда здесь, что это действительно он. — Рад снова видеть вас обоих.
— Почему ты пришёл? — спросил Ким.
— Потому что вы не понимаете фазмида и не знаете, какое он имеет отношение к делу. Здесь его гнездо. Он вроде как ядовитый, но это опасно, только если провести здесь много времени, как вот он или как Серость. — Он указал на Дроса, а потом на себя.
Жан с трудом подбирал слова. Ким не мог сказать ничего. Светоча так сильно, до безумия хотелось коснуться. Нужно было коснуться! Пройти к нему не вышло бы, но Ким был обязан.
— Ну, ладно, мне пора идти.
Слова вылетели изо рта сами:
— Гарри, постой! Пожалуйста!
— Прости, Ким. Я не могу.
— Даже слышать не хочу твои извинения! Я хочу, чтобы ты вернулся!
Жан как-то сумел подать голос и огрызнуться:
— Да пошёл ты нахуй, скотина! Ты не можешь снова так со мной поступить!
— Прости, Жан. По крайней мере, я больше не порчу тебе жизнь, — человек грустно улыбнулся, а затем вновь засиял: — Видели колесо обозрения? Там, на пирсе? Вы туда раньше не ходили, но оно до сих пор работает! Это весело! Попробуйте! — он умолк и просто внимательно посмотрел на них обоих. — Так здорово снова с вами встретиться.
А затем исчез за горизонтом вместе с туманом. Ким чуть было не нырнул за ним в болото, но Жан схватил его за руку.
— Лейтенант, дезертир.
Понадобилось время, чтобы взять себя в руки.
— Не думаю, что он куда-то денется, детектив, — сказал Ким и тихо обрадовался, что голос звучит веселей, чем у человека, готового прыгнуть в болото головой вперёд. Он обернулся на Дроса — тот бормотал какую-то чушь. На горизонте остался лишь слабый белый туман, который понемногу рассеивался.
На берегу их уже ждали ребята из сорок первого, прибывшие помочь задержать преступника. Ким с Жаном проводили их, но не поехали следом. Мотокареты одна за другой покидали Мартинез.
Прежде Ким оставил бы всё, как есть. Они бы вернулись к ежедневной рутине, забыв об остальном, но они не просто избежали верной смерти, закрыли дело и открыли новый вид, к ним ещё явился Светоч Серости, и он знал, кто они такие.
Ким повернулся к Жану.
— Думаю, осталось кое-что, требующее нашего внимания, детектив.
— Последняя ниточка.
От «Танцев» до пирса они шли долго.
— Кем он был для вас? — спросил Ким. Оба понимали, о ком идёт речь.
— Я не знаю.
— Он знал вас.
— И вас тоже, лейтенант. Он извинился перед вами.
— И перед вами тоже. Должно быть, он был частью нашего общего прошлого.
— Как это вообще возможно?
Ким пожал плечами.
— Никто не знает, откуда появился Светоч Серости и куда делся. Однажды он возник из тумана и снова исчез в нём.
— Думал, он скажет одну из его диких фразочек. Их ещё по радио цитируют, типа «танцуй, пока есть силы» или «диско инферно». — Жан покачал головой и заговорил тише: — Слышал я истории о том, что он был чудовищем. Что однажды он вернётся и начнёт войну с Моралинтерном и изолами. Какое-то время я страшно боялся дождя, — признался он и с ужасом добавил: — Я назвал его куском говна.
— Я назвал его Гарри, — обеспокоенно ответил Ким. — Не знаю, откуда вообще всплыло это имя.
— Разберёмся, — кивнул Жан. Над пирсом возвышалось колесо обозрения, памятник довоенной эпохи, переживший революцию. Старое, заброшенное, позабытое. Стояла могильная тишина. От колеса уходил толстый кабель, говорящий, что, возможно, есть способ заставить его двигаться. Ким подключил штекер, и несмотря ни на что, колесо запустилось.
Вспыхнули, возвращаясь к жизни, огни, раздался страшный скрежет, и двенадцать красных кабин пришли в движение. Ветер донёс тихий стон: «Не уходи, не уходи».
Жан содрогнулся.
— Походит на ловушку.
— Возможно, так оно и есть.
— Трэнт говорит, что колеса даже быть здесь не должно. Это место от души поливали бомбами, но его будто что-то сохранило.
