Work Text:
— Что? — Прохор растерянно посмотрел на трубку в своей руке и разжал пальцы. Дешевенький смарт выскользнул и брызнул осколками по асфальту.
«Сука-жизнь в очередной раз подложила свинью».
Перед глазами мельтешили цветастые мушки, и Прохор зажмурился в надежде, что они исчезнут, а картинка перестанет рябить и вновь обретет былую четкость. Тело двигалось по инерции, будто незримый кукловод дергал за нити-лески. Легкие горели от нехватки кислорода, словно воздух превратился в тягучую смолу, вязнущую в глотке. Сердце стучало в унисон с птичьей трелью, так же лихорадочно и рвано. Щелчок, и его словно одеялом накрыло спасительной тишиной. Попытавшись сделать вдох понял, что не может протолкнуть в легкие ставший вязким комом в глотке воздух.
А ведь ничего не предвещало. Проша неделю назад дембельнулся, накануне добрался до дому с места службы и теперь шел по дорожкам парка, загребая старенькими, уже давно промокшими насквозь кроссовками влажную от росы по утрам жухлую траву и вполголоса привычно трендел по телефону, наслаждаясь приятным бархатным тенорком своей будущей (как он наивно думал) пары на том конце жужжащим в трубку. О чем? Да не о чем и обо всем понемногу. Ему было абсолютно без разницы, о чем говорить. О погоде, об учебе, о глупых студентах, наводнивших универ в новом потоке абитуриентов; о росте цен на продукты и бензин, и прочее, и прочее, и прочее… лишь бы слышать голос любимого человека.
Как же он по нему скучал весь этот год, пока на пузе мял грязь в учебке, а затем и в части, отдавая обязательный годичный рекрутский долг родине. Обходиться одними короткими звонками раз в неделю по пятнадцать минут да редкими раз в месяц письмами было сродни наркотической ломке. И ведь не мог сказать «люблю», не мог признаться — меж ними дружба, чтоб ее за ногу! А хотелось прижаться щекой к плечу, как он делал в своих фантазиях, кусать, а после зализывать так манящий изгиб шеи, куда он мечтал поставить метку. До дрожи в коленях, до одури вдыхать его, Сашин запах, чтобы повело, выломало кости, обожгло легкие… Но Прохор справился и с этим. Боги и Великий Велес, как же он гордился собой!
Не то чтобы выдержать этот год было невозможно. Вовсе нет. Дневные нескончаемые тренировки с короткими перерывами на обед и самоподготовку, где можно было перевести дух и расслабиться, муштра, марш-броски да и казарменная служба порой выматывали так, что он едва доползал до кровати. Но все же мысли о паре, сны с его непосредственным участием настигали врасплох и он просыпался посреди ночи в мокром от пота белье и с болезненным стояком. А после дрочил в тишине, прикусив собственный кулак, чтобы от сокрушительного оргазма не завыть в голос. Труднее всего было в дни полнолуния, когда приходилось бороться с оборотом. Помогали подавители, присланные родителем. Ходил в эти дни бледный, с синюшными кругами вокруг глаз, словно инфернал, и не позволяя себе перекинуться. С парой оборот переносился намного легче — это Велесов знал наверняка, ведь пример отца и его пары был перед глазами. Но пока оставался лишь мечтой.
Прохор любил отца, ценил его заботу и преданность семье. В детстве он мечтал быть похожим на него, вырасти сильным альфой и иметь любящего и преданного партнера или партнершу. Выросший практически без матери, без ее любви и материнской заботы, принял Вадика сразу. И не прогадал. Ларин оказался прекрасным педагогом, и любящим отцом и другом, поскольку разница в возрасте между ними была несущественной.
Знакомство со своей будущей парой младший Велесов вспоминал с нежностью.
Он встретил его в одном из ночных клубов, где по устоявшейся традиции тусовались студенты «Университета Экономики и Управления». В тот вечер в конце августа, они как и всегда собрались отметить начало нового учебного семестра и очередной год учебы. Наутро их ждал первый учебный день, знакомство с новыми педагогами, и дисциплинами.
С Александром Вешниным Прохор сошёлся в одночасье, словно были знакомы лет двадцать. Тот сидел в пол оборота, подпирая локтем стойку бара, потягивал виски из низкого пузатого стакана. Плечи его плавно двигались в унисон музыке, гремевшей на танцполе, темно-каштановая челка то и дело падала на глаза, и он закидывал ее назад резким движением головы. Настолько естественным, что казалось делал это неосознанно, как дышал. Темные, почти черные глаза парня блестели как лакрица под широкими дугами бровей. Квадратный подбородок слегка утяжелял нижнюю челюсть, делая образ более мужественным. Мощную подчиняющую ауру альфы младший Велесов различил сразу, хотя ощущалась она как-то смазано, словно не проявившееся еще латентное наследие. Значит, в итоге его ждало равноправное партнерство. Но это Прохора не напрягало. В тот вечер легкое общение, не слабый алкоголь для обоих плавно перетекли в обоюдный петтинг и закончился сводящим с ума фроттажем в чилауте ночного клуба.
Как Прохор оказался в своей комнате в общежитии, он не помнил. Проснувшись на неразобранной кровати, абсолютно голый и в обнимку с подушкой, он поначалу боялся открыть глаза и не найти рядом того, о ком грезил последние часы. Кожа горела от пережитых ласк, а фантомные прикосновения тонких длинных пальцев к чувствительной коже в этот момент казались настолько реальными, словно хозяин рук находился рядом. От этих срывающих крышу воспоминаний Прошка тупо пялился в потолок и скулил. Хотелось «прям щас» видеть Сашу в своей постели и не только… хотелось больше… многого больше. Однако, жизнь горазда на сюрпризы и откровенные подлянки. Его ждало разочарование и осознание очередной задницы, в которую мог угодить студент — Саша оказался молодым преподавателем одной из дисциплин, стоящих в расписании у курса будущих экономистов обязательным факультативом, предваряющим дипломную практику. Но даже не это ударило словно пыльным мешком по голове. Все оказалось довольно прозаичнее. Саша его попросту не узнал. Или сделал вид, что не помнит всего, что было накануне.
