Archive of Our Own

1 - Шаттердом - штаб-квартира локального отделения Тихоокеанского Оборонного Корпуса, а также фабрика по производству, ремонту и обслуживанию Егерей (огромный человекоподобный боевой робот, созданный для защиты населения стран Тихоокеанского кольца от нападений гигантских монстров — Кайдзю.

2 - J-Tech - профессия, отвечающая за техническое обслуживание Егерей и робототехники. 

3 - "мысли и чувства Сынмина запечатлелись в его сознании" - система «Дрифт» является соединением воспоминаний и мыслей двух пилотов, позволяющее им и роботу действовать как единый организм. 

4 - Анкоридж - город в США, расположенный в южной части штата Аляска. 

5 - LOCCENT - Местный командный центр — это коммуникационный центр в Шаттердоме.

6 - "Никто не хотел повторения ситуации в Гонконге" - битва с Кайдзю, последствия которой были печальные: большое количество жертв и критические разрушения города. 

7 - Дрифт-совместимость - определяется наличием прочной межличностной связи между людьми, а также их способностью работать в паре и синхронизироваться друг с другом.

8 - Разлом - портал на дне Тихого океана. Именно через него выходят Кайдзю.

9 - Нова Спектр - южнокорейский Егерь четвертой серии.

10 - Коннектор - центр управления каждого егеря. Отсюда рейнджеры могут контролировать каждое движение своего егеря.

11 - Банджоппанг - это выпечка в форме рыбы, начиненная подслащенной пастой из красной фасоли.

12 - Тренировочная комната Квуна - это специализированная арена в Шаттердоме, где рейнджеров учат сражаться, чтобы повысить их мастерство в боевых ситуациях. 

Минхо снится, что он дрейфует в море.

В воде под ним что-то есть. Время от времени холодные чешуйчатые усики обвиваются вокруг его ноги и тянут вниз. Он борется и пытается вырваться, и как раз тогда, когда он чувствует, что силы его вот-вот иссякнут, он выныривает, хватая ртом воздух. Это происходит снова и снова, пока горло Минхо не саднит от кашля, а боль в руках и ногах становится невыносимой.

Было бы бесполезно звать на помощь. Вокруг никого. Никто не спасет его. Он здесь в ловушке, обречен на эти издевательства со стороны монстра внизу, не способен добраться до безопасного места.

Он просыпается от толчка. На его плече рука одной из курсантов, с которыми он летел, и вид у нее извиняющийся, когда она начинает:

— Прости, — шепчет девушка. Минхо не помнит ее имени. — Просили передать, что мы скоро приземлимся.

Он прочищает горло.

— Спасибо, что сообщила.

Она широко улыбается и кивает.

— Без проблем.

Минхо откидывается на спинку сидения и изо всех сил старается не смотреть в окно, на мир, проносящийся под ними.

Чан встречает его, когда они прибывают на базу. В результате абсолютно дерьмового шоу, которое происходит последние несколько месяцев, он был назначен маршалом импровизированного Шаттердома (1) на Чеджудо. Минхо несильно удивлен. Хотя в электронном письме, которое Чан отправил ему, сообщалось, что это всего лишь временная должность и старший может предвидеть, что произойдет дальше. Чан достаточно компетентен, руководство приняло это к сведению и оставило его в покое — в качестве капитана тонущего корабля. Зачем тратить ресурсы на наполовину работающую базу, когда можно направить их куда-то еще?

— Ты хоть спал за последние сорок восемь часов? — выпаливает Минхо, не в силах остановить себя. Это вовсе не те слова, которые он должен был сказать Чану впервые за четыре года.

Его застенчивая улыбка — это все, что нужно Минхо, но такое чувство, будто он ее не заслуживает.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он, хотя и знает, что это лишнее.

— Я постараюсь сегодня лечь пораньше, — отвечает Чан.

Это ложь, и они оба это знают. Минхо все равно кивает и позволяет Чану провести его по своему новому дому. Раньше это была военно-морская база на Чеджудо. Еще в начале войны она являлась ангаром для самых ранних проектов «Егерь», прежде чем их перебросили на базу в Нагасаки. Когда Токио распродали, а Гонконг лежал в руинах, остров Чеджудо был последней линией обороны.

Здесь Шаттердом в два раза меньше того, что когда-то был в Гонконге, с одним егерем и парой отстраненных пилотов. Минхо старается не думать о том, насколько малы их шансы продержаться следующие шесть месяцев.

Его удивляет, что они просто не разбросали их всех по миру. Шаттердомам всегда требовалось больше персонала, чтобы поддерживать их в рабочем состоянии. Поскольку команда из сотен человек сократилась едва ли не до половины от того числа, которое когда-то было, это имело бы смысл. Это то, что предложил бы Минхо, но он не главный. Чан ясно дал понять в своем электронном письме, что он планирует довести дело до конца.

Может быть, это то, что привлекло Минхо обратно. Явное неверие в то, что Чану сошло все это с рук. Желание прийти и лично увидеть их успех, ну или же крах. Этот проблеск веры в глубине души: если кто-то и сможет изменить эту ситуацию, то это Чан.

Минхо видит дюжину знакомых лиц, когда они идут по коридорам, некоторые смотрят на него с недоверием, а другие приветствуют его, кажется, искренне. Он кивает, улыбается и проходит мимо тренировочных залов и наспех сколоченных лабораторий, пока они не достигают конечной точки экскурсии: спальных помещений.

Общих спальных помещений.

— Надеюсь, ты не возражаешь, но мы действительно не можем позволить себе большего, — говорит Чан. — Я знаю, что ты любишь уединение, но я обещаю, что Чонин — хороший парень. Держится особняком. Он не доставит никаких хлопот.

Минхо закатывает глаза. Попытки Чана успокоить его, хотя и явно из соображений благоразумия, лишь сильнее раздражили его. Если из всех людей именно Чан, человек, который позвал его обратно, боится сказать или сделать что-то не так рядом с Минхо, это не сулит ничего хорошего остальным.

