Work Text:
Он запрещал читать за столом, и они, в общем, и не читали. Никто тут сейчас не читал. Поначалу это казалось хорошей идеей и вообще выходом что надо, но вот, настал день – и возможно не сегодня, а какое-то количество времени назад, но заметил он только вот сейчас – когда чтение было бы более желанной альтернативой происходящему…
Шкипер отхлебнул кофе и поморщился. Сегодня ему все было не так. Конечно, если бы у них тут был такой специальный человек, допустим, гражданский, которому можно было бы вменить в обязанность всякие полезные бытовые мелочи, которые не то чтобы облегчают жизнь, но делают ее приятной – он не пил бы эту коричневую бурду, которая даже пахнет пережаренными зернами и пластиком. Потому что этот специальный человек мог бы никуда не торопясь варить кофе в этой… ну как ее? Ну такой специальной штуковине, Ковальски еще называл ее таким словечком, тоже специальным, в котором согласных больше, чем допускают правила здравого смысла. Варил бы, в общем, и жизнь благодаря этому имела шанс казаться более приятной, чем она была на самом деле. Хотя все, разумеется, субъективно: вон, тот же Ковальски пьет точно такой же кофе, из точно той же кофеварки, и по его лицу ни за что не скажешь, что он мечтает о чем-то получше. Скорее уж там можно прочесть упрямое желание свести амортизацию материала к минимуму, что лейтенант и пытался провернуть, что-то подсчитывая при помощи инженерного калькулятора. Так и сидел, загораживая от Шкипера часть окна, и, следовательно, света – в одной руке кружка (в отличие от командирской – не помятая, зато обожженная) а в другой этот грешный калькулятор. Не знать, что у него там – можно принять за айфон. И вот, сидит себе этот двухметровый парень, френдленту листает, и вот-вот поделиться с вами новым фото с котиками… Черта с два. Никаких котиков, когда у вселенной осталась хоть одна неразрешенная человечеством загадка. В мире, Шкипер был уверен, есть только одна вещь, которая и правда способна сделать его лейтенанта счастливым. И имя ей – квантовая физика.
Напротив него сидит Рико. Перед ним – блокнот, рядом – россыпь детских цветных карандашей. Веселых, с микки-маусовыми задорными рожицами. Острие карандаша, не слишком остро заточенное, задумчиво клюет уголок листа, оставляя цветные точки: Рико считает такты. Подбирает на слух, вплетая в общую мелодию, прикидывает так, а после сяк, пока, наконец, ему не удается ухватить нужную мысль за хвост, и он торопливо записывает ноты. Ноты – это не буквы, и уж тем более не цифры. Их всего семь, и еще у них какие-то обозначения, которых Шкипер не знает. Эту грамоту Рико освоил запросто – командир подозревал, что это произошло просто потому, что Рико этого хотел. Красный цвет – это струнные, синий – клавиши, зеленый – ударные, оранжевый – кажется, губная гармоника, а может и маракасы, чем Рико не шутит… Вот он снова вписывает несколько нот в разлинованный от руки лист, меняет карандаш – откладывает один, и долго выбирает другой. Рука задерживается над рядом цветных палочек, и на секунду Шкиперу кажется, что это не карандаши, а динамит – но наваждение исчезает моментально, стоит лишь Рико щелкнуть пальцами, схватить лиловый, и ожесточенно застрочить.
А напротив самого командира задумчиво покачивается на своем табурете Прапор. Он не раскачивает сам табурет – что строго запрещено, так как травмоопасно и портит мебель – но зато движется собственным телом, едва заметно, но – для Шкипера – все же уловимо. Словно кобра под дудочку заклинателя. Их младший товарищ, разумеется, не кобра, далеко до него кобре, но и заклинатель его – не чета индийским фокусникам… Прапор черкает на лежащем перед ним листе – формата А4, и не очень мятом – сохраняя на лице самое вдохновенное выражение. План парка – Шкиперу не надо приподниматься, чтобы знать, что там такое делает их младшенький. Полная план-схема с учетом сезонных изменений и особенностей местности – с учетом таких ужасов, как расчет площади габиона, расписание на окулировку и дренажная система. Шкиперу всю жизнь казалось, что разбивка парков – дело несерьезное. Берешь саженец, втыкаешь его в землю той стороной, где нет листьев, закапываешь, не забываешь поливать – вот и вся наука. Как бы не так – оказалось, что действительно таки да, наука, и не самая простая. Может, и не квантовая физика, требующая от мозга, не укладывающегося в Шкиперском взгляде на мир умения понимать, что какой-то кот в коробке одновременно и жив, и мертв, но вполне себе нуждающаяся в точных расчетах геометрия, подкрепленная недюжинными познаниями в ботанике.