Для Велесова начался период ставший адом на земле. Он мучился от практически не спадающего возбуждения, и эта боль стала почти привычной. Не спал ночами, с трудом переживая часы до новой встречи. Дни превратились в недели, а недели в месяцы, пока, столкнувшись с Александром в коридоре, не обнаружил в кармане записку: «В Голубой лагуне в эту субботу в девять, приходи, буду ждать…»
Сердце забилось пойманной в силки птицей, он с трудом пережил дни до субботы, явившись в клуб чуть ли не на час раньше намеченного. Музыка в полутемном зале гремела так, что с трудом можно было различить, что говорит визави, сидящий напротив. Она въедалась под кожу, сливаясь в единообразный гул, отдававшийся внутри странной вибрацией и подкожным зудом. По обе стороны от широкого танцпола, приподнятого над залом низким подиумом стояли столики на две, четыре и восемь персон. Напротив входной двери бар, притягивающий Велесова мистическим блеском стаканов висящих на держателе над стойкой.
Прохор, лавируя меж покачивающимися в такт музыке парами, устремился к бару. Его чувства были обострены, стараясь вычленить средь смеси ароматов парфюма и мужского пота тот единственный, принадлежащий паре. Руки дрожали и пробивал нервный озноб, из-за чего Прохор ощущал себя больным. Чтобы успокоиться и хоть как-то собрать в кучу мысли, цветными сгустками мельтешащие в голове, заказал Балтику, девятку — довольно крепкое пойло, что позволит расслабиться, но при этом не свалит с ног. Он успел сделать пару глотков, когда на плечо легла горячая ладонь, а в голову ударил аромат сандала, ассоциирующийся у него лишь с Александром.
— Не догоняйся, притормози, — скорее почувствовал, чем услышал из-за плеча. — Разговор есть…
Прохор лишь кивнул, силясь проглотить вставшее в горле пиво. Молча бросил на стойку пару сотен, соскочил с табурета и пошел вслед за Александром в сторону вип-зоны, разделенной на секции кожаными угловыми диванами, вокруг низких столиков. Александр расположился ближе к углу, потянув его за собой , похлопал по сидению рядом с другой стороны угла. Мягкая кожа пахнущая смесью табака и виски приняла в свои объятия. Велесов судорожно вздохнул, усаживаясь и по-прежнему не выпуская руки Саши. Официант принесла по мутновато-розовому коктейлю в высоком стакане. Прохор тут же обнял свой ладонями, чтобы хоть чем-то занять дрожащие от волнения руки. Саша бросил на него сочувственный взгляд и вздохнул. Разговор предстоял тяжелый:
— Что за гляделки ты мне устраиваешь на лекциях, Прош? Ты пойми, я все помню. Но существует этика: студент— учитель. Я не могу позволить себе отношений сверх простого дружеского общения. И это не пустой трёп. Меня попросту выпнут из универа за такие неуставные отношения. — Вешнин потянул через трубочку свой коктейль.
— Мне сложно сдерживаться, — Прохор не стал объяснять причин. — Но общаться-то мы можем? — спросил как-то обреченно, играя роль послушного домашнего мальчика, который в тайне от родителей практикует садо-мазо, а под идеально сидящими шмотками прячутся красные полосы после сеанса флагелляции.
И вообще, сейчас ему было все равно как, лишь бы наладить контакт, пусть лишь общение, дружба, хоть это и будет тяжело. Потом, он не отпустит его, Александр его пара и никуда от него не денется. «Ну и как приручать тебя, когда ты такой несговорчивый, непреклонный, гордый в своей никому ненужной гордости обалдуй? Кому она на*уй нужна, такая гордость, когда рушится жизнь?»
— Я не против общения, совершенно. Даже рад буду. В этом городе я недавно, ни друзей, ни родни у меня здесь нет, — говорить приходилось громко, почти кричать. Ревущая в колонках музыка, отдавалась затяжной вибрацией, как прыжок с парашютом с борта самолета, пухлые губы Александра растянулись в улыбке, от которой у Прохора задрожали колени.
Какое-то время они наблюдали за танцполом, молча потягивая напитки, затем обменялись телефонами и даже потанцевали, дурачась от души. Велесов кружился вокруг него прижимаясь то спереди, то сзади, от чего по телу распространялась дрожь, будто замыкало оголенные провода. Вместе под дружный хохот они вывалились из клуба и долго рядились у раскрытых дверей такси, кто и кого нынче провожает. Оказалось Александр живет в соседней общаге, для семейных пар. Поэтому до кампуса они ехали вместе, смеясь и подначивая друг друга. Прохор проводил его до порога общежития, глядя как он, покачиваясь, поднимается по местами обвалившимся ступеням и исчезает за дверью. Тяжелый вздох вырвался из груди Велесова. Пока он и дружбе рад, но это ненадолго. Лишь пару лет подождать и в армии отслужить.
Видимость дружеских отношений и непритязательное доверительное общение, притупило боль, сгладило острые углы и позволило спокойно закончить универ и более менее терпимо отслужить в армии. Но не это беспокоило Прохора. То что он поедет работать в собственную область да еще и в свой район, он знал еще до момента поступления, поскольку вся учеба была оплачена по договору с Лукиновским Консервным Заводом. Его беспокоила перспектива оставить свою пару здесь. Не пометив. Да и рассказать о предстоящем совместном житье-бытье не было возможности.
И вот теперь, спустя три года, ад вернулся.
«Сука, словно ждал!»
К горлу подкатил ком, перехватывая дыхание. Прохор неосознанно сделал шаг назад, упираясь ногами в изогнутую парковую скамью, словно нарочно подставленную сзади именно вот для таких случаев.