— Я взрослый, переживу, — говорит он Чану. Не то чтобы у него был выбор.

— Тогда я оставлю тебя, раскладывай свои вещи, — говорит Чан, бросая взгляд на единственную спортивную сумку и рюкзак Минхо. — Увидимся на ужине?

— Конечно, — говорит Минхо, и Чан закрывает за собой дверь.

Сторона Минхо в комнате пуста. Односпальная кровать с металлическим каркасом, придвинутая к стене, комод с лампой рядом, шкаф, который выглядит так, будто его лучшие дни уже прошли. Половина комнаты Чонина выглядит более обжитой: пуховое одеяло с рисунком в горошек на матрасе и куртка, перекинутая через изножье кровати. На стене висят фотографии, некоторые из них немного потрепаны. На помятом и потертом материале он видит знакомые лица, смотрящие на него. Чан, Чанбин, Джисон… Сынмин.

Минхо поворачивается обратно к своей половине. Он не взял с собой много — ему просто нечего было брать. Путешествие налегке имело смысл; материальные блага на грани конца света казались лишними. Правда, была парочка исключений — старая куртка-бомбер, которую он стащил из гардероба отца, обручальное кольцо его бабушки на тонкой цепочке на шее и маленькая фигурка рыжего кота с облупившейся краской на ушках, которая покоилась в его кармане во время перелета. Он прячет последнюю вещь в верхнем ящике комода, под носками, и принимается за дело — его половина комнаты должна выглядеть менее тоскливо.

К тому времени, как он приводит все в порядок, его желудок дает о себе знать. Он почти ничего не ел весь день — ему было не до этого, — в самолете едва ли удалось поспать. Это не похоже на него — не есть. Это все нервы, говорит ему раздражающий ворчливый голос в его голове. Минхо игнорирует это и выходит из комнаты, пытаясь вспомнить дорогу обратно в столовую.

Это занимает у него немного больше времени, чем он хотел бы, но в конце концов он слышит грохот подносов на столах и болтовню, становящуюся все громче. Он заворачивает за угол и останавливается в дверях.

Столовая заполнена людьми. Все сидят локоть к локтю, плечом к плечу, и, насколько он может видеть, все места заняты. Раздается смех и громкие разговоры, и Минхо переносится почти на десятилетие назад, во времена, когда это было его повседневной рутиной. В некотором смысле, мало что изменилось, за исключением того факта, что половина людей, которых он тогда знал, сейчас были мертвы.

— Вот и он! — раздается крик, и Минхо моргает, выходя из оцепенения, оглядывается по сторонам, пока не замечает Джисона, машущего рукой.

Минхо сначала берет еду, прежде чем направиться к столу, за которым сидит Джисон. Он едва успевает поставить свой поднос на стол, как его заключают в объятия. Хан обвивает его руками, и… Минхо обнимает его в ответ.

— Сколько лет, сколько зим, — говорит Джисон, крепко стискивая его в объятиях.

— Это уж точно, — отвечает старший.

— Могло быть меньше, если бы ты отвечал на мои сообщения, но я не обижаюсь, — говорит Джисон, отстраняясь.

Минхо прищуривается, игнорируя и стараясь подавить чувство вины в груди.

— Уверен? Звучит не совсем правдоподобно.

— Уверен, — отвечает Джисон. Минхо все еще не может понять, верит ему или нет. — В любом случае, это Чонин — твой новый сосед. Чонин, это Минхо-хен. Он больше бранится, чем на самом деле сердится, но ты милый, так что тебе не о чем беспокоиться.

После этих слов Минхо занимает свое место за столом. Еще одно новое лицо. Единственная причина, по которой он узнает Чонина, — это фотографии в их комнате. Чонин смеется, а затем склоняет голову в знак приветствия.

— Приятно познакомиться с тобой, Минхо-щи, — говорит Чонин.

— Можно просто хен, — говорит ему Минхо, а Джисон взъерошивает его волосы.

— Видишь? Я же говорил, — начинает Джисон. — Добрая душа.

Старший борется с желанием устроить ему разнос в первые пять минут их встречи за четыре года и вместо этого устраивается поудобнее.

Джисон вносит свою лепту и представляет его остальным за столом. Феликсу, который перевелся из сиднейского Шаттердома и работает в J-Tech (2), и Хенджину, тренирующему новобранцев. Он слушает их беседы во время еды, а также сам включается в них, и Минхо начинает строить в своей голове картину своей будущей жизни на Чеджудо.

Время идет, и люди постепенно начинают уходить. Теперь стало тише, поэтому, когда звук знакомого смеха раздается по всей столовой, Минхо немедленно поднимает голову. Входит Чанбин, и рядом с ним идет Ким Сынмин, который выглядит таким знакомым и таким чужим одновременно.

У Минхо перехватывает дыхание. Они не оборачиваются, пока идут за своей порцией еды, и старший пытается отвести взгляд, но не может. Он просто не может перестать смотреть.

Чанбин замечает его первым, и его глаза расширяются. Минхо наблюдает, как он толкает Сынмина локтем в бок и наклоняется ближе, чтобы что-то пробормотать ему. Довольно легко догадаться, что именно.

Когда Чанбин отворачивается, Сынмин не смотрит в их сторону, просто кивает и забирает свою еду. Минхо смотрит на свой пустой поднос. Сейчас было бы идеальное время для скорейшего ухода, но его тело приросло к стулу, как бы сильно его мозг ни кричал ему уйти.

Но становится слишком поздно. Чанбин подходит к столу с улыбкой, но она явно натянута, поэтому старший готовится к худшему.

— Так, так, так, посмотрите, кто здесь, — говорит Чанбин. — Я не думал, что когда-нибудь увижу тебя снова, хен.