Трэнт Хейдельстам. Блондин в костюме, консультант сорок первого, который восторгался фото неуловимого Островалийского фазмида и Светоча Серости. Когда он воскликнул: «Да это же находка столетия! Два чуда на одном фото!» — Киму захотелось его ударить, и он не знал, почему.
— Думаю, я знаю, кто его спас.
Жан ничего не сказал. Только спросил:
— Вы в самом деле туда полезете? Потому что глюк нас попросил?
Ким должен был ответить «нет». Стоило признать правоту Жана: пусть колесо и выглядело восхитительно, но оно, скорее всего, рухнет, доломав пирс, не сделав и одного оборота. Но Киму нужно было знать. Он подошёл к ближайшей кабинке, замершей у платформы.
— Мы здесь, так может, дойдём до конца. Вдруг это диско, — ему показалось, что именно так необходимо сказать.
— Этого я и боялся, — шумно выдохнул Жан и полез в кабинку следом.
Колесо поднимало их всё выше, и в Киме проснулась ностальгия по детству. Для колеса в своем районе он был слишком маленьким, а когда подрос, оказалось слишком поздно — его демонтировали. Популярность аттракциона упала, и когда Ким наконец наткнулся на другое, ему было уже за тридцать, а желание покататься совсем пропало.
И всё же он устроился поудобнее в тесной кабинке, почти столкнувшись коленями с Жаном. Тот сидел напротив с таким видом, будто хотел быть здесь меньше всего. Он был, пусть ненамного, но крупнее и тяжелее, отчего кабинка накренилась в его сторону.
Ким смотрел в окно, глядя, как простирается под ними Мартинез. «Танцы-в-тряпье», убежище снайпера, рыбацкая деревня, церковь. Вдалеке виднелись очертания РГП и грязные крыши Джемрока.
— Ну хоть вид приятный.
— Неплохой, — неохотно согласился Жан. — Долго нам тут сидеть, как думаете?
Ким открыл было рот, но воспоминания о жизни — не той, которую он жил, — обрушились на него.
— Это возможно, — сказал крупный, широкогрудый мужчина в грязной майке. На кухонный пол — кухни Кима — стекала вода. От сигареты, зажатой в толстых пальцах, струился дым. — Повернуть время вспять.
— Детектив, — терпеливо начал Ким, — прими душ, оботрись, сядь, сделай хоть что-то. Ты дрожишь.
Его рука была холодной и мокрой. Пока он принимал душ, Ким варил кофе. Десять вечера, на улице бушевала гроза. Ким уже привык к неизбежности этих вторжений, в них ярче всего проявлялась вся суть их партнёрства. Эта спонтанность нарушала рутину Кима, заставляла пересматривать свои границы, брала на слабо.
Они нечасто виделись после Мартинеза. Вернулись в свои участки, и жизнь продолжилась, как обычно, превратив неделю в Мартинезе в приятный сон. Звонков и совместных выездов было не достаточно, и Ким чувствовал: достаточно никогда не будет. Но он справится. Пусть всё идёт, как идёт, так долго, как получится. Ким не возражал.
Мужчина вышел из ванной с полотенцем на голове. Обычно душ освежал его, и он снова начинал отпускать шутки — в худшем случае слегка неприятные. Но сейчас его взгляд так и не прояснился. Он плюхнулся на стул, бросил полотенце на спинку и вцепился в кружку кофе обеими руками.
— Где ты был?
— Пороговый провал возле Язвы, — сказал он, глядя в окно. — Она приближается, Ким. Скоро она накроет всё, и мир исчезнет.
Киму никогда не нравились заупокойные разговорчики. Он не за тем впустил этого человека в дом. Хотя, если быть с собой полностью честным, то именно за этим.
— Если ты решил устроиться на ретранслятор в Серости, боюсь, эта работа тебе больше не подойдёт, — отшутился Ким, пытаясь отвлечь его от одержимости Серостью. Но человека уже несло:
— Нет, речь об энтрополизме, Ким. Точнее, контр-энтрополизме, — исправился он. — Или антиэнтрополизме? — Он помахал рукой у головы. Насколько Ким знал, этот жест означал какую-то догадку. Обычно он радовал, но сейчас скорее беспокоил. — Что обратно энтропии? Энтропия со знаком минус?
