Work Text:
Все мужчины в семье Паршиных слыли ловеласами и сердцеедами, за исключением Ванечки — самого младшего представителя этой простой как валенок фамилии. И вовсе не потому, что вели разнузданный образ жизни, а за то, что не были лишены романтизма и хорошей доли искрометного юмора в характере.
Самый старший из ныне живых представителей рода, дед Савелий, получил этот, прямо скажем, сомнительный «титул» за поступок очень романтический. Едва отслужив срочную службу и вернувшись домой, поступил в институт, где и познакомился с будущей супругой, Мариной. И уже через неделю он забрался на седьмой этаж девятиэтажки, с подвявшим веником полевых ромашек, чтобы сделать ей предложение руки и сердца. Девушка была старше него на три года, училась в том же институте и была лучшей на курсе. Но для влюбленного Савелия Паршина возраст не имел значения. Используя лишь пожарную лестницу и находящиеся рядом балконы, он белкой перемахивал с этажа на этаж, когда время приближалось к полуночи. Однако бессонница мучившая профессора, отца избранницы, привела его на кухню за стаканом теплого молока. Но узревший сие безобразие профессор, в виде крадущегося с букетом парня, покоряющего этажи в их нестандартной планировки доме, был возмущен, восхищен и крайне заинтересован узнать, к кому направляется этот рисковый камикадзе. А поняв, что целью является собственная дочь, разозлился, а после и восхитился настойчивостью и бесстрашием претендента на руку, ногу и… все прочее. Поначалу он отказал будущему зятю, так сказать, для проформы, а затем, выждав пару дней, махнул рукой и дал свое отцовское благословение.
«Романтик, блин!» — Ванечка мечтательно поднял глаза к небу.
Конечно, как иначе? Дед имел вид васнецовского богатыря* — здоровый, широкоплечий, с пудовыми кулачищами, с легкостью фокусника он завязывал в двойной узел кочергу в дачном доме любимой тещи, рискнувшей критиковать выбранную им профессию, при этом имел вид добродушного Вани из русских сказок и был отличным пожарным. В своей пожарной части дед Савочка, как его звали друзья, слыл непревзойденным скалолазом. Да для него любая лестница, что асфальтированная дорожка в городском парке.
Отец, Игнат Савельевич, комплекцией и лицом пошедший в собственного родителя настолько, что казался его клоном, и выбравший ту же самую, хоть и опасную, но все же не лишенную романтики профессию, о которой принято писать стихи и слагать песни. И тоже в свое время отличился. Правда он не стал выполнять опасные трюки, вроде лазания по балконам и прыжков с парашютом. Свой «титул» оправдал тем, что украл мать Ванечки из-под венца, подсунув вместо невесты ряженого друга. Естественно родители Ваниной матери были возмущены и раздосадованы: дочери пророчили выгодную во всех отношениях партию (предполагаемый жених владел сетью только появившихся в ту пору супермаркетов), да и потраченные на торжество средства следовало бы возместить. Но и они в конце-концов ради счастья любимого чада смирились, но зятя в своем доме так и не приняли. Деньги Игнат им вернул, сделав широкий жест, разменяв родительскую пятикомнатную квартиру в элитном доме, доставшуюся супругам Паршиным по наследству от отошедшего в мир иной деда, на трешку и двушку. И эту самую двушку он отдал в виде отступного несостоявшимся родственникам.
«Романтик и сердцеед, блин!» — думал юный Паршин, резким движением руки наводя живописный бардак на собственной голове.
А вот Ванечка, прямо скажем, подкачал. Ни ловеласом, ни сердцеедом он не был. Ни ростом, ни статью богатырской, ни особым шармом юный Паршин не обладал. Тоненький, как тростиночка, с узкими плечиками, торчащими по-птичьи ключицами и лохматой шевелюрой волос цвета соломы, короткие прядки которой лежали в живописном беспорядке. Но при этом выглядели дорогой модельной стрижкой. Да и как оказалось, особым даром, то бишь привлечь особь противоположного пола, Ванечка был обделен напрочь. Мать, глядя на него, вздыхала, едва ли не разочарованно, и беззлобно шутила: «Кукушонок наш, как из чужого гнезда подкинули». По первой Ванечка обижался, дул губы, а после привык не стал обращать внимания: «Ну и чужой, ну и кукушонок, но ведь любят…»
Никакими особыми дарованиями Ванечка Паршин не обладал, разве что природу любил да рисовал неплохо. В школе учился средне, стараясь не выделяться из общей массы, подчиняясь законам стадности, и словно плыл по течению, перетекая из класса в класс. В общественной жизни школы тоже особых заслуг не имел, считая это не главным в жизни. Единственное, из-за чего он можно сказать волновался, так это довольно слабый интерес к противоположному полу. Нет, девчонки ему нравились, на них было приятно смотреть. С ними он легко находил общий язык и вполне дружески общался. И даже пару раз решился на поцелуй… Да только не почувствовал он в тех поцелуях и сотой доли фееричных эмоций, о которых трендели мальчишки в раздевалке спортзала. А уж то, что описано в случайной попавшейся ему паре книг специфической направленности, и рядом не стояло. «Камасутра для начинающих» и «Как пробудить в себе мужчину» (дома такой литературы отродясь не держали). Эти книжицы, зачитанные едва не до дыр предыдущими исследователями половой жизни, попались Ванечке в руки, когда он рискнул посетить библиотеку. Он, не будучи ханжой, добросовестно прочел книжки от корки до корки, временами помогая себе рукой. Но все чаще представлялась вместо пышной женской груди размера эдак пятого, плоская мальчишеская грудь, и напряжённые донельзя упругий член её обладателя. Хотя по началу и женские прелести у неискушенного Ванечки шли на «ура». После он даже сделал выписки в аккуратный серенький блокнот. Успокоив таким образом свою совесть, но не либидо, которое все чаще давало о себе знать по ночам, и Ваня просыпался в липнувшем к животу мокром белье.
Да, не ловелас был Ванечка, не сердцеед…
Время шло. Паршин закончил школу и, нарушив семейную традицию, забил на профессию пожарного «большой гвоздь». Ну какой из него пожарный, в самом деле, если его ветром с лестницы сдувает? Так вот, нарушив традицию династической профессии несговорчивый «кукушонок» поступил и институт лесного хозяйства, рассудив, что тут намного спокойней, а оторванность от цивилизации в будущем станет отличным прикрытием слабого интереса к противоположному полу, да и вообще, любил он лес. Тут и дышалось легко и думалось четче.
Жизнь текла полноводной рекой, полной событий и впечатлений. Ночами он мечтал о стабильной жизни, зарплате, о независимом от родителей жилье и тогда, может быть, и стабильный, хотя бы раз в неделю секс… в этом месте он замирал, почти не дыша и пытался представить эту сторону стабильности, манящей почему-то радужным флагом. Потекли дни учебы, семинары, вечеринки. Вот тут-то, в институте Паршин и получил свой первый сексуальный опыт, причем с парнем. Продрав утром глаза и обнаружив в постели, незнакомого парня, крупнее себя раза в два, испугался. Мозг был пуст, во рту будто гадила стая котов. А когда понял, что произошедшее накануне вовсе не сон и самое дорогое странно тянуло, отзывалось болью, а под закрытыми веками плыли выгибающиеся от страсти тела, звучали сладостные стоны, Ванечка схватился за голову. Организму хотелось лечь и накрыться подушкой, послав Ванечку далеко и надолго. После, уже успокоившись, и приведя в порядок мысли, Ванечка мог сказать определенно честно: ему понравилось. Очень понравилось! Понравилось настолько, что хотелось повторить и не раз, чтобы удостовериться, что это не сон. Но если разовым сексом по-пьяни можно прикрыться как случайностью, то повторение означало обнаружить себя, раскрыться как гей, и сулило нехилыми неприятностями. И Паршин затаился.
Закончив институт устроился на работу в Лесхоз Энского лесничества на лесопилку. Контора Лесхоза представляла из себя пару домишек, собранных из обработанных бревен, и небольшой вагончик, где базировался старый как само время седой сторож Прокопыч. Как звали его полным, данным от рождения именем, не знал никто. Все звали его просто Прокопычем, так привычнее, короче и не напрягает. Сама территория была окружена низким высотой не более метра забором из металлопрофиля. От дома к дому территорию пересекали деревянные настилы. Они заменяли бетонные дорожки, чтобы предохранить от неминуемой грязи, когда размытая дождем почва превращается в подобие болота.