Минхо пожимает плечами.

— Иногда планы меняются.

Его взгляд скользит поверх плеча Чанбина туда, где стоит Сынмин. Младший уже смотрит на Минхо, смотрит на него сверху вниз.

— Минхо-хен, — говорит он в качестве приветствия.

— Сынмин, — отвечает Минхо.

Старший не может перестать пялиться. Волосы Сынмина стали длиннее и выглядят более непослушными. Сам он выглядит старше, уставшие глаза смотрят на него. В гневе? Раздражении? Минхо не может сказать. Было время, когда он мог бы понять это мгновенно: мысли и чувства Сынмина запечатлелись в его сознании (3). Теперь же ничего нет. Тревожная тишина, которая сопровождала его последние четыре года, заполненная только бесконечным жужжанием его собственных мыслей.

Внезапная волна тоски захлестывает его, но Минхо пытается подавить это.

— Не думал, что ты будешь здесь так скоро, хен, — говорит Чанбин, нарушая тишину, повисшую между ними. Его тон спокойный, но поза говорит совсем о другом. Он стоит перед Сынмином, словно щит, защищая его от Минхо. — Чан всего несколько дней назад сказал нам, что ты возвращаешься.

— В Анкоридже (4) не было работы для меня, — отвечает Минхо. — Так что и оставаться там смысла не было.

— Хм, — это все, что произносит в ответ Чанбин. — Что ж, увидимся позже, хен. Работа зовет, — он взъерошивает волосы Чонина, похлопывает Феликса и Хенджина по спине и лучезарно улыбается Джисону, прежде чем повернуться на пятках, чтобы уйти.

Сынмин следует за ним, не говоря ни слова.

— Ну, это было неловко, — бормочет Хенджин. Феликс толкает его локтем в бок.

Остальные ничего не говорят. Минхо чувствует на себе их взгляды, но ему нечего сказать.

Джисон похлопывает Минхо по плечу, задерживая руку, и последний наклоняется навстречу чужому прикосновению.

Ему предстоял долгий путь.

Минхо просыпается в свое первое утро в Шаттердоме от звука ревущего будильника. С другой стороны комнаты раздается стон, а затем грохот, за которым следует тихое «черт».

— Ты его сломал? — спрашивает Минхо, не потрудившись открыть глаза.

— Нет, просто отшвырнул. Извини, если это тебя разбудило. Я не думал… Я могу не включать его, если тебя это беспокоит, — говорит Чонин.

Минхо открывает один глаз и видит парня, стоящего посреди комнаты, сцепив пальцы вместе; он выглядит очень заспанно.

— Все в порядке, — говорит ему Минхо. — Рано или поздно мне пришлось бы проснуться.

Чонин улыбается, и Минхо обнаруживает, что улыбается в ответ. Может быть, теперь количество его друзей увеличилось до трех.

Старший лежит под одеялом, закрыв глаза, пока Чонин ходит по комнате, собираясь. Он слышит, как льется вода в душе, и следующее, что он помнит, как снова просыпается, только уже один. Он лежал в кровати весь день. То засыпал, то просыпался, вставал поесть, когда был голоден. Его телу необходимо было полностью восстановится после перелета.

Всяко лучше, чем встретиться лицом к лицу с истинной причиной его возвращения.

Ведь если бы он это сделал, хотя… что ж. Практически все, без сомнения, уже сплетничают о нем. Для них было почти очевидно то, что Минхо будет держаться особняком; он уже делал так однажды, так что, почему он не может сделать так еще раз?

Минхо не волнует, что думают о нем незнакомцы, на самом деле. Во всяком случае, большинство из них. Он полагает, что Сынмин теперь тоже считается чужаком.

Шаттердом на Чеджудо маленький, действительно маленький, но ему все равно едва хватает времени, чтобы обойти его полностью, вспоминая каждое из мест, которые Чан показывал вчера. Но его размеры не означают, что люди здесь менее занятые. В каждом уголке, куда заворачивает Минхо, люди усердно работают: от временных лабораторий по изучению внутренностей кайдзю до ангаров Егерей, откуда доносятся громкие звуки машин.

На самом деле его не должно удивлять то, что он столкнулся с Сынмином. Вероятность этого была слишком велика, и, зная его удачу, он должен был это предвидеть. Но он этого не сделал, и когда он поворачивает за угол, Минхо замирает как вкопанный, смотря на то, как Сынмин выходит из комнаты.

Младший тоже останавливается, но весь его вид говорит о том, что он находится в нескольких мгновениях от того, чтобы развернуться и уйти.

— Подожди, — говорит Минхо, прежде чем успевает подумать. Сынмин поворачивается, чтобы посмотреть на него без каких-либо эмоций, а старший роется в беспорядке мыслей и чувств в своем мозгу только для того, чтобы выдать лишь: — Как… Как у тебя шли дела?

Брови Сынмина взлетают вверх.

— Как у меня шли дела? — недоверчиво повторяет он. — Вау. Неужели прошло так много времени?

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? — срывается старший. Он делает паузу, а затем глубокий вдох. — Я не пытаюсь с тобой поссориться, — по крайней мере, он не хочет, но не знает, как избавиться от этого негатива. Не тогда, когда прошло так много времени. Минхо больше не знает человека перед собой, и винить в этом может только себя.

— Так что вместо этого ты просто будешь стоять там и спрашивать, как у меня шли дела, — смеется Сынмин. — Забавно.

— Слушай, — говорит Минхо, делая шаг вперед. Ему не терпится протянуть руку и коснуться Сынмина, его руки, запястья, чего-нибудь, что могло бы его успокоить, но он этого не делает. — В любом случае, нам нужно поговорить. Чан сказал…

— Честно, хен, мне все равно, что тебе сказал Чан. У меня есть более важные дела, —говорит младший. — Это место разваливается на части. Способны мы на цивилизованный разговор или нет — это наименьшая из моих забот прямо сейчас.