В голове все еще звонким эхом отдавались слова Александра: «Через две недели свадьба. Шафером будешь?». Прохор помутневшим взором смотрел на рассыпавшийся осколками телефон, как на ядовитую змею, и пытался сделать вдох. Легкие горели, а по венам полыхало кипятком, будто вместо крови текла лава. Он еле сдерживался от принудительного оборота. Внутренний волк метался под кожей, требуя пометить пару. Но в данной ситуации все теряло смысл. В осколках снова забренчало, он подхватил убитый телефон, отвечая индикатором отпечатка пальца на обратной стороне.
— «Ты куда пропал?» — послышались из динамика ломкие прерывистые слова. Голос Саши был озабоченно взволнован и звучал с легкой хрипотцой, от которой у Прохора подкосились ноги. Хотя и ожидаемой относительно предстоящего мероприятия радости в его голосе не наблюдалось. Скорее обреченность и смирение, чем эмоции счастливого жениха. Парень опустился на скамью и сжал переносицу пальцами. Внезапная боль накатывала волнами, отдаваясь в затылке.
— Извини, случайно нажал сброс, — Велесов сглотнул и, отведя аппарат в сторону, откашлялся в кулак. Еще не хватало, чтобы Саша заметил его состояние.
— «Так ты согласен быть шафером?» — даже не видя собеседника, Прохор ощущал его грустную улыбку, соблазнительно растянувшую пухлые губы.
«Нет! Нет, блять, ни за что!» — орало, срываясь на хрип, сознание. С трудом удалось взять себя в руки. — Да, конечно, — голос был каким-то чужим, словно принадлежал не ему, а совершенно незнакомому человеку.
Александр, будто что-то почувствовал. В трубке воцарилась тишина, нарушаемая лишь легкими тихими не то щелчками, не то треском. Велесов уже было хотел отвести разбитый аппарат от уха, когда услышал озабоченное:
— Что-то случилось? У тебя все в порядке?
«Ты случился…» — хотелось проорать в трубку, но ответ вышел другим: — Нет… Нет, все хорошо… созвонимся, пока.
Аккуратно подцепив открыл крышку, извлек симку и, выбросив убиенный гаджет в урну, пошел по тропинке, уже не замечая ни луж, ни грязи, ни сырой хлюпающей осенней влагой обуви.
****
Две недели пролетели в пьяном угаре, когда в минуты просветления он заставлял себя набрать номер Саши, чтобы как мазохист, услышав родной голос, вновь залиться алкоголем. Утро накануне торжества началось для Велесова с жуткой головной боли и бессмысленных попыток убедить себя, что главное для него счастье дорогого человека, что он должен дать ему шанс иметь нормальную семью. Поэтому он бесцельно бродил по дому, огрызаясь то на отца, то на Вадика. Привычный кофе с утра показался остывшей мутью, а омлет с беконом, который приготовил ему Вадик, после получасового над ним издевательства нашел упокоение в мусорном ведре. А после того, как четвертая разбившаяся кружка оказалась там же, отец не выдержал:
— Прохор, черт тебя дери, что в конце-концов происходит? Ты вторую неделю будто из камеры пыток, — Ладомир сложил на груди руки, загораживая выход из кухни.
Вадик — пара отца, притулился на диванчике в углу возле холодильника и как всегда в разговоре Прохора с отцом постарался слиться с окружающими предметами. Его поразительная способность казаться незаметным, так сказать мимикрировать, всегда веселила Прохора, но не сегодня. Сегодня казалось солнце перестало согревать землю и Велесов-младший ощущал озноб. То ли ноябрь наконец решил подвести итог солнечным теплым дням, так нехарактерным для конца осени, пролившись ночным дождем, то ли нервное напряжение дало о себе знать, Прохор зябко поежился и выдохнул, собираясь с мыслями:
— Три года назад я встретил пару…
— Так это ж замечательно! — не дал договорить Ладомир, кинувшись обнимать сына. — И где ты ее до сих пор прятал?
Велесов старший оживился.
—…и успел потерять, — буркнул Прохор, стыдливо отводя взгляд.
— Вот с этого места подробней… — Мир снова сложил руки на груди, переплетая в замок и возвращаясь к дверному косяку, который подпирал минуту назад. Сверкнувший радостно глазами Вадик вновь слился со стеной, точнее со стенкой холодильника, став таким же мраморно бледным.
Прохор поморщился, как от кислого, и вздохнул. Не то чтобы он не собирался делиться с отцом. Он привык с детства решать свои проблемы сам, а любое вмешательство в свои дела расценивал как вторжение в его жизненное пространство.
— Ты хочешь говорить об этом? — ощетинился он.
— Почему нет? — брови Ладомира сошлись на переносице, из груди вырвался предостерегающий рокот, а аура подчинения стала настолько явной, что Прохор ощутил, как на спине поднимаются дыбом волоски. — Я твой отец, и в конце-концов альфа. Мы семья. Почему я не могу хотя бы выслушать тебя? Рассказывай.
И Прохор рассказал. О том, как познакомился, как согласился на дружбу, как ушел служить в армию оставив пару в неведение. Последней новостью о свадьбе забил на собственную судьбу и умолк.
— И что здесь неразрешимого? — Ладомир удивленно приподнял одну бровь.
— Свадьба завтра… — воздух вдруг снова став вязким и тяжелым снова встал комом в горле. Зрение помутнело, а щеку прочертила влажная дорожка. Прохор запоздало понял, что плачет. Смахнув зло слезу кулаком, отвернулся к окну, глядя на редкие пляшущие на ветру снежинки. Холод снаружи и внутри ощущался еще сильнее. Поежился.
— Еще ничего не потеряно… Думай, и ты найдешь выход.
****
Тяжелые ледяные капли дождя, накрывающие все вокруг непроглядной пеленой, оседали на лобовом стекле мощного Лексуса, приносили с собой холод и лишь усиливали одиночество, поселившееся в душе Прохора две недели назад. Бессонная ночь и попытка найти выход из незаметно подкравшегося пи*деца вылилась в четкое решение дать паре шанс иметь нормальную семью, а решение не терять всё это время связь с Вешниным откровенно отдавало мазохизмом. Но это было лучшее из того, что могло бы быть. Жить вдали от собственной пары он не смог бы физически, а в нынешнем ключе жизнь грозила превратиться в пытку. Истерический смех раскатился по салону, а в носу вдруг подозрительно защипало.