Все вышло, как и задумывалось. Вроде бы все было правильно и укладывалось в рамки логики, но Ваня загрустил. Лес он действительно любил, и тянулся к растениям, но хоронить себя, не поняв до конца своей сути, не хотелось. И тогда Паршин решился приударить за секретаршей шефа. Знал бы он к чему это приведет, наверное, подумал бы дважды…
****
Леночка Скобеева была девочкой крайне влюбчивой и непостоянной. Стоило рядом в радиусе ста метров появиться особи мужского пола, девушка тут же делала стойку, наносила боевой окрас апачей, вышедших на тропу войны, и начинала охоту.
Да, Леночка поставила себе целью удачное замужество, желательно с толстым кошельком, но если в процессе окажется, что ухажёр несостоятелен в постели, то и это не беда, а сплошные плюсы. А подняться по карьерной лестнице через постель, что может быть быстрее и проще. Фигуркой Скобеева обладала идеальной. Сама Афродита бы кусала себе локти и зеленела от зависти. Маленькая упругая грудь, идеально умещавшаяся в мужскую ладонь, бледно-розовые призывно торчащие соски (Леночка была противницей бюстье и бюстгальтеров), которые завораживали взгляды мужчин, то и дело появлявшихся в офисе, узкая как песочные часы талия, идеальные по форме ягодицы и аккуратно выбритый лобок, меж коралловых пухлых губ которого, угадывался кончик довольно крупного клитора (ее главной жемчужинки, как считала Лена). Все это «богатство» — и это единственное, чем обладала маленькая пиранья безраздельно — было упаковано в узкую на пару пальцев выше идеального округлого колена юбку-карандаш (белья девушка тоже не носила, мотивируя тем, что тело должно дышать). Ее светлые почти платиновые волосы были собраны в идеальный пучок на затылке, из которого не выбивался ни один волосок.
Следуя своему принципу, Лена всегда была в статусном поиске, однако, успевала выполнить работу секретаря-референта, в чем к ней придраться было невозможно, ибо работу свою девушка знала на отлично, и крутить роман с шефом. Шеф, как ни странно, был давно и прочно женат, но при каждом удобном случае был не прочь потешить свое эго и оттачивать навыки на стороне. Как говорится, чтобы не потерять квалификацию. Соблазнительная для чуткого мужского глаза Леночка подходила на роль любовницы идеально. Хотя расставаться с семьей ради этой девицы шеф был не намерен. А ушлая Леночка помимо него предпочитала кружить голову еще двоим-троим сотрудникам, оставляя для себя, как выражалась Скобеева, «запасной аэродром». Причем делала она это настолько виртуозно, что каждый из ее визави считал себя единственным и неповторимым. Казалось, она ни разу не задумалась о том, что будет, если этот ее «квартет» раскроется.
Вот к этой самой Леночке и умудрился подкатить со своим экспериментальным предложением Паршин. А поскольку сердцеед из него никакой, вышло то, что вышло… Прикупив по дороге на работу букетик маргариток, коробку шоколадных конфет, Ванечка простодушно постучал в дверь и откашлялся.
— Можно? — робко заглянул в приоткрывшийся проем.
Леночка поправила указательным наманикюренным пальцем сползшие на нос окуляры с самыми обычными стеклами (считая что это добавляет ей имиджа).
— Конечно, зачем спрашивать? — девушка торопливо застучала по клавиатуре, набирая текст.
Паршин пару секунд мялся у двери, а после выдохнул, будто готовился нырнуть как минимум в бочку с пиявками, и прошел к столу секретарши. Об отношениях Леночки с боссом не знал только ленивый. Был знаком с ситуацией и Ванечка. Он вряд ли решился бы на этот опрометчивый шаг, если бы шеф был на месте. Но того не было. Мало того, Ваня знал, что он уехал в район и вернуться сегодня не успеет точно.
Пройдя к столу секретаря, Ваня вынул из-за спины букетик и конфеты, и положил со вздохом перед ней.
— К чему это, Паршин? — удивленно спросила она, чуть приподнимая одну бровь. При этом девушка не смогла сдержать ехидного смешка, прекрасно понимая, к чему эти реверансы.
— Почему бы не сделать подарок милой девушке и не пообщаться? — смущенно зардевшись, вопросом на вопрос ответил тот и чуть заметно скривил губы. Если бы не дурацкое желание поставить точку в собственном самобичевании, он бы никогда не подошел к этой девице. Но слух, что Леночка легко раздвигает ножки перед каждым желающим, решили дело. А отсутствие шефа подтолкнуло к действию.
— Ты уверен, Ваня, что хочешь именно общения? — девушка, казалось, как умелый рыбак водила попавшегося на крючок парня, прежде чем подсечь.
— Мы могли бы поговорить об этом позже, — не сдавал позиций Паршин.
Вся ситуация в глазах парня уж больно походила на танцы с бубнами, и он готов был уже сбежать, плюнув на свою затею, но девушка на секунду замерев, словно просчитывая ситуацию и дивиденды выгод, выпадавших лично ей, вдруг согласилась:
— Только после пяти, встретимся здесь же.
Воодушевленный таким удачным исходом Ванечка поскакал в аптеку, где на радостях купил упаковку резинок, большую клизменную грушу с узким ректальным наконечником и тюбик с лубрикантом. Лишь расплатившись и выйдя с покупками на крыльцо, остановился и недоуменно заглянул в пакет. Наличие презервативов было вполне обоснованно, но вот лубрикант и груша? Ванечка крепко задумался, «а почему бы и нет?», хихикнул собственным мыслям и отправился готовиться к встрече. А спустя еще пару часов, пытался применить на практике пресловутое семейное обаяние. Нет, парень он был симпатичный, в меру обаятельный, но назвать его ловеласом или сердцеедом не рискнул бы и слепой.
Ваня ужом крутился вокруг Леночки, пытался завлечь искусительницу поцелуями, хотя и в этом опыта почти не было. И будто бы не замечал раздражение время от времени появляющееся в девичьих глазах. Нетерпеливо поморщившись, она словно сделав одолжение, поддернула кверху юбку и раздвинув ноги, навалилась грудью на стол начальника. Ни о какой раскладушке Леночке думать не хотелось, хотелось поскорее избавиться от этого занудного парня, но и просто отказаться она не смогла. Уж больно ей нравился сам процесс.
А поскольку белья девушка не носила, он как-то даже впал в ступор. Вид женских прелестей почему-то особого желания в Ване не вызвал. Припухшие половые губы на абсолютно голом как у младенца лобке, малиновый кончик довольно крупного клитора будили в Ване слабое желание приласкать. А аккуратные округлые ягодицы и щель меж ними, призывно темнеющая сжавшимся звездочкой сфинктером, заставляла хмелеть даже без вина. Вот тут его член заныл и подскочил, натягивая палаткой его семейные, в мелкий белый горох темно-синие трусы.
— Ну давай уже, не тяни… — подтолкнула к действию девица, вертя задницей и отклячивая её еще сильнее.
Ваня кивнул, а после, поняв, что она не видит, угукнул и попытался пристроить меж ее припухших от желания половых губ свой наполовину вставший орган. В этом компрометирующем положении, с приспущенными штанами и осоловелым от феромонов взглядом их и застал шеф, в компании с директором столярной мастерской.
Произнеся лишь одно слово — «сгною» — он тихо ретировался, утягивая готового сорваться в драку коллегу, но Ваня, словно его дернули за рукав, обернулся и наткнулся сверкающий бешенством взгляд шефа. Ночью Ваня почти не спал, все думая о том, что его ожидает. А наутро столкнулся в Лесхозе с хлюпающей носом Леночкой, утирающей слезы рукавом жакета и сжимающей в дрожащих пальцах бумажный лист.
«Заявление по собственному, — понял Паршин и прикрыл глаза. — Что же ждет тогда его?» Шеф имел полное право уволить его без выходного пособия за одни только неуставные отношения на работе. Но видимо судьба и здесь благоволила «Кукушонку», хотя Ванечка не ждал уже ничего хорошего.
В приемной у шефа его встретила дама лет пятидесяти. В добротном синем костюме и юбке (он почти был уверен) ниже колен. Ваня даже слегка вытянул шею и наклонился вперед, смешно кося глазами, чтобы удостовериться в этом. Выглядела она безлико и холодно, словно снулая рыба, такая же медлительная и безэмоциональная. Дама, скосив на парня глаз, поинтересовалась фамилией и подсунула ему бумагу и ручку:
— Пиши заявление переводом на новое место работы, — произнесла она, не отрывая взгляда от монитора компьютера и, будто дятел, быстро стуча по клавиатуре.