— Тогда зачем я вообще здесь? — насмехается Минхо.

Сынмин пристально смотрит на него.

— Я не знаю, хен. По-моему, ты должен задать этот вопрос самому себе.

Сынмин разворачивается на пятках и уходит, оставляя Минхо одного. Такое чувство, что по его венам течет статическое электричество. Электричество и глубокая, глубокая тоска.

Пять дней.

Пять дней походов из комнаты в столовую, бесцельных блужданий по коридорам Шаттердома. Пять дней избегания Ким Сынмина, что означает и избегание Чанбина, потому что они, похоже, всегда вместе, а это значит, что в столовую Минхо приходит раньше или же вообще не приходит, а также ненавязчиво осматривает каждую комнату, в которую заходит.

Минхо держался пять дней, прежде чем ворвался в кабинет Чана с намерением сказать ему, что уходит; что это не сработает; что прошло четыре года, и было смешно со стороны Чана думать, что он и Сынмин будут на одной волне спустя столько времени; что исправить ситуацию невозможно.

Вместо этого, когда дверь распахивается, он видит Чана за своим столом, дрожащего и обхватившего голову руками.

Он поднимает голову на звук открывающейся двери, и они мгновение смотрят друг на друга, прежде чем Минхо начинает слышать голоса приближающихся к комнате людей, и он заходит внутрь, закрывая за собой дверь. Глаза Чана красные. Он прочищает горло, выпрямляясь. Минхо колеблется, прежде чем сделать шаг ближе.

— Было бы глупо с моей стороны спрашивать, все ли с тобой в порядке, — говорит Минхо, и Чан фыркает.

— Да, было бы.

Минхо делает паузу. Раньше они были близки. Когда Чан был в LOCCENT (5), а Минхо и Сынмин были пилотами, он был тем, кто всегда был с ними на связи. Голосом, который предупреждал их об опасности и сообщал, что она миновала. Помимо этого, они всегда ладили: они были почти одного возраста, Чан — далеко от дома, и Минхо, оплакивающий потерю своего. Последний всегда был скрытным человеком, но если и был кто-то, с кем он охотно делился своими тревогами, то это был Чан.

Но так было раньше. Они больше не знают друг друга вот так. Минхо не знает здесь больше никого. Ни Чана, ни Джисона, ни Чанбина и уж точно ни Сынмина.

Минхо даже не хочет быть здесь. Сейчас самое время сказать об этом, а затем сесть на первый грузовой самолет из Чеджудо. Приползти обратно в Анкоридж, поджав хвост, и провести остаток своей жизни, работая специалистом по оказанию чрезвычайной помощи, точно так же, как он делал до того, как уволился и вернулся сюда.

Однако уходить было бы трусостью. И жестокостью. Он хочет думать, что ничего из этого не относится к нему, но его действия в прошлом говорят об обратном.

— Хочешь поговорить об этом? — в итоге спрашивает Минхо.

— Да, — это слово вырвалось из Чана, словно вода, прорвавшая плотину. — Да, пожалуйста.

Дела плохи, это очевидно. За месяцы, прошедшие после нападения, Чан спал всего-то часа четыре, если везло. У него слишком много нерешенных вопросов и дел, а персонала не хватает, чтобы помочь ему. Большая часть людей командного центра была убита, а просьбы Чана о помощи в основном игнорировались. У всех остальных Шаттердомов в мире были свои проблемы: Кайдзю выходили из океана, угрожая разрушить все, над чем они работали. Никто не хотел повторения ситуации в Гонконге (6), и поэтому они сосредоточили все свое время и силы на укреплении своих собственных фортов, оставив Чана здесь одного с попытками восстановить все по кусочкам.

Чану удалось снять с себя часть ответственности. У каждого подразделения есть свой лидер, и каждый вносил свой вклад в слаженную работу, но этого все равно было недостаточно. Чан все еще брал на себя большую часть ответственности, потому что он до глубины души, по-глупому самоотвержен. Одна из его лучших и одновременно худших черт.

— Я не хочу давить на тебя, но ты и Сынмин — единственная надежда, которая у меня осталась. Становится все труднее найти пилотов с такой высокой дрифт-совместимостью (7), у нас так мало рейнджеров, а те, кому удается пройти обучение по пилотированию, совершенно неопытны, чтобы справиться с тем, с чем нам приходится бороться, — Минхо никогда в жизни не видел Чана таким подавленным. — Я бы не позвонил тебе, если бы у меня был другой выбор. Я знаю, что ты оставил все это в прошлом, но ты так нужен нам сейчас.

Минхо смотрит на сгорбленную фигуру Чана, кучу оберток от батончиков мюсли, заполняющую и без того переполненную мусорную корзину в углу помещения, одеяло и подушку на футоне, пустые стаканы из-под чая, покоящиеся в куче на столе. В голове почему-то прокручивается его разговор, если это вообще можно так назвать, с Сынмином. Зачем я здесь?

Минхо принимает решение.

— Поднимайся, — приказывает он.

— Что? — Чан смотрит на него в замешательстве.

— Я сказал, поднимайся, — Минхо встает, жестикулируя руками, когда Чан даже не пытается пошевелиться.

— Зачем?

— Потому что нельзя так работать, — говорит Минхо. — Давай. Где твоя комната?

Чан ведет Минхо в комнату, отгороженную от остальной части спальных помещений. Своими размерами она едва ли дотягивает до того, чтобы действительно быть комнатой, но Минхо не думает, что это именно она. В лучшем случае кладовка, кровать в которой еле помещается, а для нормального шкафа даже места нет — небольшая кучка одежды Чана была сложена на крошечном комоде. Какой же беспорядок.

Минхо старается зарыть возникшую грусть, и вместо этого собирается порыться в чужой одежде в поисках чего-нибудь более удобного. Чан стоит прямо за ним, нависая, пока Минхо не передает ему футболку и поношенные спортивные штаны.