Они все – каждый из них – были в этот момент, ясным, солнечным, холодным осенним утром совершенно, безоговорочно, непроходимо счастливы. Для них – каждого из них – мир не существовал за пределами того, чем они в данный момент были заняты. Ковальски высчитывал свою амортизацию, нужную для бог весть каких технических откровений будущего, и на его худых коленях мурлыкал воображаемый живой-мертвый кот из коробки. Рико записывал музыку, звучащую у него в голове, создавая из хаоса порядок, и тем самым превращая порядок человеческого бытия в самый что ни на есть хаос: Шкиперу ли не знать, на что способна музыка. А манипуляции с этим миром, и переведение его из одного состояния в другое – и не суть важно, которое на этот раз – было именно тем занятием, которому Рико всегда предавался с полной самоотдачей. Прапор разбивал парк в своем воображении, ни капли не сомневаясь, что от него и лишь от него одного зависит явление этого парка в реальности. И он все предусматривал и продумывал, а главное – любил все это. Каждый куст будущего парка мог рассчитывать на место в Прапорском сердце, уж это-то железный и непреложный факт.
И никому из них по большому счету – и по малому, к слову, тоже – не нужен был за этим столом Шкипер. Этого-то он и боялся всегда. Требовал являться к столу вовремя, и пресекал любые попытки за столом уткнуться в книгу, газету, журнал или телефон – это и для здоровья вредно, и неуважение к товарищам. И если вам скучно, то лучше пообщайтесь друг с другом. Или с ним, Шкипером. Потому что он, Шкипер, на самом деле любит общаться с людьми, а его отряд – это именно те люди, которых он морально готов подпустить ближе, чем на расстояние, нужное для удара штык-ножом.
Фокус был в том, что у его отряда – каждого из них – было что-то помимо военной жизни, тренировок и врагов. А у Шкипера не было. Ему поначалу казалось – в начале жизни нам всегда кажется много разных глупостей – что это даже хорошо. Он сосредоточен на своей цели, у него вообще она – цель – есть, и никакая сила его не собьет с выбранного пути. Закон, порядок, и, если получится, то и справедливость заодно. В мире полно ребят, которые с удовольствием опрокинут один, а то и несколько этих постулатов. А это означает, что должен быть в мире и тот, кто их остановит – и Шкипер рад был быть этим «кем-то». Да и его команда тоже была рада – иначе не взялись бы за это дело. Но теперь-то шила в мешке не утаишь: да, они все еще здесь, и да, они все еще ходят на миссии, и конечно, они оставляют за Шкипером право руководить ими, доверяют его опыту и знаниям как военного. Тем не менее, когда припекает, они справляются и сами – вместе, или по одиночке, но у них давно есть и свой собственный опыт и свои собственные же знания, и им – это необходимо признать, чтобы не лгать себе самому – им не нужен Шкипер. И всем им с миссии есть, к чему возвращаться – им всем есть, кроме их командира.
И Шкипер чувствовал, что им в его обществе как-то… неинтересно. И друг с другом кажется тоже не очень интересно. Ковальски никто не понимает, кроме него самого. Не знает этих умных слов, не знает, о чем с ним говорить. Он ходит по базе с переговорником в ухе, и дискутирует с какими-то научными оппонентами. Спорит с ними о всяких там коэффициентах и константах все время – пока драит перископ, пока перебирает оружие, пока обновляет разметку перед гаражом. Рико приходит к нему, когда нужен паяльник, чтобы починить провода наушников, или чтобы намурлыкать новую песенку. Прапор приходит, когда у него почему-то не работает опытная капельная система. Рико тоже не вылезает из наушников – подключает их то к гитаре, то к синтезатору, и никто не слышит, что он там исполняет. Его и прежде было трудно понять, но подрывник все же общался с окружающим миром, стараясь если не говорить, то хоть «лежать в сторону мечты». А сегодня спроси у него что – и ответ тебе напоют, а ты уж понимай, как хочешь. Рико уходит по ночам, уже не особенно скрываясь, и возвращается только если Шкипер ему позвонит. И трубку берет не сразу – видимо там, куда он ходит, нет надобности пользоваться наушниками, и звонок телефона расслышать удается далеко не с первой попытки. Но Шкипер умеет быть настойчивым и всегда дозванивается. Пока.