Ванечка обиделся. Им откровенно пренебрегали. «Мало того, что не дали оправдаться… хотя какие оправдания могут быть, — загрустил он еще больше, когда и так все предельно ясно и понятно. — Шеф видел его голый зад не один, а в компании коллеги, так что списать на глюки не получится, да он бы и не осмелился. А что значила его фраза «Сгною» и подумать страшно». Вот Паршин молча, чувствуя смесь вины, давящей на плечи бетонной плитой, и поистине вселенской обиды — его не поняли, им пренебрегли, даже не проверив в деле, и подмахнул перевод не читая. Получив все бумаги и расчет на руки, он вышел на крыльцо маленькой офисной избушки и, пробежав глазами полученный документ, нахмурился:
Его перевели в Лукиново, в тепличное хозяйство, приписанное к Консервному заводу, причем по договорному обмену. То есть сюда на его место приедет какой-то деревенский увалень, а он специалист с образованием отправится к «черту на кулички» вместо него бычкам хвосты крутить и грязь месить. Это было явное понижение. Теперь Ванечке стало понятным это барское «сгною». Он слышал об этой маленькой деревеньке, словно бельмо на карте области, щеголявшей своим архаичным антуражем. Теперь, он был уверен в этом, ему придется и зимой и летом копаться по локоть в земле и ходить в резиновых выше колен сапогах. Вот тут бы, следуя жанру, Ванечке надуться, затопать ногами, но он, вопреки ожиданиям, лишь вздохнул и пошел «радовать» родителей. Собирая вещи, он то и дело замирал, словно выпадая из реальности. Думал о том, что его ждет в этой богом забытой дыре. Теперь ему казалось, что ни о какой стабильности, о которой так мечталось ночами, не может быть и речи.
Рассчитывать на жилье? Хотя какое жилье в Лукиново… холупёнка два на два — гроб шире. Стабильный секс? Да Боже упаси! Искать приключений на задницу в деревне все равно, что встать на перекрестке голым и выкрикивать лозунги во славу Партии и Ленина. Родителям донесут уже через полчаса. На этой мысли, полной пессимизма и безысходности, Ванечка забрался в кровать, накрылся тонким пледом и отдался Морфею.
И снился ему сон. Странный, но такой яркий, что проснувшись, он никак не мог прийти в себя. Виделся лес. Густой, дремучий… такой как в сказках о Яге и Горыныче. И вышел он из лесу к сверкающему, прозрачному как бриллиант, озеру. Отлогие берега поросли осотом и камышом, спелые бурые кубышки колыхались на ветру. А сквозь шум ветра доносились мерные удары, похожие на звуки барабанов и музыка… тихая, но такая красивая, словно звон рождественских бубенцов. Полюбовавшись на озеро, он уже хотел идти назад, как услышал плеск. Резко обернувшись, заметил разбегавшиеся по воде круги. Вспомнились рассказы о нимфах леса и воды — дриадах и русалках. Но даже во сне ему показалось это чушью и выдумкой. Откуда бы им взяться в наше то время? Вот на этом бы моменте ему взять да и проснуться, но вновь раздался плеск, а потом и смех. И Ванечка пропал, залипнув мухой в паутине, провалившись в омут стальных как грозовое небо глаз. Темноволосое существо, идущее к берегу, звало и притягивало, манило сопротивлявшегося этой тяге Паршина. А после вдруг приблизилось, оплело руками плетями плечи Ванечки и подарило самый сладкий в жизни поцелуй. Сердце рвано заколотилось в груди. Потяжелело в паху. До одури хотелось прикоснуться к себе, сжать в горсти мошонку, приласкать член. Ванечка уже сунул дрожащую от нетерпения ладонь в трусы, собираясь приласкать своевольный орган. И вот на этом моменте, когда все у него, похоже, сладилось с этим существом, злосчастный монстр, именуемый будильником, подал голос хрипатым басом Ивана Охлобыстина:
«Вставай же отрок, жизнь проспишь!» — Ваня, чертыхнувшись, запустил в него подушкой. Полежал еще с минуту, не дожидаясь повторной побудки, сполз с матраса и поплелся в душ. Пора было собираться на вокзал.
****
Сборы как и дорога до вокзала были недолгими. Ванечка наспех закинул в рот пару бутербродов под печальный взгляд матери, то и дело утиравшей слезы краем фартука. Под этим взглядом он едва дважды не подавился. Кусок застревал в горле от жалости к себе, но постепенно стало накатывать раздражение. Он не сопливая девчонка в конце концов, чтобы уливать пол слезами. Здоровый парень, в смысле не болен ничем: руки ноги есть, голова на месте, значит сдюжит.
— Ну хватит, мам, не реви, — сказал отрывисто, почти грубо. — Не на фронт провожаешь. В любое время позвонить, написать, и даже приехать можно.
Ваня поднялся из-за стола. Попросил не забывать поливать цветы у него на окне.
— А он прав, Вера, — в кухню заглянул отец. Все такой же огромный и сильный, как медведь. Он собою, казалось, заполнял всю кухню. Поцеловал мать в висок и ретировался. Внизу, во дворе уже давно подавала сигнал о сборе дежурная машина.
На их тесной кухне с трудом можно было повернуться. В паре шагов от стола — мойка, в паре вправо — окно, выходящее во двор, в паре влево — холодильник «Саратов», высокий, но компактный. Большой тут и ставить некуда. Он сгрузил в мойку чашку из-под кофе, тарелку из-под яичницы. Включил воду.
Мать дернула за рукав.
— Не надо, я сама. Позже. Примета плохая— мыть и лить воду на дорогу. Собирайся… — ее припухшие веки покраснели от слез, губы дрожали.
Ваня не выдержал. Обнял мать, поцеловал как и отец в висок, только в другой, выдохнул.
— Как доеду, позвоню.
Вокзал, со всей его суетной толкотней и гулом голосов пассажиров, был похож на огромный термитник. От беспорядочно сновавших туда-сюда отъезжающих, встречающих, и снующих со стороны в сторону работников транспортной сети у Ванечки закружилась голова. А отсутствие свободных мест в зале ожидания заставило побыстрее пробраться к кассам, сквозь двигающийся поток людей, купить наконец билет и выйти на улицу. Хотелось уже уехать, от суеты, от неприбранных общественных мест, от тошнотворных запахов уличных забегаловок, от неприятных сверлящих мозг мыслей. А там, вдали его ждет новая жизнь. Пусть не такая, как представлялось, но все же работа.
«Нечего ныть. Руки, ноги есть… — он принялся привычно уговаривать себя. — Говори чаще и поверишь», — хмыкнул.
Ехать решил естественно поездом. Болтаться в душном автобусе и любоваться сквозь клубы пыли и скрипящего на зубах песка красотами мелькавшими за окном, не было никакого настроения. И вообще, Ване казалось, он задыхается. Прислонившись спиной к нагретой солнцем гранитной стене здания ЖД-вокзала, он выдохнул. Хотелось оказаться в лесу, среди могучих дубов, или гладких душистых смолистых сосен, вздохнуть полной грудью. Через каких-то минут десять гундосая дама невнятно объявила о прибытии пригородной электрички до «Укхинова» и Ваня, подхватившись, побежал на перрон.
Место досталось не самое лучшее — у самого тамбура. Он поморщился, но сел, разместив в ногах рюкзак и сумку с одеждой и ноутом, и уставился в окно. Мерный перестук колес и излишнее тепло подействовали как снотворное или нечто гипнотическое. И Паршин-младший провалился в сон.
Вновь снился лес и озеро, так близко прижимающееся к опушке, что ветви могучих вязов и ясеней протягивали к живительной влаге руки-ветви. На одной из них сидел парень, что снился накануне. Теперь пышный дубовый венок украшал иссиня-черные волосы, которые он заплетал в замысловатую косу. Обнаженный по пояс торс, четко очерченные мышцы на руках и животе, плавно перекатывались при каждом движении. Он молчал и улыбался. Теперь Ванечка его вовсе не боялся, а тянулся к нему. И вот уже кажется хватался рукой за толстую ветвь, но парень ускользал, весело посмеиваясь.
— Не сдавайся, Ванечка! Я жду тебя! — проговорил он вдруг гундосым бестелесным голосом селекторной связи и добавил: — Станция Лукиново.
Ваня вздрогнул и проснулся. Станция представляла приземистое строение с двускатной шиферной крышей, перрон, окруженный лесом и полотно железной дороги, убегающей вглубь зеленой чащи. Он подхватил свои вещи и спустился на перрон. За поворотом дороги ждала новая жизнь, новые люди, новый мир.