— Переодевайся, — говорит ему Минхо.

Чан делает, как ему велят. Минхо складывает его форму и кладет поверх остальной одежды. Когда старший заканчивает переодеваться, Минхо затаскивает его в постель.

— Увидимся позже, — говорит он, поворачиваясь к двери. — Отдохни немного.

— Я не могу просто спать, — напоминает ему Чан. — Меня мучает буквально самая ужасная бессонница за всю мою жизнь.

— Я не говорю тебе спать, — отвечает Минхо. — Я говорю тебе отдохнуть.

— И как я должен это сделать? — резко спрашивает Чан, садясь на кровати. — У меня столько дел. Даже когда я сплю, мне это снится.

— Ты мне доверяешь? — спрашивает его Минхо.

Чан вздыхает, а затем кивает.

— Доверяю.

— Тогда оставь все это мне, — Минхо открывает дверь. — Тебе нельзя покидать эту комнату до ужина. И я буду ждать тебя в столовой со всеми остальными. Хорошо?

— Хорошо, — тихо отвечает Чан.

Минхо закрывает дверь и, развернувшись на пятках, марширует обратно в кабинет Чана.

Он начинает с генеральной уборки. Минхо совершает набег на шкаф для хранения мусорных пакетов и начинает складывать туда весь мусор, что был в комнате. Он уверен, что люди косо смотрят на него, когда он ходит по коридорам туда-сюда, вооруженный мешками с мусором и стопкой грязной посуды, но он не обращает на них внимания.

Приведя все в более-менее нормальный вид, Минхо садится за стол Чана. Будет ли это слишком, если он пороется еще и в электронной почте Чана? Возможно. Он вернулся всего неделю назад. Тем не менее, у него есть возможность более объективно посмотреть на то, с чем они имеют дело, просматривая разговоры между Чаном и маршалами из других Шаттердомов мира после падения Гонконга. Он не может удержаться от отправки нескольких пассивно-агрессивных электронных писем с просьбой обновить статус запросов на поставки, подписываясь в конце как Ли Минхо, пилот Тайд Дэнсера.

Не успел он опомниться, как уже стемнело. Минхо следует за потоком людей, направляющихся в столовую. Чан приходит вскоре после него, садясь между ним и Джисоном. Минхо не может не заметить удивления на их лицах, что его лишь веселит. Даже после всех этих лет Чан остается таким же — человеком, увлеченным своей работой.

— Мне удалось немного поспать, — говорит Чан Минхо, наклоняясь ближе.

— Правда?

— Да. Не так много, но достаточно, чтобы оставаться в строю, — говорит Чан. — Чем ты занимался, пока я не путался у тебя под ногами?

— Уборкой, — говорит Минхо, глядя в свою тарелку. — Я… Возможно, я отправил несколько электронных писем.

Когда Минхо поднимает на него взгляд, Чан начинает смеяться. Младший чувствует, как тепло приливает к его лицу.

— О, вау. Уже жду того момента, когда начну их читать.

В какой-то момент к ним присоединяются Чанбин, и Минхо пытается взять волю в кулак, прекрасно осознавая, что Сынмин вскоре тоже будет здесь. Младший не из тех, кто устраивает сцены, и Минхо тоже — он скорее умрет, чем позволит всем вокруг понять, насколько он не контролирует свою жизнь, но мысль о том, что он будет рядом с ним, заставляет Минхо нервничать. Он не знает, как Сынмин отреагирует. И отреагирует ли он вообще.

— Не припомню, когда ты в последний раз ел с нами, — говорит Чанбин Чану. — Каждый раз, когда я пытался вытащить тебя из твоего кабинета, ты отказывался.

Чан пожимает плечами.

— Да… Минхо привел меня сюда, так что ты должен поблагодарить его за это.

Глаза Чанбина дергаются в его сторону, но Минхо просто продолжает есть.

— О, правда?

Чан хмыкает.

— Надрал мне задницу и ответил на мои электронные письма, — говорит он со смехом в голосе.

— Ха, — отвечает Чанбин.

Минхо крепче сжимает свои палочки для еды и продолжает запихивать ее в рот.

Сынмин не появляется до конца ужина. В другие дни Минхо уже сбежал бы, но это сразу бы дало Чану понять, что что-то не так, а после такого дня Минхо не собирается добавлять себе еще больше стресса.

Сынмин входит в столовую размашистой походкой, целых пять минут разговаривает на кухне с кем-то, кого Минхо не знает, а затем направляется к столу.

Старший начинает убирать свой поднос.

— Ты уходишь? — спрашивает Чан.

— Да, — отрывисто отвечает Минхо.

— Я пойду с тобой, — говорит тот, поднимаясь на ноги. — Было приятно поесть с вами, ребята. Я действительно должен стараться делать это чаще. О, привет, Сынмин.

Минхо встает. Разворачивается на пятках и мчится прочь. Словно трус, напоминает ему этот тихий голос, и Минхо ставит свой поднос к остальным громче, чем необходимо.

Чан догоняет его минуту или две спустя. Беззаботная улыбка, которая появилась на его лице, сменяется легким хмурым взглядом. Минхо заставляет себя расслабиться.

— Знаешь, — говорит Чан, когда они уходят, — у меня так и не было возможности спросить, по какому поводу ты приходил ко мне чуть раньше.

— О, забудь, это было неважно, — говорит ему Минхо.

— Уверен? — спрашивает Чан. — Не думаю, что ты бы вот так ворвался ко мне в кабинет из-за пустяка.

— Уверен, — настаивает Минхо.

— Хорошо, — сдается Чан. Они продолжают идти в тишине, пока не приближаются к спальным помещениям. Чан не пытается вернуться обратно в кабинет, что само по себе является маленькой победой. Минхо надеется, что сегодня он сможет поспать еще немного.