— Негэнтропия, — не раздумывая, ответил Ким.
— Диско. — Человек широко улыбнулся, и Ким испытал прилив нежности.
Он рассказывал о предположении дальнобойщицы, о месте, где прошлое, настоящее и будущее сливаются воедино, о том, что Серость не бесформенна, что на неё можно влиять. Сыпал энтропонетическими теориями, одна нелепей другой. Что Серость похожа на потерявшегося ребёнка, на мотокарету без водителя, на затонувший корабль, терпеливо ждущий возвращения капитана.
— Земля Ломоносова, — сказал он. — Я видел её во сне. Это недалеко. Сначала к церкви за Язвой, а потом прямо по берегу до самого конца. Ответ там.
Он посмотрел на надколотую кружку на сушилке. Ту самую, которую Ким купил для него, хоть и притворялся, что она была здесь всегда.
— О чём ты?
— Всего день ходьбы от порогового провала. Если считать по обычному времени, внутри Серости это будет неважно, — человек покачал головой. — Но сейчас туда можно дойти пешком.
Ким, охваченный отчаянием, схватил его за руку.
— Детектив!
Но взгляд человека остался таким же стеклянным. Он с головой погрузился в идею энтрополизма — или противодействия ему. Видел нити времени и знал, что только он может за них дёргать.
— Что ты собираешься делать?
Опомнившись, он взглянул на Кима тёмными, влажными глазами.
— Миру не обязательно должен настать конец. La Retour, Возвращение, ему не нужно случаться. И Ревашоль, и мир, их можно спасти. Серостью можно управлять, только нужно, чтобы кто-то стоял у руля.
Серость будто бы сжала Кима подобно огромной белой руке, готовая схватить его напарника — нет, друга, — и украсть.
— Даже если так, какое отношение это имеет к тебе?
— Разве ты не понимаешь, Ким? Я могу это сделать. Я могу всё остановить.
— Нет, — затряс головой Ким. — Нет-нет.
— Ким, я могу повернуть время вспять.
Теперь и Кима сковало ползучим холодом. Он проникал в лёгкие, дымом вылетал изо рта. Страх душил.
— Офицер, этот ваш ментальный проект вышел из-под контроля. Остановитесь сейчас же.
А потом человек мягко улыбнулся. И Ким понял, что теряет его. Он впился пальцами в его руку и тихо, взволнованно позвал:
— Гарри.
Конечно же человек слышал страх в его голосе. Даже опьянённым безумными бреднями он прекрасно знал, как мечутся мысли у Кима в голове среди бесчисленных тревог. Ким видел, как меняется выражение его лица, снова и снова.
— Ким...
От его имени, произнесённого с такой нежностью и тоской, в груди защемило. Ким бы отдал всё, всё, что угодно, лишь бы услышать его снова.
Но потом глаза человека потускнели; в них просочилась реальность.
— Не волнуйся, ты будешь не один.
— А ты?
Он убрал руку.
— И я тоже. Со мной будут сотни, нет, тысячи лет воспоминаний. Не знаю точно, как это работает, но со мной всё будет в порядке. Доверься мне.
— Гарри. Не надо.
Не оставляй меня.
— О, Ким... Как только всё закончится, ты даже не вспомнишь, что это тебя расстроило.
В жилах заледенела кровь. Мир раскололся надвое.
Он снова оказался на колесе обозрения. Солнце уже село за океан; нигде не было ни следа Серости или фазмида. Ким откинулся на сиденье, и расшатанная кабинка на пути вниз нетвёрдо покачнулась. Он прижал ладони к глазам и попытался восстановить дыхание.
Ты даже не вспомнишь.
«Тогда почему вспомнил? — со злостью подумал Ким. — Почему в моем разуме поселился призрак? Почему в моей квартире пусто, в постели — холодно, а лёгкие больше не сияют? Почему мне снятся сны, полные ослепительного света, великолепного, завораживающего, недосягаемого? Почему я вечно поворачиваюсь к пустому месту? Почему мои щёки болят от улыбки, которой нет? Я никогда не хотел быть твоим проклятием, Гарри, но ты — стал моим».
Жан всё ещё сидел рядом, уткнувшись лицом в ладони. Ким по-товарищески похлопал его по плечу и выглянул наружу, ища всполохи жёлто-зелёного, но увидел лишь тёмные воды ждущего моря.