Вдохнув как-то сразу пришедшийся по душе деревенский воздух, который даже здесь, на загаженном мазутом перроне казался чище, прозрачнее, и как-то необычно слаще, скорее всего от цветущих справа акаций, он подхватил вещи и зашагал по дороге. Она вела в одном направлении, наверняка в поселок. Минут через двадцать, в течение которых он наслаждался видом леса (или это все же был парк?) — достаточно ухоженным, со скамейками и хорошо укатанными тропинками, их было видно даже с дороги — показалось первое строение больше напоминающее по конструкции ангар или большой склад, под покатой крышей из профильного настила. На бетонной стене у двери под широким крыльцом висела табличка, где серебром по синему полю было выведено «Лукиновский Консервный Завод»
— «Похоже сюда», — он сверился с направлением и протиснулся в приоткрытую створку двери.
В сумеречном фойе было прохдадно, если не сказать холодно. После июньской жары, растекающейся в воздухе дрожащим маревом, это ощущалось особенно остро. Ванечка поежился, ощутил как поднялись от пробежавшей по коже волны озноба, поднялись волоски на руках. Слева на стене располагался рекламный стенд. Паршин окинул взглядом красочные постеры, пробежал взглядом по ряду кресел, обшитых бордовым тисненым под плетение дерматином, какие он видел когда-то в кинотеатре на Свердловской. Справа кашлянули, привлекая внимание. Ванечка вздрогнул, рывком повернулся вправо, и уставился на молодого мужчину, в камуфляже, широкоплечего, с коротко стриженными черными смоляными волосами и тёмно-серыми как грозу глазами. Он видел его в своем сне. И не мог не узнать того, с кем пережил приятные мгновения. Горло перехватило. Ваня подумал, что спроси тот у него что-то, он вряд ли сможет ответить.
— «Бред, таких глаз не бывает», — подумал Ваня и сглотнул, залипнув на густых черных ресницах (даже у него они светлее, прозрачнее) и тонких четко очерченных губах. Тяжелый, чуть темнее, чем остальная кожа, подбородок с дневной щетиной венчала едва заметная ямочка.
Он глядел в эти холодные, безэмоциональные, как у биоробота глаза, лицо, словно маска, и на него отчего-то накатила такая тоска, что захотелось завыть, по-волчьи задрав голову к светящей с небес Луне.
— Ты к кому, парень? — услышал Паршин, басовитое и понял, что пропал окончательно.
****
Алексей Воронцов родился в семье потомственных военных. Дед — Владимир Арсеньевич, только закончивший училище молодой лейтенант, в составе танковой бригады, прошел войну от Смоленска до Берлина, обладатель Орденов Красного Знамени трех степеней и полный кавалер Ордена Ленина, получил ранение уже в последние дни войны. Так что победу он встречал в госпитале, где-то под Рихау, но уже в звании майора. Вернуться удалось тоже не сразу, а лишь спустя три месяца. Несколько месяцев после этого его таскали по инстанциям, то в КГБ, то в НКВД, одной проверкой за другой трепали нервы и здоровье, без того подорванное войной и ранением. Лишь год спустя он смог вернуться в стены родного Кантемировского училища, теперь на должность начальника кафедры экономики. Здесь же в училище он познакомился с будущей женой. Девушка настолько запала в душу героя-фронтовика, то он на третий день знакомства сделал ей предложение руки и сердца. Дарья сопротивляться не стала, хотя была младше мужа почти на восемь лет. Свадьбу отпраздновали спустя два месяца — очередь в ЗАГС никто не отменял. А через положенных матушкой-природой девять месяцев у четы Воронцовых родился сын Борис.
Борис Владимирович тоже пошел по стопам отца, закончив родное Кантемировское и отслужив по распределению пять лет в Забайкалье, в одной из танковых частей. Он вернулся в родной город и уже с семьей: женой Ларисой и сыном Алексеем. Сам Борис пошел служить туда же, где и отец — в родное училище, но на кафедру интендантской службы. Сына родители не баловали, скорее растили в Спартанских условиях (нет, не на хлебе и воде, но в строгости). И с определенной долей терпимости к представителям разных конфессий и ориентаций. «Помни, сын, — бывало говаривал отец, — неизвестно как жизнь повернется, защищать тебе придется не только свою шкуру, но и чужую. В стране нашей народностей много, а людей и того больше. Научись терпимо относиться ко всем». Лешка эту заповедь усвоил четко. Старался не нарушать, даже если порой хотелось прибить собеседника.
Алексей рос парнем на удивление спокойным, уравновешенным, звезд с неба не хватал, но и середняком не был. Поставив себе целью идти по стопам отца, он учился хорошо, посещал секцию легкой атлетики и самбо. К окончанию школы вытянулся, возмужал, раздался в плечах и стал крупнее сверстников едва ли не в половину.
«Не быть ему танкистом» — глядя на него сокрушался отец. И Лешка согласно кивал. Но особо не расстраивался. Ведь и в летных, и ракетно-зенитных, да и в инженерных войсках служить можно. После школы поступил в Высшее Военное Училище войск специального назначения. С этого момента его жизнь ему больше не принадлежала. Да и о чем, о какой жизни можно вести речь, когда действует один основной закон — Устав части и приказ командира. Жизнь монаха не вел, не брезговал представителями обоих полов, но все же старался не гадить там, где спал. При малейшей возможности удовлетворял свои потребности в сексе за территорией части. Да, гомофобными настроениями Алексей обременен не был. Ему нравились парни своим спокойствием и четкостью мышления. А способность быстро принимать решения (что немаловажно, правильные) ценил выше красивых женских ног и пышной груди. И если бы не однобокая людская мораль, то он наверное предпочел именно парней. Остряк Витька, спавший в казарме на соседней койке и знавший о Лехе и его би-полярности ориентированной больше на сильную сторону человечества, говорил, что Леха своего не упустит: там, где «натурал» голоден и хмур, «бишечка» всегда сыт и доволен. Алексей лишь посмеивался над такой характеристикой, но и не отрицал.
Годы учебы пролетели как одно мгновение. Лекции, семинары, рефераты и сессии. День за днем, из года в год. Алексею учеба давалась легко. Достаточно было прослушать лекцию и накропать краткие тезисы, как в голове выстраивался четкий план ответа. Не забывал он и про редкие вечеринки, где для всех был другом, своим парнем. Но после все как-то отошло на второй план, время учебы подошло к концу. И Алексею бы задуматься о жизни семье, службе. Но как и у большинства военных жизнь сама все расставила по местам. Распределение. Контракт. Горячие точки — Чечня и Югославия. Алексей забыл о радостях жизни в карусели переездов и перелетов. Приказ, передислокация, бой. Кровь и слезы, боль и грязь, взрывы и бессонные ночи, или же те, что наполнены кошмаром насилия и крови. Настало время, когда в дыму пожарищ и взрывов забываешь кто ты есть, и только одна цель — зачистить квадрат и выжить во что бы то ни стало. И порой ему казалось, что руки до самых локтей обагрены кровью — это вызывало тошноту и внутреннее окостенение. Что касается личного, верной подругой стала правая рука, хотя нередко выпадала возможность снять напряжение обоюдным сексом. Особенно после боя. Поначалу это его очень смущало, после он не обращал на внутреннее смятение внимание, да и не было его порой. Простая договоренность взаимная дрочка, секс без эмоций и претензий. К уединившейся парочке не лез никто. Это было не принято, если только сами они не приглашали третьего. Но и этим не особо заморачивались. Еще семь лет пролетело в кратких передышках между боями, а после тяжелое ранение, госпиталь — его буквально собирали по частям… Контракт с Алексеем продлевать не стали. Вердикт врачей был неутешительным: непригодность по состоянию здоровья, уволить в запас.
Пока мотался по горячим точкам, умер отец, затем через год следом и мать. Вернулся Алексей в родительскую квартиру, да и то ненадолго. Ведомственное жилье пришлось освободить. Так боец спецназовец оказался на обочине жизни без семьи, жилья и определенной цели в жизни. Снятая на окраине города квартирка выглядела берлогой. Но Воронцов этого не замечал. Потекла череда недель в апатии и самокопании. Осознание своей ненужности приводило в бешенство, которое Воронцов глушил алкоголем. Так прошло несколько месяцев, пока не произошло событие заставившее его взять себя в руки.