— Спасибо тебе за сегодня, — искренне благодарит Чан. — Что бы я без тебя делал, а?

— Лучше нам не знать, — говорит Минхо.

— Посмотри на размер этого зуба, — говорит Джисон, показывая сломанный клык длиной по крайней мере с руку. — Это от одного из кайдзю, который напал на Шаттердом.

Минхо смотрит на гигантский зуб перед ним. Конечно, сборщики органов Кайдзю вернулись, чтобы обыскать руины Шаттердома. Все, что можно было узнать о кайдзю из их останков, было жизненно важно, чтобы остановить еще одну резню. Это буквально их работа. И все же он цепенеет при виде чего-то прямиком из пасти существа, разрушившего одно из единственных мест, которые он когда-то считал своим домом.

До этого момента они не говорили об этом. Разрушение настолько укоренилось в повседневной жизни всех, кто выжил, что Минхо почти не нужно было спрашивать. В новой лаборатории Джисона все еще было полно стальных ящиков с бирками «ОСТОРОЖНО: ТОКСИЧНЫЕ ОТХОДЫ», а из-за нехватки места лишь часть оборудования была полностью собрана. Из сообщений Чана также мало какие подробности о масштабе бедствия можно было вычленить. Всю информацию Минхо узнал непосредственно из новостей, которые он просматривал почти неделю подряд, наблюдая за новостями о выживших.

Тем не менее, Минхо оказал бы тем годам, что они работали вместе, медвежью услугу, если бы просто подождал, пока все не утихнет.

— На что это было похоже? — спрашивает он.

Джисон моргает, глядя на него, отрываясь от установки зуба на специальную подставку для демонстрации в лаборатории. Нелицеприятный сувенир.

— Что было на что похоже?

— Нападение, — поясняет Минхо.

— О, — Джисон опускает зуб. — Было чертовски страшно.

Минхо ждет. Джисон садится и снимает перчатки, поднимая очки на лоб.

— Все началось как обычно. Прозвучала сирена, были развернуты егеря. Пока они были заняты первым кайдзю, который прошел через разлом (8), появились еще три. Я думаю, все знали, что ничем хорошим это не кончится. Поскольку Нова Спектр (9) был сильно поврежден, мы полагались на поддержку егерей из Нагасаки. Они немедленно начали эвакуацию, но все активные егеря были заняты… — Джисон замолкает. — Они умны. Мы знаем, что они умны, все факты свидетельствуют об этом. Нападение было целенаправленным, я уверен в этом.

— Это не сулит ничего хорошего остальным Шаттердомам, — бормочет Минхо.

— Да, не сулит, — говорит Джисон. — Они не нападали куда-то еще, ну, не в таком масштабе, как на нас. Можно было подумать, что, если бы они поняли, насколько это опасно, они начали бы бомбить нас всех. Я рад, что они этого не сделали. Разрушение было бы непостижимым.

— Я посмотрел отснятый материал, — говорит Минхо. — Это было жестко.

Джисон кивает.

— Да, — говорит он, глаза расфокусировано смотрят на точку пространства перед собой. — Мы рискнули вернуться туда пару недель назад, чтобы посмотреть, что можно спасти. Там не так много осталось, я тебе скажу.

— И Тайд Дэнсер была одной из счастливчиков? — спрашивает старший.

— О, нет, — говорит Джисон. — Они перевели ее сюда вскоре после того, как ты ушел. Ты не знал?

— Нет, — говорит Минхо. — Нет, я этого не знал.

— Да, Маршал… Ну… Он сказал, что она лишь «занимает место», — Джисон корчит рожу. — Сынмин не сопротивлялся, даже когда Чан сказал, что попытается остановить это, если тот захочет, — он продолжает, когда понимает, что Минхо не собирается говорить: — Я имею в виду, это одна из главных причин, по которой хен позвонил тебе. Не только из-за твоей опытности. Но еще и потому, что твой егерь все еще здесь, в идеальном состоянии. Было бы преступлением не позволить тебе попробовать еще раз, прежде чем они передадут ее кому-то другому.

Что-то уродливое горит глубоко в его животе.

— Посмотрим, — говорит он.

Джисон поднимает бровь. У него всегда была способность хорошо понимать Минхо.

— Знаешь, если ты не хочешь, чтобы это произошло, тебе нужно сделать одну единственную вещь, верно?

— Я не понимаю, о чем ты, — отвечает Минхо, занятый изучением одной из дюжины книг, хаотично разложенных на одном из столов.

Джисон просто пожимает плечами и продолжает прикреплять зуб к подставке.

— Как скажешь.

Тайд Дэнсер выглядит так же, как и четыре года назад. Даже лучше. Свежая покраска, плазменная пушка на правой руке выглядит блестящей и новой. Он как будто шагнул назад во времени: ему двадцать один год, и он смотрит на гигантскую машину, которую ему предстоит обуздать, с чистым восторгом после стольких страданий. Тощий двадцатилетний парень с искрящимся лицом рядом с ним находится в таком же восторге. И еще эта улыбка, которой они поделились.

— Привет, — говорит Чонин в приветствии. — Я не ожидал увидеть тебя здесь.

— Мне хотелось сменить обстановку, — говорит Минхо, не отрывая взгляда от неуклюжей фигуры егеря. — Ты работал над ней?

— Да, — отвечает Чонин. — Я, Феликс и еще несколько человек. Убедились, что вся электроника в порядке. Она была немного повреждена после, ну… В общем, проблема была незначительной, поэтому починка не заняла много времени. Хочешь, проведу тур?

— Конечно, — отвечает Минхо, и Чонин сияет.

Когда Чонин разговаривает с ним, объясняя то или иное, он не пытается как-то упростить слова, и Минхо благодарен ему за это. Младший говорит так, как будто они только что вытащили ее из захода в океан, как будто Минхо в последний раз управлял ей вчера, а не много лет назад.