Командир поневоле покосился в угол, где, прислоненная к стене, стояла гитара. Рико купил ее с рук, битую, повидавшую на своем веку еще и не такие ужасы, как поехавший крышей военный-пироман. Если Рико брал ее в руки – не приходилось сомневаться, что он через часок подойдет к кому-нибудь, и наиграет что-то, а потом вопросительно рыкнет: режет ухо, нет?.. Чаще всего подходит так к Прапору – у того и слух тоньше, и вкус к таким вещам. Шкиперу все едино, лишь бы не попса какая в Джулиановом исполнении, а что до Ковальски, то он настолько навострился работать под любой шум, что не сразу может вычленить из потока информации вопрос сослуживца о музыке. Рико брынчит над ухом – ну и прекрасно, на здоровье, брыньчание молекулярной физике не помеха…
А Прапор слушал с удовольствием. И добавлял еще потом, что музыка полезна для растений. Для этих зеленых захватчиков, как выяснил на своей шкуре командир отряда, полезно много чего. Вода, очищенная специальным фильтром, солнечный свет по расписанию, какие-то удобрения, и даже заварка из твоей собственной кружке – в кои-то веки не кофе, могли бы и обратить внимание – еще не успев высохнуть, отправляется в один из горшков. Потому что это полезно для растения, так-то. Растения теперь встречали Шкипера не только на небольшом участке перед домом, где они обычно разминались – выстроенные в ровную шеренгу под стеной, они там не мешали тренировкам, и казались зрителями в партере – но и при входе в гараж, и на подоконниках, и – больше всего – на крыше. Даже в лаборатории у их ученого можно было встретить какого-нибудь «зеленого друга», хотя окон там не водилось. Зато водились всякие там кварцевые лампы, или что там Прапору было нужно…
Поневоле вспомнился Ганс. Ганс, который – да, попортил немало крови, и да, Шкиперу было что ему сказать горького, но все же, Ганс такой же как он сам. Живет в том же мире. Без особо сильных вкраплений фотосинтеза и контрапункта.
Они думали – каждый из них – что Шкипер адреналиновый маньяк, что он ждет не дождется очередной опасной заварушки, и того момента, когда он ухнет в новое «приключение» с головой и ощутит себя в своей стихии. И это, безусловно, было так, но… Опасная заварушка становилась приключением, когда с ним были его друзья, его команда. Без них все оставалось просто заварушкой. Эти люди пришли когда-то в военную структуру со своими целями – кто-то желая спасать людей, а кто-то прячась от этих людей – но с тех пор прошло много времени. К побережью острова, который Шкипер считал своей заочной родиной, их прибило морским течением, и вот теперь снова уносило в море жизни. И, если их совсем унесет, кто останется у Шкипера?.. Что останется?..
Вот они, сидят здесь, и одновременно с этим – невероятно далеки. И от него, и друг от друга, и от всего того, что собрало их на этой базе.
И самое удивительное – это то, как он дошел до такого. Но было легко оставаться уверенным, когда они были в одной упряжке – легко иметь свои тайны, уходить в ночь на одиночные миссии, легко скрывать от них подробности, зная, что команда хочет узнать их. А сейчас это все было совсем несладко. И появилось чувство – мерзкое, унизительное чувство с привкусом металла – что они словно выросли, а он так и остался сопляком, играющим в войнушку. Они переросли это, и он не догонит уже этих людей. Хотя Шкипер и знал, что это глупости, и что кто-то должен оставаться военным всю жизнь – ради мирного неба – но, едва представив, что в какой-то момент они все уйдут, исчезнут из его жизни, и он останется один… И ему понадобится набирать новую команду, отряд молодых-зеленых, желторотых, неопытных, которые станут взирать на него, как на героя, потому что сами пороха не нюхали, они… Они не будут этими вот людьми. Шкипер когда-то потерял Ганса, и сказал себе, что туда и дорога. Человек ненадежный, хорошо, что это выяснилось так быстро, и он, Шкипер, остался жив. Потом он потерял Манфреди и Джонсона, и снова сказал себе, что это не катастрофа, люди приходят и уходят, и он должен найти им замену. И вот теперь он теряет и этих троих. Как будто ситуация шла по нарастающей, словно снежный ком: сначала один Ганс, потом пара из Манфреди и Джонсона, а на этот раз все трое…
Шкипер поставил пустую кружку на стол, и на звук никто не поднял голову. Ковальски застыл со своей, держа посуду на весу – забыл, похоже, что из нее надо пить. Все его внимание поглощали расчеты. И если Шкипер сейчас стукнет кулаком по столу и потребует внимания к себе – безусловно, таковое получит, и, что еще хуже, Ковальски даже не рассердится на то, что его сбили с мысли. Взрослые на детей не сердятся.
А потом он слышит писк: радар оповещал, что в зоне его слежения обнаружен незарегистрированный объект. И жизнь немедленно же начала обретать смысл, а вместе с ними обороты. У них появилось дело, и оно не терпело отлагательств. На столе остаются позабытыми листы с нотами, калькулятор и план парка. Никуда они не убегут – по крайней мере, не сегодня.
И эти трое – все они - моментально включаются в жизнь, настоящую, реальную для Шкипера жизнь, а не ту, мирную, по ту сторону забора с колючей проволокой, и становятся привычными собой. Пока еще становятся. О том, что может произойти завтра он думать не хочет.