Очередная попойка закончилась изнуряющим похмельем. Поначалу денег, что платили на службе за задания хватало и Он не задумывался о работе, проживая день за днем в пьяном угаре. Потом их стало не хватать. И вот в одно примечательное утро он проснулся и понял, что нет наличных даже на опохмел. Алексей собрал стеклянную тару и отправился к пункту приема, что находился недалеко за углом. Как раз с торца соседнего дома. Какое-то время он стоял апатично прислонившись к стене. Мимо фоном в голове проезжали машины, шли пешеходы. Он прикрыл глаза и прислушался как тогда, в Чечне, когда приходилось полагаться лишь на слух, чтобы из какофонии звуков леса вычленить, хаотичные шаги отряда противника, или неприятную уху, рваную речь. Это было странным, но в лесу он чувствовал себя свободнее, словно попал домой. Порой, коснувшись дерева спиной или привалившись плечом, ему казалось, что он слышит как струится под корой древесный сок, как копошится в расселинке коры личинка жука-короеда. И вот теперь он точно так же прислушался к себе. Ступни на горячем асфальте ощущали вибрацию шагов окружающих его пешеходов (каждый шел по своим делам), струящуюся под землей воду.
Прошло еще с минуту, как звук визжащих тормозов, а затем вновь набираемой автомобилем скорости впился в мозг ржавой иглой. Алексей вскинул голову, рефлексы как разъяренные псы готовящиеся к прыжку, подобрались, поднимая дыбом волоски на теле. Глаза мгновенно выхватили мальчишку, тонкого, словно соломинка на ветру, большие наушники закрывали уши. Он, ссутулившись, засунув руки в карманы, ступил на пешеходный переход. Воронцов ситуацию оценил мгновенно: машина, набирающая скорость, мальчишка танцующей походкой двигающийся по переходу. Словно кадры, в мозгу смоделировалось — ревущее на скорости авто, удар, мальчишка, изломанной куклой лежащий на обочине дороги, расколотые наушники, подобно надорванной вене тянутся куда-то к груди.
Организм, привыкший к мгновенной мобилизации, сработал четко. Пакет со стеклотарой выпал из рук. Тело метнулось к парню. Обхватив руками субтильное нечто он рванул из-под визжащих по асфальту колес. Слепящая боль разорвала плечо, колено хрустнуло, а спустя пару секунд он ощутил как содрогнулась земля, от удара железного монстра об ограждение. Звуки корежащегося металла, битого стекла смешались в уплывающем сознании Алексея.
Очнулся он уже в больнице. Среди белых, окружающих со всех сторон стен. Воронцов прислушался к себе. Ныло плечо, голова при малейшем движении отзывалась болью и тошнотой в пустом желудке. Не иначе сотрясение, что в последствии подтвердил и врач. Ногой пошевелить не удалось. Чуть повернул голову, осмотрелся. Сбоку, на колченогом табурете сидел тот самый пацан, нахохлившийся, как воробей на ветке, и дремал. Ссутулившаяся фигурка время от времени вздрагивала, будто выражая смесь испуга и недовольства. Длинная черная челка закрывала глаза и часть лица, не позволяя рассмотреть мальца.
Словно ощутив на себе взгляд, он нервно дернулся, подобрался и поднял голову, уставившись на Алексея. Голубые глаза, в обрамлении темных ресниц, бледное лицо сердечком, подернутое лихорадочным румянцем. Тонкие бледные губы, которые он постоянно облизывал. «Ну, определенно дитя», — Вынес вердикт Воронцов и моргнул. Постарался прикинуть сколько ему лет. Пришел к выводу, что не так и много.
Вспомнились слова сослуживца, Пашки Мартынова, который глядя на Воронцова в такие моменты выдавал что-нибудь эдакое, типа: «Би и геи — как евреи: в каждом выискивают своего». Мальчишка был не от мира сего. Воронцов смотрел на это голубоглазое чудо и все больше приходил к выводу, что он не «свой», даже гомосапиенсам.
— Ой, вы очнулись? … Я… — выдернули Алексея из мысленного созерцания. Голос пацана от волнения скрипел. Он откашлялся в кулачок. — Я хотел поблагодарить вас. Вы мне жизнь спасли.
Алексей улыбнулся.
— Ты в следующий раз на дорогу смотри хотя бы… И постарайся не закрывать уши, — от постреливающей в поврежденное колено боли, речь его была натужной, и немного резкой. Дыхание перехватывало.
Мальчишка поджал губы, словно сопротивляясь тому, что кто-то ему указывает, а потом сглотнул, дернув остреньким кадыком и согласно кивнул, признавая мнение старшего.
Пацан назвался Санькой. Оказалось ему двадцать. В тот день, он шел на занятия в институт. И если бы не Алексей, он мог бы стать последним в его жизни. Парень приходил еще дважды, затем встречал из больницы. Они даже попробовали жить вместе, но сломленный войной неуравновешенный характер Воронцова испортил все. Спустя еще неделю, когда они пытались дать друг другу и отношениям шанс, Санька собрал свой небогатый скарб, аккуратно положил ключи от квартиры на тумбочку и тихо закрыл за собой дверь. Растерянный Леха постоял еще с полчаса в раздумьях посреди квартиры и решил, что в жизни надо что-то менять. Он развернул карту. Закрыл глаза, ткнул пальцем в европейскую часть России и увеличив прочитал: «Энская область. Лукиново».
Вот так скоропостижно приняв решение, Воронцов как-то вроде подобрался, расправил плечи, позволил свободно вдохнуть полной грудью и отправился на откуп хозяйке жилья. Договориться на еще одну неделю проживания, поскольку месяц закончился и пора было внести предоплату за следующий, оказалось довольно непросто. Дама, возраст которой можно было определить как «Бальзаковский», недовольно хмурилась и поджимала губы. Ее доводы в том, что она из-за этого его пердимонокля теряет полноценную месячную оплату (а ведь свободно могла бы пустить нового жильца — за дверью уже очередь стоит), не много не мало едва не разрывали ушные перепонки. Воронцов беспрестанно морщился, но доказать свою правоту крикливой даме так и не смог. Она умолкла, удовлетворившись, лишь тогда, когда он согласился внести оплату за полный месяц. На том и расстались. Из-за этой уступки его банковский счет похудел еще на десять тысяч, но выбора не было: либо согласиться, либо отправиться ночевать на вокзал.
Сборы были недолгими. Собрав скудные пожитки в большую спортивную сумку, он через знакомых стал наводить справки по поводу жилья и работы в Лукиново. Физического труда, пройдя суровую школу жизни, Алексей не боялся. А после того, как выяснил о наличии в поселке консервного завода и санатория- профилактория, успокоился — это обнадеживало и давало хоть какое-то успокоения и шанс на стабильность.
****
Лукиново своей архаичностью не произвело на Воронцова особого впечатления. Он бросил взгляд по сторонам, хмыкнул: «И не такое в Чечне видел. Там глинобитные мазанки словно гнезда ласточек лепились к скалам», — и пошел дальше по улице поселка. Мальчишки мал-мала-маньше выкатывались из-под ног, словно клубки чертополоха или перекати-поле в ветренный день. Шум, гам, визг ребятни несколько утомили и без того измученное дорогой сознание. Хотелось привалиться к ближайшему забору и поспать. А еще хотелось есть и пить. Но надо было все же решить проблему с жильем и работой. Знакомства заведенные еще в годы учебы оказались как нельзя кстати. Веня — программист- гений, с которым он как-то еще в годы учебы столкнулся по долгу службы, помочь не отказался. Даже назвал людей в Лукиново, которые не откажутся помочь.
Он огляделся, отыскивая что-то вроде магазина. Такой обнаружился недалеко от огромного ангара с трех сторон окруженного неокрашенным металлопрофилем. В помещение было душно и пахло копченостями.
— Не пойму, Егоровна, почему такой дух стоит? — мужичонка в военной гимнастерке времен Второй Мировой, стоявший к Алексею спиной, зарылся в авоську, в попытках выудить со дна сетки старый потрепанный портмоне.
— Так свету ж нет, Мироныч. Холодильники потекли, мороженое придется сдать — одни убытки сегодня вместо прибытку.
Воронцов встал следом за сухонькой старушкой вползшей в магазин, шаркая тапками и тюкнувшей старика по грязной голой пятке резиновым наконечником клюки.
— Ты бы меньше строил глазки, Мироныч, не задерживал народ и не создавал очередь, — старуха поджала губы в ответ на грозный взгляд старика.
— Не учи меня, баба стервозная. Без тебя советчиков хватает. — Старик бросил на прилавок две помятых сотни и сдернул положенные Егоровной чай, четверть батона вареной колбасы и пару буханок хлеба.
Воронцов терпеливо ждал, пока старуха странно принюхивалась, будто учуяла кучу, наваленную на чистые простыни, а после купил на последние деньги, кусок колбасы, долго выбирал между пивом и минералкой и маленькую булку поджаристого хлеба. Присел на скамейке в близлежащем парке и принялся есть.
Через какое-то время его начала одолевать усталость, накатила сонливость и Алексей стал клевать носом, приваливаясь к стволу дерева за спиной. Как вдруг был разбужен криком:
— Леха, Воронцов, ты ли это?