Лексус переваливался с боку на бок, выныривая из колеи и тут же проваливаясь в другую, покрывая метр за метром разухабистую тропу, которую кто-то опрометчиво назвал дорогой. Позади на сидении лежал костюм, упакованный в специальный пакет, как выразился Вадик «во избежание» (его он наденет уже там, в городе) и любовно упакованный подарок молодым. Из колонок звучало тихое пение Татьяны Снежиной:
«Снова от меня ветер злых перемен тебя уносит,
Не оставив мне даже тени взамен,
И он не спросит,
Может быть хочу улететь я с тобой,
Желтой осенней листвой,
Птицей за синей мечтой». — хрипло тянул он вслед за голосом в колонках. В груди, словно развороченной взрывом расползалась боль, мешая дышать. Перед глазами стояло лицо Александра, каким он его видел в последний раз четыре дня назад: бледное, безрадостное, которое с каждой секундой растворялось в серой взвеси застилавшей глаза. Какое-то время он ехал скорее интуитивно, угадывая колею, не беспокоясь о внедорожнике. Верил: машина зверь, вывезет куда надо. Да и куда она из колеи денется?
Позови меня с собой,
Я приду сквозь злые ночи,
Я отправлюсь за тобой,
Что бы путь мне ни пророчил,
Я приду туда, где ты
Нарисуешь в небе солнце,
Где разбитые мечты
Обретают снова силу высоты.
Сколько я искала тебя сквозь года,
В толпе прохожих,
Думала, ты будешь со мной навсегда,
Но ты уходишь,
Ты теперь в толпе не узнаешь меня,
Только, как прежде любя, я отпускаю тебя.
Позови меня с собой,
Я приду сквозь злые ночи,
Я отправлюсь за тобой,
Что бы путь мне ни пророчил,
Я приду туда, где ты
Нарисуешь в небе солнце,
Где разбитые мечты
Обретают снова силу высоты.
На очередной рытвине машину подбросило, как старый скрипучий рыдван, внутри что-то взвизгнуло, рыкнуло и, ткнувшись мощным кенгурятником в очередную колею, в колонках захлебнулась словами затянувшая очередной куплет Снежина, Лексус заглох и встал. Он вновь повернул ключ в замке зажигания. Двигатель чихнул, рыкнул и заурчал, но как-то надрывно, устало, словно загнанный долгой пробежкой зверь. Выжав сцепление, нажал на педаль акселератора… снова заглох.
Попытки вынырнуть из наполненной дождем рытвины ни к чему не привели — он лишь глубже провалился в раскисшую жижу. Прохор чертыхнулся и открыл дверь, выскакивая из тепла салона под серую ноябрьскую хмарь, по щиколотку утопая в жиже (хорошо догадался надеть сапоги). Зарядивший с утра дождь плавно перешел в мелкую колючую морось, забивавшуюся под капюшон толстовки.
Подняв крышку капота, он окинул взглядом парящее жаром нутро внедорожника, бессмысленно пробежал глазами по основным узлам, вздохнул. Какой смысл в его попытке, если ничего в устройстве этого зверя он не понимает. Он вновь влез в салон и, достав пачку «Кента», закурил. Нет смысла теперь суетиться и истерить. Все против него, даже природа. Огляделся для очистки совести: ни крупных камней, ни бревен, что можно было бы кинуть под колеса для упора и вырулить на более сухую поверхность, кругом сплошь перепаханное поле, черная пропитавшаяся влагой земля. И лишь чистое везение, воля его Величества Случая может помочь попасть на торжество вовремя. Мысли, лихорадочно мятущиеся в голове, снова унесли его на четыре дня назад, когда он сломя голову несся на встречу со своей парой.
«Новую французскую кофейню, на углу Темирязевсвой и Струина он нашел довольно быстро. Панорамные окна витрины и с армированным стеклом входная деревянная дверь, притягивали взгляд, как рождественская иллюминация. За стеклом стойки и подносы, демонстрирующие образцы товара, такие аппетитные и румяные заставили Прохора отвернувшись сглотнуть. Он надавил на рычаг дверного замка, внутри немелодично клацнуло, дверь подалась вовнутрь, и Прохор с наслаждением погрузился в тепло маленькой кофейни, которое мгновенно обволокло сонмом ароматов кофе и выпечки с нотками миндаля и ванили. Обвел взглядом полутемный зал, мгновенно узнав Александра, сидевшего за столиком на троих у окна. Сосредоточенный и отнюдь не радостный расфокусированный взгляд, низко опущенные плечи— казалось в данный момент он не здесь, а где-то очень далеко.
Прохор замер. Внутренности скрутило узлом, он ощутил неуверенность, тоску, сомнения и даже запах страха, клубившиеся серым облаком вокруг Вешнина. Пришлось срочно взять себя в руки, чтобы не грузить его еще и своим дерьмом, натянуть маску беззаботности и радушия. Они не виделись год. Год, показавшийся Прохору десятилетием.
— Саш! — он подскочил к столику и улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка не выглядела вымученным оскалом.
Вешнин дернулся, поднял глаза и, едва не перевернув стол, кинулся в объятия Прохора.
— Прошка, я скучал… — ткнулся носом в плечо, голос его был глухим и слегка хрипловатым от волнения. Сам же он выглядел слегка посеревшим, осунувшимся и каким-то уставшим, словно давно не спал или предстоящее торжество не приносило того эмоционального подъема, который ждут от бракосочетания. Сейчас он выглядел как приговоренный к казни.