— Феликс на самом деле хотел бы поговорить с тобой, — говорит Чонин, когда они заканчивают. Они стоят у коннектора (10), и Минхо замечает потертую наклейку с собакой в самом верхнем углу бортового иллюминатора. Внутри этого места так тоскливо. Оно явно нуждается в декоре. Воспоминания возвращаются к нему с такой силой, что он почти спотыкается. — Что-то об улучшении оружия.

— Он сейчас здесь?

Если Чонин и замечает задержку с ответом, он не упоминает об этом.

— Да, он, наверное, за своим столом. Я отведу тебя к нему.

Феликс действительно за своим рабочим столом. Чертежи и эскизы разложены сверху, и Феликс, сгорбившись над одним, царапает что-то на полях. На нем наушники, и музыка гремит так громко, что они могут слышать каждое слово.

Чонин подходит и вынимает один из наушников Феликса. Последний сильно вздрагивает, и карандаш из его руки со звоном падает на пол.

— Минхо-хен пришел к тебе, — оповещает младший, и Феликс смотрит на него с улыбкой, убирая наушники вовсе.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечает Минхо. — Чонин сказал, что ты хочешь поговорить об оружии?

Феликс загорается.

— Да, — говорит он по-английски, слова растягиваются из-за австралийского акцента. — Подожди, дай мне найти нужные эскизы.

Они возвращаются обратно, чтобы встать под тенью Тайд Дэнсера, Феликс раскладывает эскизы на полу.

— Итак, поскольку Тайд Дэнсер — это ранняя серия Марк-4, она немного примитивна в плане вооружения. Я делал некоторые заметки по поводу различия между оснащением Марка-4 и Марка-5, и думаю, вам не помешала бы дополнительная плазменная пушка, — объясняет Феликс. — Ты контролируешь левую сторону, верно? — после кивка Минхо, он продолжает: — Не пойми меня неправильно, мне нравится, как вы комбинируете рукопашный бой с применением меча, что-то типа супер-современного штыка, но я думаю, что нам, возможно, следует вмонтировать небольшую плазменную пушку, чтобы у вас был дополнительный удар. Ну, знаешь, будет возможность отбиться, если Сынмин занят тем, что вышибает мозги кайдзю.

Минхо слушает, как Феликс рассуждает о новых возможностях, чужие глаза загораются, когда младший упоминает, что Сынмин дал ему зеленый свет на то, чтобы оснастить егеря раздвигающимся хлыстом. При этих словах у Минхо в голове все путается.

— Делай, что хочешь, — говорит ему Минхо, когда Феликс, наконец, делает паузу, чтобы перевести дыхание, выжидающе глядя на старшего. — Я доверяю тебе.

Феликс выглядит радостным.

— Спасибо. Я буду держать тебя в курсе происходящего.

— А ты хорош в своем деле, — говорит Минхо, кивая на эскиз. — Как ты во все это ввязался?

Феликс выглядит немного смущенным, потирая шею.

— Ох, я просто обожал играть в игры. В свободное время сам придумывал всякие штуки. Меня взяли инженером, появилась возможность представить несколько своих идей, и вот, пять лет спустя, мы здесь.

— Если бы только все это было одной большой игрой, да? — бормочет Минхо.

Феликс грустно улыбается.

— И не говори, — соглашается младший.

— Нуна прислала нам выпечку, — говорит Сынмин, аккуратно размахивая контейнером перед Минхо.

Старший выныривает из полудремы и моргает, осознав, что все еще находится в столовой. Здесь лишь несколько человек.

— Уже поздно, — говорит он, и Сынмин пристально глядит на него.

— Ага, — отвечает Сынмин, садясь напротив него. — Но ты был тем, кто решил вздремнуть на этих ужасных жестких стульях, поэтому мы все еще здесь.

Минхо не утруждает себя ответом. В основном потому, что он слишком устал, чтобы придумать что-то остроумное, но также отчасти потому, что ему нравится, когда Сынмин может оставить за собой последнее слово. Приятно видеть довольное выражение лица младшего, когда он думает, что одержал свою маленькую победу. Но еще приятнее, когда Сынмин действительно застает Минхо врасплох. Он так ярко улыбается в таких случаях, открывая всему миру вид на свои брекеты и не заботясь об этом. Так ярко, будто добился невероятного успеха.

Минхо может по пальцам пересчитать то, что разжигает искру тепла в его груди. Улыбка Сынмина — одно их них. А вот то, что это может говорить о Минхо, он совсем не готов признавать.

— Прислала выпечку? — наконец подает голос Минхо. — Я не знал, что она этим увлекается.

— Не увлекается, но в приюте, где она работает, много детей, поэтому она практикуется. Она также сказала, что, чтобы набраться сил, нам нужно хорошенько подкрепиться.

Сынмин предлагает ему банджоппанг (11), и Минхо охотно его принимает. Старшего внезапно накрывает тоска по дому. В столовой старались подавать разнообразную еду, но поставки продуктов напрямую зависели от частоты нападений, а в последнее время казалось, что кайдзю вылезают из разлома чуть ли не каждую неделю. Он смотрит на слегка деформированную рыбу, а в голове картинками всплывает все, что он потерял.

Минхо ждет, пока Сынмин возьмет себе другую рыбку, а затем прикасается концом своего десерта с десертом младшего, будто чокаясь. Сынмин дарит ему улыбку.

Старший начинает думает обо всем, что у него теперь есть, и тоска по дому отступает на задний план.

— Тогда поедим.

Минхо медленно просыпается. Чонин все еще крепко спит на своей половине комнаты. Часы показывают 04:34 утра, и старший снова зарывается в простыни, внезапно полностью проснувшись.

Сынмин слишком часто ему снится. Даже после того, как он уехал, расстояние не спасло его разум от скитаний. В последние годы эти сны казались все больше похожими на кошмары. Минхо просыпался рано утром с тяжестью в груди и глубокой тоской по тому, что оставил позади.