Выдернутый из грез Алексей вскочил, встав в стойку, готовый к бою. Рефлексы, натренированного бойца сработали четко и слаженно. Мутный взгляд наконец прояснился, и он уставился на крупного богатырского сложения смутно знакомого мужчину.
— Ты что, Ворон, не узнаешь меня что ли? — кричал тот, улыбаясь.
— Велес? — узнавание накатило волной, — Командир! Так говорили погиб ты.
— Да я вас всех переживу, — смеясь, ни то всерьез, ни то шутя, ответил он, обнимая Воронцова за плечи. — А ты как тут?
— Долгая история, — произнес, отстраняясь.
— А я не спешу, — Владомир потянул его за собой. — Пойдем-ка ко мне расскажешь.
— Да мне надо еще встретиться с директором Консервного завода. Веня, знакомец мой, обещал свести с нужными людьми, по поводу жилья и работы, — Воронцов потер правое бедро. Оно время от времени болело после ранения, да и на погоду отзывалось очень явно.
— Считай, что уже встретился, — Велесов улыбался. Давай ко мне в кабинет пройдем и ты мне все расскажешь.
— Так ты и есть директор этого завода? Я рад, командир, очень, — дверь кабинета за ними закрылась, отсекая от посторонних глаз и ушей.
И Воронцов поведал о том, что случилось после боя, как искали командира. О том, как был ранен сам и очнулся уже в госпитале весь словно мумия обернутый бинтами. О том, как тяжело проходила реабилитация, как хоронил родителей и остался без жилья. И о своем решении начать жизнь заново.
— А почему именно к нам, в Лукиново? — Мир был немало удивлен.
— Не знаю, будто притянуло. А когда прочел на карте название населенного пункта, понял, что именно сюда мне надо. А сказать почему, не смогу.
Мир принюхался. Не было явного запаха крови Древних, но что-то сладковатое, словно отдушка тянуло от Ворона. «Латентное наследие?» — это было непонятно.
Затем долго рассказывал о крови Древних, о непроснувшемся наследии, об истинных парах.
— Да все ты поймешь, когда пару свою встретишь.
Леха кивал, соглашаясь, внимательно слушал, внимал и твердил мысленно:
— «Чушь, бред… какое латентное наследие? Быть такого не может». — вертелось в голове. Но спорить не стал. — Поживем- увидим.
В поселке ему выделили домик на отшибе. Ничего примечательного. Обычная избенка на два окна. С печью и подполом. Правда в подпол спускаться он не стал, повода не нашлось. А избушки на него одного хватало с лихвой. Да и работой обеспечили. В службе безопасности единственного в Лукиново завода.
И вот сейчас он смотрел в светло-серые, отливающие голубизной глаза парня, стоящего перед ним и словно китайская кукла вертящего и кивающего головой. От парня (на вид, но совсем дитя) тянуло непонятной смесью ароматов цветов и свежескошенной травы так сильно, что хотелось прижаться и потереться щекой.
— Ты к кому, парень? — понимая, что не может даже на короткое покинуть пост, запер эмоции глубоко внутри. Так, чтобы не добраться самому, не сорваться.
Такого он припомнить за собой не мог. С ним такого не бывало. Не бывало и всё. Либо он берёт мужика в оборот, либо нет. Главное договориться. Как в магазине: вещь по нраву и по карману — идёшь на кассу. Не можешь позволить, не продаётся, не твой фасон — разворачиваешься и уходишь. Никаких подсознательных аффектов и всякого фрейдистского дерьма с ним не случалось. Все эти раздвоения на логику и эмоции, на правое и левое полушарие — это мифы для не рожавших барышень. У него же было все просто до этих пор. И Воронцов был уверен, так будет и впредь. Но почему-то внутренний голос насмешливо твердил: «Не в этом случае, не с этим мальчиком. Да и он слишком юн. В это мгновение Воронцом почувствовал себя еще большим извращенцем.
— Мне к директору, — парень, словно испуганный олененок, переступил с ноги на ногу, исподволь посматривая на охранника. Лицо застыло, словно маска безразличия. И казалось, он даже не дышал.
Воронцов опустил глаза, чтобы не пялиться на пацана, словно умалишенный. Старался взять себя в руки. Длительные тренировки и занятия по психоанализу, умение сохранять спокойствие в любой ситуации и трезво оценивать шансы своих действий, заложенные еще в училище, неплохо помогли справиться с тремором. Да, эмоции он смог запереть внутри и снаружи выглядел спокойнее сытого удава. А вот внутри клокотал непонятный жар, который зарождался где-то в груди и стекал к паху.
Он выписал парню пропуск, тщательно изучив его паспорт (фамилию, возраст и был немало удивлен, что разница между ними всего в пять лет), за глубоким дыханием скрывая дрожь в пальцах.
— Пройди на второй этаж, сразу по лестнице, в конце коридора налево первая дверь. — с трудом выдавил из себя. Воздух, казалось, раскаленной до бела струей проник в легкие, обжег внутренности.
Ванечка кивнул, не решаясь благодарить вслух. К горлу подкатил ком и казалось, попытайся он сказать хоть слово, «пустил бы петуха». Схватил паспорт с зажатым в нем листочком и быстро двинулся по коридору, спиной ощущая на себе внимательный взгляд темно-серых глаз.
Алексей наконец смог вздохнуть свободно, полной грудью, тиски, сковывающие грудную клетку, наконец отпустили. Муть перед глазами, заволакивающая реальность молочной дымкой отступила, выплясывая перед взором радужными высверками. «И что это было? То самое… ээ… «латентное наследие» и в чем оно выражается? Чего теперь ждать?» Воронцов достал из кармана платок и вытер со лба испарину.
****
Поселили Ванечку к местной торговке, точнее владелице маленького поселкового магазинчика, Пелагее Егоровне. Дом у неё оказался небольшим, как и все остальные строения в Лукиново. Беленый каменный дом на два окна с крытой соломой крышей. Ване это показалось довольно странным, но вопросов он не задавал. Да и какое ему дело до чужой крыши? Пусть хоть пальмовыми листьями крыт будет, лишь бы на голову не текло и не сыпалось. Ему выделили одну из небольших комнатушек на первом этаже, остальные занимала хозяйка.
— Так, малец, обед готовить для себя будешь сам. Я на работе весь день, поэтому не обессудь… плита и стиралка на кухне, ванная рядом. Ну, вроде все… — она покрутилась вокруг стола, будто пытаясь вспомнить, не забыла ли чего. — Ну, а я на работу. Встретимся вечером, после девяти. Не скучай!
Она «кошкой» выскользнула из дома, прикрыв за собой двери. Ваня остался один, предоставлен сам себе. Занявшись разбором сумок, он развесил на плечиках пару рубашек, брюки и пару свитеров. Многого он из дому не брал. Ни к чему… можно забрать позже. И занялся обдумыванием произошедшего.
Встретить человека из собственного сна, которого, кстати, не встречал ни разу в жизни, было странным и это еще мягко сказано. Это был знак. Только вот знак чего? О чем ему хотело сказать подсознание, организуя вот такую подставу. Естественно мужчина ему понравился даже во сне, и у Вани возникло желание познакомиться поближе. Но не для секса, боже упаси! Он только выбрался из одной передряги не для того, чтобы с головой броситься в новые приключения. Хватит. Ибо неизвестно с чем ему придется столкнуться здесь, а результаты своей прежней эскапады ему еще предстояло разгребать. Начинать придется уже завтра.
****
Ночью Паршин долго ворочался в кровати изображая из себя принцессу на горошине, приминая боками комковатый матрас. Поэтому утром поднялся ни свет ни заря, жалобно постанывая. Дома он бы повалялся ещё. Столь ранний подъем никогда не был характерен для него. Но сейчас, едва осознав, что в окно комнатки заглядывают первые любопытные солнечные зайчики, он не мог избавиться от мысли, что он снова увидит Алексея на проходной завода. Этот парень стал наваждением для него. Было немного странным так залипнуть на человеке одного с ним пола. Нет бы девчонки из цеховых или по крайней мере из соседней теплицы, так ведь нет. Он как заговоренный ждал утра, а затем и вечера, чтобы взглянуть в эти темные серые глаза.
Ванечка улиткой сполз с кровати, каждой клеткой тела ощущая неимоверную боль, будто его всю ночь пинали ногами. «Что же это такое?» Заглянул под матрас. Точно песередке лежал адаптор от его телефона, который он не мог найти уже три дня. «Вот же зараза! Как он вообще там оказался?» — Ваня вздохнул и воткнул его в сеть, поставив на зарядку функционирующий на последнем издыхании телефон. Мысли снова переключились на Воронцова. Прошел на кухню и поставил кипятить воду для кофе.