Объятия недвусмысленно затягивались, а Велесов тонул в захлестнувших его эмоциях, не имевших ничего общего с пресловутой дружбой. Жар раскаленной волной бежал по телу, сделав кожу чувствительной. Он даже сквозь драповую ткань пальто ощущал, как нервная дрожь проносится по телу Вешнина, как вжимается в него торс, словно желая вплавиться сквозь одежду, как чувствуется его неуверенность в подрагивающих касаниях пальцев, словно просит удержать, отговорить от того, что предстоит.
— Кхе-кхем… — послышалось осторожное покашливание. И только теперь Прохор заметил, что они не одни. Справа за столиком сидела симпатичная молодая девушка, хрупкая русоволосая, с правильным словно высеченным умелым резцом скульптора кукольным лицом.
Внутренний волк напрягся, готовясь к прыжку, ощерился зарычал. От этой молодой самки он чувствовал ощутимую угрозу, хотя милое личико озарила улыбка. Но какая-то хищная аура, окружавшая женщину густым серым коконом, не давала поверить, увидеть в ней ту ангельскую суть, которую придавал ей внешний облик. Она ощущалась как холодная расчетливая змея под чужой личиной.
«Это та о ком он думает? Кто она? Откуда взялась? Что она задумала?» — Велесов настороженно улыбнулся (скорее оскалился) в ответ. Вопросов была масса, ответов — ни одного.
— Прош, позволь представить тебе Светлану, мою невесту, — голос его в этот момент дал петуха. Александр откашлялся в кулак. Светлана звонко рассмеялась. — А это мой друг, Прохор Велесов, — обратился уже к Светлане, — присаживайся…
Разговор начавшийся с воспоминаний и новостей плавно перетек к предстоящей свадьбе. Девица, все время разговора терпеливо помешивала ложечкой в кофейной чашке, больше по внешнему виду напоминающей наперсток, и намеренно капала на нервы Прохору бесконечным скребущим звуком, словно пробуя границы терпения. Он нервно сжимал и разжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то отрезвить мысли.
— Ну вы пока пообщайтесь, — вставила она свои пять копеек, перебив Александра на полуслове, — а я пойду носик припудрю.
Прохор проводил ее взглядом под вздох облегчения своей пары.
— Что происходит, Саш, ты мне можешь объяснить?
Вешнин поморщился как от кислого, собираясь с мыслями.
— Понимаешь, Прош, я знаю, как ты относишься ко мне. И ближе тебя у меня наверное никого и нет. Но я хотел нормальных отношений, семью, которой у меня никогда не было. Детей в конце-концов.
— Бл*ть… — раздражение накатило волной.
— Погоди, не кипятись… дай мне сказать, пока я решился на это, — Вешнин прикрыл ладонью кулак Прохора. — А после Светлана обрадовала случившейся беременностью.
От этой новости у Прошки зашумело в голове. Казалось рой разъяренных пчел вьется в черепной коробке, ища выхода. Он постарался успокоиться, заставить себя мыслить логически. То что говорил Саша дальше, он попросту не слышал.
«Запах. Беременная самка распространяет запах. Специфический, — он прикрыл глаза, пытаясь в помнить как пахла Светлана. — Парфюм, немного пот, но не беременностью. Уж ему, точнее его Волколаку это определить на раз. От женщины пахло скорее «охотой, азартом», словно от гончей, загнавшей зайца. Сказать что она лжет? Как доказать? Да и не поверит. А если поверит, то как он сможет разрушить мечту? Семья, настоящая семья, с детьми и всем вытекающим из этого понятия — это то, чем он, Прохор, Александра никогда обеспечить не сможет. Сам, только сам он должен решить, что важнее или кто…»
— Прош, ну ты где витаешь? — Саша удивленно толкнул в плечо.
Расфокусированный взгляд Велесова остановился на лице дорогого человека и наконец приобрел четкость.
— Что?
— Я спросил ты не против быть шафером?
— Нет, совершенно не против, — вздохнул, хотя внутренности, казалось, сковало льдом…»
Урчание ворвавшееся в сознание выдернуло Прохора из воспоминаний. В зеркале заднего вида отражались огромные колеса приближающегося Кировца.
Парень выскочил из застрявшего в грязи Лексуса, кидаясь навстречу.
— Степаныч, выдерни, будь другом, — Прошка рывком открыл дверку желтого недоразумения называемого трактором. — Выручай, дед, очень спешу! — ехидно улыбнулся он, по старой привычке подшучивая над бывшим одноклассником.
— Мда-а, — Степаныч поскреб небритый подбородок. — Чем круче тачка, тем дальше бежать за трактором. А ты далека, «внучок»?
— Да вот в Соседний город надо, на свадьбу…
— Дело важное, нужное, что бы не помочь? Я тебя до тракта дотащу, во избежание, так сказать, — парень поднял вверх указательный палец. — Доставай трос…
****
Александр.
Я не собирался никуда идти, в смысле развлечений. Прошла лишь пара недель, как приехал в этот город. Здесь нет ни знакомых, ни родни, хотя ее у меня и так нет — воспитывался в школе-интернате для брошенных детей. Кто были мои родители, не ведаю, воспитатели говорили меня нашли в лесопарковой зоне. Хорошо было лето, а то замерз бы насмерть. Способностями я обделен не был, учился неплохо, поступил в университет. Педагогом мечтал стать с детства, глядя с какой добротой и любовью к нам относится Варвара Михайловна. И схватившись за первое попавшееся предложение о работе, приехал в этот областной центр. Ехать-то в принципе было все равно куда, в городе, где родился и учился, ничего меня не держало. Да и поселили меня тут же в кампусе университета, в общежитии для семейных пар. Пусть нет особого комфорта и уединения (общая кухня и туалет на четыре семьи), зато дешево в плане оплаты — у начинающего педагога не такая высокая зарплата, как хотелось бы. Хотя насчет семьи и возникали сомнения, по причине моей неспособности выбрать кто мне нравится больше — мальчики или девочки. Но все же иметь семью, нормальную, какой у меня самого не было отродясь, я мечтал.
Да, едва не забыл представиться: Александр Вешнев. Преподаватель. Основная специализация — философия. С недавних пор этот предмет у студентов идет в качестве факультатива.
И вот я иду в магазин, чтобы запастись хоть какой-то жрачкой (пардон, едой — такой простецко-гопнический сленг не пристало использовать преподавателю), после очередного дня в приемной комиссии, куда меня в качестве консультанта командировали по причине моей молодсти и отсутствия семьи. Холодильник пуст, как льды Арктики, то есть ничего кроме черствого куска хлеба и заплесневелого ошметка колбасного сыра в нем нет. А есть что-то надо, хотя бы для того, чтобы не протянуть ноги и не оставить моих будущих студентов без преподавателя. Время уже перевалило за восемнадцать, и до закрытия всех магазинов и точек общепита каких-то пара часов. Есть шанс что-то перехватить в кафе, не заморачиваясь готовкой. Но на завтрак необходимо купить хотя бы пару булочек и банку кофе. Да, без кофе я не могу. Люблю арабику без сахара и сливок. И вообще считаю, смешивать кофе с сахаром — это извращение.
В вечернем воздухе разливается масса ароматов прошедшего дня. Отчего-то последнюю пару лет я чувствую из особенно остро. Цветочный магазин «радует» тошнотворной смесью ароматов уже потерявших свежесть цветов, которые пытаются реанимировать специальными стимуляторами; из-за угла здания Суда тянет дымком жарящегося шашлыка, а из «Бистро» напротив — шаурмой. Я морщусь, прикрывая нос рукой (мясо явно несвежее — я такое есть бы не стал, но к удивлению так скопилась нехилая очередь). А вот в пиццерию зайду. Запах свежей пиццы щекочет обострившееся от голода обоняние — за весь день маковой росинки во рту не было, если не считать стакана минералки, которой угостили коллеги.
В пиццерии народу, на удивление, мало. Обычно к вечеру выползает из своих нор молодежь, к ним подтягиваются решившие скрасить свой досуг неожиданным развлечением семейные парочки, ну и дети, куда же без них. И в зале просто не протолкнуться. А сегодня есть даже пара свободных мест. Но и тут я пробыл совсем недолго — невозможно расслабиться от тягот дня, когда на тебя смотрят чуть ли не укоризненно, словно ты занял два стула к ряду. Да и о собственном пропитании я как-то забыл, погрузившись в атмосферу уюта и релакс-музыки.
Но и до супермаркета добраться было не судьба. Хотя я об этом нисколько не жалею.
В «Голубую лагуну» меня затянуло словно магнитом, даже забыл, куда шел. Полутемный зал, с мигающими огнями светодиодной иллюминации, аромат парфюма, на удивление тонкий и приятный, он выделялся на фоне остальных запахов нотками цитрусовой свежести, медленно покачивающиеся на танцполе пары. Я занял место у барной стойки и заказал виски со льдом. Слушал музыку, в такт поводя плечами и отбивая ритм на своем бедре, время от времени потягивая виски. Прекрасно понимал, что должен идти, но не мог заставить себя подняться. «Нужно дождаться…» — твердил внутренний голос. Кого? Чего? Черт его знает… но так надо. И я ждал.
Его я увидел сразу. Парень крупнее меня, рослый широкоплечий, на вид дал бы лет двадцать пять, если бы не совершенно детское выражение в глазах, время от времени искрившееся из-под темной челки. Он как-то сразу откололся от своей компании, расположившейся по другую сторону танцпола и целенаправленно двинулся ко мне.
Разговор завязался сразу, будто мы были знакомы лет двадцать, хотя я видел его впервые и даже имени не знал. Слово за слово, мы оказались в одном из номеров в чиллауте. Поцелуи, кусания, прикосновения, он терся о меня и кожа горела, желая контакта более тесного, чем через одежду, более откровенных ласк. А зуд распространявшийся под кожей требовал… требовал, и я не мог понять, чего. Но, если бы он предложил секс, наверное, согласился бы, не раздумывая. Одежда от наших резких движений трещала по швам, разлетаясь во все стороны. Нежные прикосновения превратились в более грубые, поцелуи в засосы, расцветавшие по всему телу, а желание близости в неконтролируемый скулеж. Он обхватил широкой ладонью наши члены, и несколькими резкими движениями вверх-вниз довел нас до пика. Я выстанывал его имя, словно мольбу. Он шептал мое мне в губы, и в его устах мое простое «Саша» звучало, как музыка.
Наслаждение было настолько острым, что парень на какое-то время выпал из реальности. Я же обессиленно повалился на матрас и закрыл глаза. То ли усталость была сильнее, чем я думал, то ли очень хотелось спать, но, открыв глаза, я увидел рядом пустую кровать. Как добирался до общаги и упрашивал вахтершу пропустить меня (в два ночи уже все закрыто) рассказывать не буду, помню лишь давал торжественную клятву: «Больше ни-ни!»
Утро наступило очень быстро, принеся с собой головную боль, и резь в глазах, словно песка под веки хватанул. А в универе меня ждал сюрприз… Нет, не так. Сюрприз! Именно с большой буквы. Проша оказался моим студентом. Кто бы знал, чего мне стоило держать себя в руках. Недели три он ходил за мной хвостом, сверлил взглядом на лекциях. Я не выдержал такого прессинга, назначил ему встречу там же в баре, где мы встретились в ближайшую субботу.
Не то что бы меня напрягало его внимание, оно мне даже льстило, а руки чесались подойти и зарыться в его темной блестящей шевелюре, вдохнуть аромат тела, которое мне не давало покоя даже ночью. Эти сны были настолько реальны. Касания, поцелуи, горящая огнем кожа, жаждущая прикосновений, и более обширного тактильного контакта. По утрам казалось я все еще горю там, где прикасался Прохор. Он мне нравился. Очень! Но наши отношения, пока он студент, не имели смысла, да чревато это… причем для обоих. Но и это еще не все. Семья… символом очага и счастья для меня сиял безликий образ женщины, держащей на руках ребенка. То, чего у меня не было, и о чем мечтал с детства. И как бы горько это не звучало, я хотел семью.