Тот, как и всю прошедшую неделю, будет с безэмоциональным лицом провожать его по кридору взглядом до выхода к оранжереям и теплицам на территории заводского двора. И лишь только во взгляде плещется боль, неимоверные страдания.
На старенькой двухконфорочной плите закипел, засвистел на все лады голубенький пузатый чайник. Ванечка налил в большую чашку кипятка, вспенивая и кружа растворяющиеся на глазах гранулы кофе, ощутил замерзшими пальцами тепло идущее от кружки горячего напитка и обхватил ее ладонями. Согревая, вращая в руках, вспоминая прошедшую неделю.
Теплицу ему подсуропили словно проклятому, с самыми чахлыми растениями. Но и те через пару дней словно ожили, вошли в силу. Хоть и площадь занимаемая хозяйством совсем немалая, около пятидесяти метров. Работа особо не напрягала. Своевременная прополка, полив, проветривание и укрывание от сильного солнечного излучения в особо жаркие солнечные дни. Ване работа понравилась. Есть возможность и руками поработать и за жизнь перетереть. Главное никто не достает, кроме Пашки Кравчего — напарника. Тот вечно лезет со своими советами. Парнишка докучливый, как репей. А вот девчата работают в основном на овощах в седьмой и пятой теплицах. На ягоднике в третьей и четвертой сидели две старухи фронтовички. Туда молодежи путь заказан. Ваня улыбнулся, отхлебнув горячего напитка. Вспомнился Славка, младший брат Пашки. Пострел, забравшись в теплицу, наелся ягод и заснул между делянок. Эх и высек его тогда Федот, прошелся карающим возмездием прямо по голому заду пучком крапивы. После, правда, отпаивал чаем с пирожными и лечил разными мазями. Но Славка «урок» запомнил — клялся «на грядках боле не засыпать».
Пустая кофейная чашка отправилась в раковину, а Ванечка, захватив перчатки и удобные спортивные тапочки на упругой подошве, отправился на работу.
— Ваня, — Егоровна высунулась из окна. — Ты в обед в магазин ко мне зайди, сумки с продуктами притащить поможешь.
— Зайду, — крикнул в ответ и вышел за плетень, — только перехвачу прежде что-нибудь, — работать весь день голодным не хотелось.
На проходной завода было как обычно шумно. Ванечка отошел в сторону, с пути цеховых рабочих, которые спешили на свои места. Мерный гул голосов вибрировал в крови, заставляя поеживаться, от того скребущего изнутри ощущения, которое появлялось лишь при ревущей музыке или на низком полете сверхзвукового самолета. Но ни того ни другого сейчас не было, и Ваня поморщившись закрыл глаза, отдаваясь столь необычным ощущениям.
— Ты что, уснул? — Пашка подтолкнул парня локтем, проходя мимо. Ваня испуганно вздрогнул, отметив, что проходная почти опустела, и бросил взгляд на охранника Лешу.
Тот молча пристально смотрел на него и казалось, даже не моргал. А после также молча достал откуда то снизу коробку и вытащил из нее эскимо в красочной шелестящей обертке. Ваня почувствовал себя странно. Воронцов постоянно молчал, но эти его своеобразные ухаживания нельзя было не заметить. То конфету в карман положит (когда Паршин наткнулся в своем кармане на растаявшее и растекшееся по нутру кармана нечто, очень испугался, но это оказался знак внимания) то принесет пирожные из магазина Пелагеи Егоровны, то бутылку лимонада всучит вместе с пропуском. Теперь, вот, мороженое. Но при этом на вопросы Ванечки отвечал односложно — «да» и «нет» — все с тем же каменным выражением на лице. Киборг, что ли? Ванечка вдруг вспомнил голливудского Терминатора. Хмыкнул: «Одно лицо, к бабке не ходи». Паршин, недолго думая, развернул обертку и широким взмахом языка прошелся по шоколадному боку снизу доверху, не отрываясь глядя в глаза Воронцову. Взгляд мужчины затуманился, словно хмельной, дернулся на мощной шее кадык, но выражение лица не изменилось.
Ванечка вздохнул, ни то обреченно, ни то разочарованно.
— Ну ты идешь? Чё с тобой сегодня? — Пашка возмущенно дернул его за рукав. — Спишь на ходу.
Паршин не знал, как ответить на этот вопрос, поэтому тут же зацепился за подсказку, брошенную самим Кравчим.
— Да, не спалось почти, — он нарочито широко зевнул и оглянулся. Воронцов провожал его все тем же нечитаемым взглядом. Он еще раз демонстративно лизнул мороженое. Подтаявшее лакомство словно приклеившись к языку, соскочило с палочки и шлепнулось Ванечке аккурат на грудь и широким мазком проехалось по рубашке. И он охнул, рефлекторно сжимая колени, пытаясь поймать лакомство. Получилось только хуже. На брюках осталось сладкое липкое пятно. Вздохнул, чертыхнулся: «Да, не ловелас он, не сердцеед». Суетливо достал платок и попытался очистить рубашку и брюки. Но лишь размазал шоколад и подтаявшее молоко. Затем попытался вспомнить есть ли у него еще что-то из чистого. И мысленно отмахнулся. В обед поменяет, все равно к Егоровне идти за продуктами.
Время неумолимо приближалось к обеду, работа двигалась своим чередом. Ванечка время от времени замирал с инвентарем в руках, уплывая в фантазии. Здесь, в Лукиново, ему нравилось. Работа как-то стала восприниматься как нечто обыденное, а не как ссылка декабриста в Сибирь. Пусть деревенька, но живется спокойно. За околицей лес, подобравшийся к Лукинову вплотную. Паршин любил лес. Он ощущал себя в нем, словно путник после долгой дороги наконец добравшийся до дома. Можно в выходные организовать себе прогулку или даже пикник с бутербродами или сосисками печеными над костром. Короче, живи и радуйся. И вроде все бы ничего, если бы не влажные ночные сны с участием этого «киборга». Вот где он был живым, горячим, невообразимо нежным. Иван мечтательно закрыл глаза. Перед внутренним взором замелькали картинки переплетающихся в страстных объятиях тел. А собственное тело предательски налилось истомой. Паршин закусил губу, чтобы не застонать в голос.
— Ничего себе! — оклик Кравчего вывел из мечтательного состояния.
Ванечка оглянулся раскрыв рот. Конечно за неделю зелень в теплицах вошла в силу, поднялась, но то, что творилось у его ног… слегка напугало что ли…
Прямо на глазах стебли укропа и петрушки тянулись вверх, набивали корзинки и распускались мелким цветом. По стойкам теплицы тянулись вверх стебли вьюнка, радуя глаз розовыми и фиолетовыми воронковидными цветками. Ванечка провел над зеленью дрожащей ладонью, прямо из земли выстрелили змеевидные побеги и потянули вслед за ладонью, свои стебли-щупальца, оплетали ноги, на руках вытягивались ногти и те выше кисти темнели, будто покрывались корой.
— Да ты древень! — на лице Кравчего отразилось восхищение. Таких у нас еще не было… — в голосе звучала благоговейность.
— Ты что обзываешься? И что значит таких? — возмутился Паршин. Он никогда не замечал за собой чего-то необычного. Ну, да, мать говорила, что у него рука легкая — и палка расцветет, если он в землю ее воткнет. Но чтобы вот так!
— Я не обзываюсь… — прошептал Пашка. — Есть дриады — лесные нимфы, девушки, а есть древень — дриады мужского пола. Сила у них великая… И в тебе есть кровь Древних…
****
— Мда-а, это что-то новенькое в наших краях… — Ладомир Велесов, альфа стаи Волколаков, стоял посреди теплицы, обнимая свою пару. Вадик топтался рядом восхищенно оглядываясь по сторонам и нетерпеливо притопывая. Парень работал в школе, учителем, а во время летних каникул помогал Велесу в качестве секретаря, подменяя Лидию Сергеевну, отправившуюся в отпуск к детям в Дальневосточный округ. — И что же получается? Среди нас теперь есть носители крови Древних Дриад?
— А разве это плохо, — Вадик преданно заглядывал в глаза Велесова. — Ведь мы же не выгоним его? Он должен знать, кто он. Мальчишка может испугаться своих способностей. — шептал он, чтобы не пугать сидящего неподалеку Паршина.
Теплица возле которой они крутились последние полчаса, оказалась увита буйной растительностью не только изнутри, но и снаружи, и производила впечатление увитой зеленью беседки.
— Ну что ж, Иван, иди обедай, а после у нас состоится серьезный разговор.