Отношения удалось перевести в статус дружбы. Я ощущал его боль, когда он согласился, но так было лучше пока… Пока я не разберусь в себе.
Два с половиной года пролетели как один миг. Он стал мне близок как брат, хотя им не был. А после его призвали на службу. Год. Всего лишь год у меня был на то, чтобы разобраться в себе. Если бы я знал во что это выльется. Но по началу был даже рад.
Светлана мне казалась хрупкой статуэткой. Я же не чурающийся отношений с девушками, ухватился за нее, как за спасательный круг. Ведь можно попытаться создать отношения. Она мне нравилась, с ней было приятно общаться. Так прошло два месяца, а после, на вечеринке у одной из ее подруг, я крепко выпил, проснулись мы в одной постели, обнаженные.
А еще через полтора месяца Светлана обрадовала меня будущим отцовством. Я был рад, но до конца не мог принять того, что мы можем быть семьей. Хотя да, я мечтал об этом. О семье, о детях, но никак не мог представить Светлану с ребенком на руках. Этот ребенок в моих грезах сидел на более мощных руках, а его маленькая нежная попка покоилась на широкой мужской ладони.
Мне нужен был совет. Совет Прохора. Я ждал его, тянул с бракосочетанием, чтобы успеть… Что именно успеть, не знал, но чувствовал, так надо.
Его звонок раздался рано утром. Я долго готовился, репетировал речь, но в тот момент не смог вспомнить ни слова. Сходу огорошив его «радостной новостью».
— Я женюсь. Свадьба двадцать первого… ты будешь шафером? — закончил едва не шепотом и услышал как что-то загремело, и пошли гудки.
Затем он вновь позвонил, извинился и дал согласие. «Черт! Черт! Черт!.. не этого, я совсем не этого ждал! Я хотел чтобы он остановил, отговорил меня».
В голове зашумело. Перед глазами заплясали цветные пятна. Голос Светланы я слышал как издали.
— Ну и что сказал твой друг? — в голосе мне послышался не интерес к ответу Прохора, а холодная ярость.
— Он согласен, — мой голос показался мне каким-то мертвым, лишенным эмоций.
Попытки перезвонить ему еще несколько раз ни к чему не привели. Прохор затаился. Черт! Я не мог подобрать иного слова, именно затаился. Сумел вызвонить его я лишь за пять дней до торжества. Назначив встречу в небольшом кафе, на углу напротив самого известного «Бистро» в городе. Светлана как репей увязалась за мной. При таком раскладе она не даст мне поговорить с Велесовым. Но осадить это ее намерение я не решился.
Встреча естественно вышла скомканной, я нервничал, руки дрожали, а длинная челка, постоянно падающая на глаза, раздражала. Свободно вздохнуть мы смогли лишь когда Светлана отправилась в женскую комнату «припудриться». Невооруженным глазом было видно (и для этого не надо было быть снайпером), что Прохор хочет что-то сказать мне и не решается. В этот момент, скажи он хоть слово против свадьбы, я бы отменил все! Иметь ребенка можно и не заключая брака. А Прохор для меня намного больше семья, чем десяток Светлан вместе взятых. Он почти что я, но не совсем. И это «не совсем» сводит меня с ума, выламывает кости. Я не знаю, почему, но мне важно услышать именно его мнение. Но он молчит… молчит. И где-то в голове, мне это кажется бредом, я слышу голос: «Шанс. У тебя должен быть шанс все решить самому. Только сам ты сможешь понять что или кто тебе нужен»
****
Прохор
На выкуп невесты я слегка опоздал: пока отмывал на окраине города отцовский Лексус, пока переодевался. Но и с этим небольшим опозданием успел проклясть все на свете. Какого хрена, превращать процедуру в фарс?
За пятнадцать минут, я успел постоять в тазу с водой, (новые туфли пришли в негодность) назвать чуть ли не полсотни животных, ласкательных и уменьшительных слов, перецеловать всех баб, аккупировавших лестницу до самого пятого этажа: худых как щепа облаченная в бесвкусные блестящие шмотки, толстых, как баба на самовар, в цветастых похожих на парашюты платьях.
«Бля, Санек, неужели девок на первом не было? Ты решил звезду с неба достать?»
Вешнин, словно читая мои мысли, морщился и вымученно скалился. Потому что эта гримаса на улыбку не тянула от слова «совсем».
А бабла сколько отвалили, да пол Лукинова скупить можно было б.
— Кольца взял? — напоминаю шепотом, и ты хлопаешь себя по карману, садясь в машину.
Какой идиот придумал ехать в ЗАГС на разных машинах? Мы успеваем попасть под дождь поливалки, постоять в пробке, но я, по крайней мере, не слышу возмущенных женских воплей. Теперь я готов за это расцеловать того самого идиота.
И вот теперь я подпираю фонарный столб возле дворца бракосочетания, дожидаясь вместе с тобой очереди на регистрацию. В руках мну широкую красную ленту с надписью «свидетель». Хочется спросить: свидетель чего? Торжественного пуска пи*ды в эксплуатацию? Так там давно штамп поставить негде. Свидетель огромной аферы, которую затеяла эта фарфоровая сучка с силиконом вместо мозга? Мне безумно не хочется участвовать в этом фарсе, именуемом бракосочетанием. Хорошее дело браком не назовут. Наверное думать так было с моей стороны эгоистично, но так захотелось вдруг отыграться за потерянную пару, за непознанную любовь, за предстоящую жизнь, полную тоски и одиночества.
— Вы бы, Прошенька, надели ленту. Подготовились. Ведь мы следующие, — глядя на меня, Светлана передергивает плечами, словно увидела кучу под носом.
Но мне плевать. Я демонстративно повесил ленту на ближайший куст и благополучно забыл о ней.