Ладомир развернулся и потянул за собой Вадима. Этот хрупкий парень сразу ему понравился. Спокойный, доброжелательный, преподает в школе. И все же напряжение не отпускало.
«О чем будет разговор? Его уволят? Отправят куда-то, где будут изучать его способности, разглядывать под микроскопом? Как же, пообедай! Нет, бежать… бежать и подальше» — после этих слов у Ванечки кусок в горло не лез, а аппетит пропал напрочь. И тут он вспомнил о просьбе Егоровны зайти в магазин за продуктами.
Он выскочил за проходную, зарулил в магазин, где Егоровна сокрушаясь его неосторожности, затем всучила ему две тяжелые сумки с продуктами, напутствуя:
«Ну ты уж разложи все по полкам в холодильник. Не маленький сам понимаешь, есть то, что портится. А деньги с зарплаты отдашь… — Ваня покосился на нее. Мало ли что она могла сюда напихать, а ему платить за всякую ерунду. — Не бойся, ничего лишнего. Лишь самое необходимое, — улыбнулась она, будто прочитав его мысли.
До домa Егоровны он доскакал в считанные минуты. Затем разложил все по полкам шкафов и холодильника и метнулся в комнату, собрать вещи. Вещей у него было немного. Но за неделю он умудрился изгваздать почти все чистое. Он суетливо затолкал в рюкзак пару мятых футболок, грязную выпачканную в шоколаде рубашку, и джинсы с липкими темными пятнами на обеих коленках. Еще одни штаны нашлись между кроватью и стеной: мятые, грязные, испачканные в первый же рабочий день — их точно надеть было невозможно (примут за бомжа). Туда же отправились и воняющие мышами пара грязных носков. Теперь нужно было что-то найти, что надеть на себя. Ванечка переворошил вещи в спортивной сумке. Вместо черных на дне сумки лежали кислотно-зеленые, которые ему пришлось приобретать, когда в институте играл в студенческом спектакле роль лешего. И сейчас он растерянно разглядывал брюки в своих руках, силясь понять, как они тут оказались. «Не иначе мать сунула», — вздохнул, натягивая их на себя. Брюки ощутимо обтянули зад, при малейшем движении угрожая разойтись по швам. Несколько минут покрутившись у двери, не зная чем ее запереть, наконец махнул рукой и перебежками от двора к двору, прячась то за кустарниками, то за плетнем, двинулся по направлению к станции. Какое-то время ему откровенно везло — он не встретил никого из знакомых. Добрался до консервного завода. А вот там ни плетня, ни мало- мальски густого кустарника не было в помине. Паршин готов был выть, от такой подставы. Однако, делать нечего, он опустился на колени и пополз, припадая к земле и подтягивая за собой сумки.
****
Утром Воронцов поднялся с постели с предчувствием чего-то необычного. Сердце испуганным зайцем колотилось в груди, и это отнюдь не из-за сна. А сны из разряда юношеских, мокрых, снились с завидным постоянством с тех самых пор, как в Лукиново объявился Ванечка Паршин. И вроде бы обычный мальчишка, глазу вроде не за что зацепиться. А вот поди ж ты, Алексей, словно завороженный, ждал каждой встречи с утра и каждую ночь. И Ванечка ни разу не обманул ожиданий, приходил на работу вовремя, радуя своим присутствием, да и во снах отмечался с завидной стабильностью. Воронцов поморщился. Кто бы знал, каких сил ему стоило каждый раз сохранять лицо, не сорваться, не напугать парня своим напором.
Идея, подбрасывать ему вкусняшек и таким образом оказать внимание, пришла спонтанно. Да и ухаживать Воронцов не умел. Все его сексуальные контакты были из числа договорных, ни эмоций, ни сантиментов — чистая физика.
Что его подтолкнуло с утра купить мороженое, он не знал, скорее наитие, но чувствовал себя виноватым после попытки Паршина подразнить его. Подтаявшее в ожидании лакомство оставило довольно неприятный глазу след. И вот теперь он имел счастье наблюдать, как тот сорвался с места, пронесся мимо него по проходной и скрылся в магазине у Егоровны. А спустя еще десять минут, вернувшийся с обеда Воронцов наблюдал, как парень короткими перебежками двигался по направлению к станции. В растущей на обочине траве раз за разом мелькал его обтянутый кислотного цвета зеленой джинсой зад. И то что это именно Ванечка, Алексей был уверен на все сто. У него будто бы обострялось чутье, стоило парню оказаться рядом. Он поднялся, покинул пост. Тело напряглось, словно приготовилось к броску. Все чувства обострились, активируя все те навыки, что Воронцов получил еще на службе в спецназе. Недаром говорят, бывших военных не бывает. Поступь стала бесшумной, словно шаги большого кота.
Паршин передвинул сумку, сделал еще рывок и зашипел, ударившись коленом о спрятавшийся в траве камень. От боли потемнело в глазах, а к горлу подкатила дурнота. Он закрыл глаза и оперся лбом о согнутую в локте руку. Нужно было восстановить дыхание и двигаться дальше, пока его не засекли. Но лихорадочно бьющееся сердце не давало упорядочить мысли. А задуматься, куда он поедет и чем будет заниматься дальше, определенно стоило.
Он вновь обернулся, дернул на себя сумку и выдохнул. Все еще сохранившаяся после пролившегося два дня назад дождя сырость и полуденная жара не приносили облегчения. Дыхание было тяжелым, с каким-то надрывным свистом. А грудь сковывала боль, будто обруч сжимал ребра, мешая дышать полной грудью. Паршин пытался определить причину этого дискомфорта и не находил ни единой. Он был здоров!
Парень вновь двинулся вперед, злополучный камень остался позади. Колено ныло, но уже чуть меньше. Ванечка раздвинул разросшуюся зелень донника и наткнулся взглядом на военные берцы сорок пятого (не меньше) размера.
— Куда торопимся? — раздалось сверху.
Голос… этот голос он узнал бы из тысячи голосов, не спутал бы никогда и ни с кем. Ванечка зажмурился.
— На станцию? — пискнул он, ни то отвечая, ни то спрашивая. Сердце испуганно билось через раз. «Попался… теперь точно сдадут на опыты», — мелькнуло в голове, но был вздернут за подмышки и прижат к мощному мужскому торсу. — Отпусти, — прошептал он, обнимая Воронцова за шею и теснее прижимаясь к груди.
— Иди, — так же шепотом ответил Воронцов, сжимая в объятиях хрупкое тело, едва не до хруста в ребрах.
В груди Ванечки будто бы лопнула и развернулась пружина, погребая под собой все желания и эмоции, кроме жажды коснуться этих пухлых губ перед глазами.
— Не могу, — он со стоном припал к губам Воронцова, словно к источнику.
В этот момент из земли выстрелили мощные побеги, переплетаясь, между собой и пряча под своим зеленым сводом обоих.
Пришел в себя Ванечка и смог наконец разглядеть, где он, только часа через три. Голова кружилась, цепочка светодиодных светильников на потолке, казалось двигается по спирали, отбрасывая на светлые бежевые стены теплые блики.
— Прекрасен, как же ты прекрасен, — прошептал Алексей, проводя кончиками пальцев по груди Ванечки вниз, к паху. Его движения были полны томной грации, какого-то животного магнетизма. Паршин с замиранием сердца ждал, боясь шевельнуться или застонать: вдруг это всего лишь временное помешательство, и его не к месту пробудившаяся совесть заставит устыдиться всего, что между ними происходило.
— Иди ко мне, — Воронцов легко, будто пёрышко, потянул его на себя, Ванечка оседлал его бёдра и не смог сдержать долгого тихого стона, когда оба члена прижались друг к другу. Алексей судорожно дышал, прижимая всё крепче, стискивая жёсткими ладонями ягодицы парня, и двигался всё быстрее. Тот царапал его плечи, кусал то ухо, то шею, всхлипывал и стонал, чувствуя себя песчинкой в беспощадной полосе прибоя, и всё старался попасть в его ритм. Напряжение нарастало, в животе сладко сжималось и пульсировало, от удовольствия хотелось выть. Ванечка дёрнулся, сжал зубы на его плече и затих. Его пара ещё несколько раз двинулся, глухо застонал, стиснул пальцы до боли, и между животами стало тепло и липко. Сквозь затуманенный оргазмом взор Ванечка смог наконец окинуть взглядом комнату. Стены оплетали колючие стебли, радуя взор крупными розовыми бутонами.
— Значит это и есть…ээ… латентное наследие? — прошептал Воронцов, целуя Ванечку в в сок.
— Мне нравится, — улыбнулся тот, утыкаясь губами во влажное от испарины плечо. — Может повторим?