Народу много, и процедура бракосочетания безбожно запаздывает. Перед нами в дверях «предбанника» скрывается очередная пара, а я вновь смотрю на Светлану — чтоб её через колено! Девица похожа на холодную, бездушную, мраморную куклу. В лице не кровинки, словно инфери. Усмехаюсь мысленно и скольжу взглядом по платью, больше напоминающему нейлоновую ночную сорочку. Помнится моя мать такие таскала, цвета «шампань». И перехватываю яростный и до отвращения циничный взгляд женщины рядом с ней — видимо, её матери. Саша не удосужился нас представить. Мне становится немного обидно, хотя по большому счету совершенно все равно. Но то ли он просто забыл нас представить, то ли не посчитал нужным, считая наше сближение необязательным. И теперь я должен ей уступить свою пару? Если бы она хотя бы любила его, я мог бы отойти в сторону. Но любовью здесь не пахнет. Мне вообще непонятно из каких-таких соображений она решила заарканить Сашу.
Она с отвращением кривится и поджимает губы, будто собирается плюнуть ядом. Именно сейчас, глядя на эту женщину, понимаю, что Светлана превратится вот в нечто подобное. Неужели мечта стоит того, чтобы жить с нелюбимым человеком? Каждый день ложась в постель и просыпаясь говорить, "главное семья и ребенок, при этом обнимать нелюбимую женщину. А то что он не любит ее, я могу сказать с точностью до процента. Хмыкаю и, не отводя взгляд, достаю пачку «Кента», демонстративно затягиваюсь и пускаю дым ей в лицо. Она отмахивается и словно оживает.
— А кольца? Александр, у кого кольца?
Саша мгновение молчит, будто вспоминая, что именно такое «кольца» и, будто извиняясь, произносит:
— Они там, на стенке в третьей секции в вазе лежат, со всей этой канителью забыл, — извиняется, но я прекрасно помню, что кольца лежат у него в правом кармане пиджака. Он божественно красив в этом костюме, и я с трудом беру себя в руки — что он задумал?
Светлана истерически хнычет, размазывая грим по лицу, требует отца ехать за кольцами, кричит, что не станет сочетаться браком. Колобок на ножках мечется, не зная стоит ли ему ехать за этими злосчастными кольцами. Из дверей Дворца Бракосочетания слышится приглушенный голос чиновницы: «Объявляю вас мужем и женой!»
— Да что вы все такие снулые? Радость же! — на ступенях появляется в дымину пьяный тамада и виснет на Колобке, не позволяя ему сдвинуться с места. — Ах эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала! — рвет глотку он.
Из открытых дверей грянуло громовое «Горько!» Это самое «Горько!» подхватывает и тамада, оставивший наконец в покое Колобка, и, покачнувшись, валится на ступени.
— «Какого черта?! — за мгновение проносится у меня в голове. — Какого, нафиг, лешего?! Ты Мой! Не отдам!»
В мгновение ока, так что движение мое смазывается в кляксу, делаю шаг к Александру, пока не остановил себя. Обхватываю его лицо ладонями, наклоняюсь не позволяя ему отвести от меня взгляд, требуя сохранить контакт. Моему зверю он просто необходим. Волк бьется под кожей от близости пары, требует пометить, застолбить. А я засасываю его рот по самые гланды, ныряю языком, переплетая свой и его. Не даю отстраниться и через мгновение чувствую его руки в моих волосах, он не пытается оттолкнуть меня, а наоборот, притягивает, перехватывает инициативу и тихо стонет мне в рот.
Вокруг все замирает, время, кажется останавливается, а за спиной в гробовой тишине раздается откуда-то снизу удивленное «Вот щасс не понял!», а следом визг оскорбленной женщины.
Для меня это становится спусковым крючком. Хохоча во все горло, хватаю Сашу за руку и мы словно ошалелые, обкуренные вусмерть мчимся к моему Лексусу.
— Ходу, Прошенька, ходу! —кричит он едва ли не на ходу запрыгивая в салон. Я в то же мгновение рву с места под громкий хохот моей пары.
Мы останавливаемся уже за чертой города так резко, что в салоне можно услышать как мерно жужжит и останавливается крутящийся вал. Смотрю на него, не зная, что он предпримет.
Он достает из кармана коробочку из красного бархата и, открывая ставит на торпеду.
Я завороженно провожаю взглядом каждое его движение и замираю в ожидании. «Моя пара меня не обманул…» — он вынимает кольцо, внимательно смотрит, словно видит впервые. А затем поднимает на меня свои темные в пушистых ресницах глаза:
— Согласен ли ты, Прохор Велесов, сочетаться со мной законным браком? Хранить верность в болезни и здравии, в бедности и богатстве, пока смерть не разлучит нас?
— Согласен… слезы наворачиваются на глаза, туманя взор, он берет меня за правую руку и надевает кольцо на безымянный палец.
Теперь моя очередь…
Я достаю колечко чуть поменьше, явно мужское и удивленно смотрю на него. У Светланы пальцы были не такие большие. Саша улыбается и подбадривающе кивает. Я сглатываю и хриплым от волнения голосом произношу:
— Согласен ли ты, Александр Вешнин, сочетаться со мной законным браком, стать моей парой? А у Волколаков пара одна на всю жизнь. Хранить верность в болезни и здравии, в богатстве и бедности (про бедность я, конечно, загнул), пока смерть не разлучит нас?
— Согласен! — голос его дрожал.
Я потянулся к его руке и надел кольцо на безымянный палец. В душе разливалось умиротворение, а руки дрожали от желания прикоснуться. Подмять, наконец сделать своим и пометить, чтобы каждый на десятке верст знал, что этот парень Мой и только мой! Я прислонился лбом к его лбу: «Люблю тебя!» — Прошептали одновременно сливаясь в нежном поцелуе.
В салоне царила тишина, нарушаемая лишь редкими шорохами, снимаемой одежды, а за окнами выглядывало из-за тучи ноябрьское солнце.
— Что ты там говорил о паре Волколаков? — послышалось из салона. И любопытный прохожий, заглянув в салон, мог увидеть, как в мерцающем мареве исчезает красивый черноволосый парень, а на его месте, на водительском сидении появляется огромный серый с подпалинами волк. — Ой!