Но ни один его сон никогда не был таким простым, как этот — обычное воспоминание прямиком из относительно мирных времен.

Он осторожно, стараясь не разбудить Чонина, поднимается с кровати, надевает кроссовки и выскальзывает за дверь. В коридорах Шаттердома тихо, но люди все еще бодрствуют, работая ночь напролет, чтобы обеспечить безопасность.

Минхо просто шагает, не имея какой-то конкретной цели. Он счастлив идти туда, куда несут его ноги. В конце концов, он оказывается рядом с тренировочными залами. Минхо входит в один из самых больших, у стен которого расставлены тренажеры, а в центре — коврики. Старший направляется к беговой дорожке и включает ее. Может быть, ходьба его утомит.

Примерно через полчаса дверь распахивается. Хенджин выглядит удивленным, увидев Минхо, и задерживается в дверях.

— Не можешь уснуть? — интересуется старший, нажимая на кнопку остановки и замедляя ход.

— Я еще даже не пытался заснуть, — признается Хенджин. — Еще одна очередная ночь. А ты?

— Мне приснился сон, — говорит Минхо.

— Плохой сон? — спрашивает Хенджин, входя в комнату. У него в руках бутылка воды, он садится на один из ковриков на полу.

Минхо подходит, чтобы присоединиться к нему.

— Не обязательно. Просто сон.

— Хорошо, — младший издает неловкий смешок и начинает растягиваться. Когда Минхо садится рядом с ним, наблюдая, он останавливается. — Ты что, так и будешь тут сидеть?

— Я отдыхаю, — говорит Минхо, ложась на коврике.

Хенджин выглядит озадаченным, но продолжает тянуться. Между ними повисает неловкое молчание. Минхо не хочет вставать и уходить — хотя бы потому, что он пришел сюда первым, и он еще не настолько устал, чтобы снова попытаться заснуть — поэтому он напрягает свой мозг в попытках придумать хоть что-нибудь, чтобы поддержать беседу, и вспоминает то, что Джисон говорил о Хенджине.

Из всех новых людей, с которыми ему приходится общаться, Хенджин — единственный, с кем у него еще не было возможности поговорить. Минхо видит Чонина каждый день, и у них вошло в привычку разговаривать друг с другом перед сном. Феликс всегда готов и рад поговорить, когда их пути тоже пересекаются. Хенджин работает в тренировочных залах от рассвета до заката, и поэтому они встречаются только в столовой, а также потому, что Минхо изо всех сил старался избегать эту часть Шаттердома. Слишком велик риск столкнуться с Со Чанбином или, что еще хуже, с Ким Сынмином.

— Ты тренируешь новобранцев, верно? — подает голос Минхо через мгновение.

Хенджин утвердительно хмыкает.

— Ты занимался этим до того, как перевелся сюда? — спрашивает старший. — Откуда, ты говоришь, переехал? Из США?

— Нет, — говорит Хенджин. — Я тоже был пилотом.

Минхо внезапно подрывается, садясь, да так резко, чтобы Хенджин вздрогнул, пошатнулся и упал на задницу.

— Пилотом?

Хенджин смеется над своей же реакцией.

— Эхо Тайфуна, Шаттердом Лос-Анджелеса.

Минхо роется в памяти. Он смутно помнил имена даже более близких к ним егерей, в Сиднее и Нагасаки, не то чтобы знать о каких-то с другой стороны океана. В этом, скорее, лучше разбирался Сынмин. Но это имя отдается тихой мелодией в глубине его сознания, и он мог почти уверенно сказать, что это был результат последних остатков синхронизации с Сынмином.

— Почему ты прекратил?

Лицо Хенджина слегка вытягивается, улыбка становится натянутой.

— А по какой причине кто-то прекращает им быть? — отвечает вопросом на вопрос Хенджин. — Они теряют второго пилота.

— О, — Минхо открывает рот и снова захлопывает его. — Это верно…

— Да, — заканчивает Хенджин. — Йеджи погибла. Мы были подкреплением, а кайдзю подошли сзади и застигли на врасплох, — говорит прямо, глядя куда-то в сторону. — Мне нужно было сбежать, поэтому я ушел.

— Мне жаль, — говорит ему Минхо.

Хенджин хмыкает.

— Спасибо.

Они снова замолкают. Хенджин продолжает растяжку, принимая различные позы для пилатеса, которые Минхо и сам делал несколько лет назад. Старший копирует его, перенося вес на левую ногу.

— А что насчет тебя? — спрашивает Хенджин через некоторое время.

— А что насчет меня?

— Почему ты прекратил?

Минхо пристально смотрит на него. Хенджин смотрит в ответ.

— Уверен, ты уже знаешь.

Хенджин пожимает плечами.

— Одно дело знать слухи, совсем другое — услышать это от первоисточника. Иначе это остается лишь слухами.

Минхо вздыхает.

— Я был ранен, — говорит он. — Восстановление заняло бы очень много времени, прежде чем я снова смог бы пилотировать. Я подумал, что будет лучше, если мой напарник будет дрифтовать с кем-то другим.

— И ты ушел, даже после того, как он умолял тебя не делать этого, — добавляет Хенджин.

Минхо на это никак не реагирует. Сынмин попросил его остаться только один раз. После этого он оставил старшего одного со своим выбором.

— Я не буду лгать и говорить, что понимаю, — продолжает Хенджин. — Когда я впервые встретил Сынмина, мы оба скорбели о потере того, чем жили. Горе превратилось в гнев. Я был так зол за него. Все, о чем я мог думать, это то, что ты был таким эгоистом, раз ушел. Такая привилегия, — он делает паузу. — Но теперь я так не думаю. По крайней мере, большую часть времени. Я все еще не до конца понимаю, но это не мое дело.

— А Сынмин? — спрашивает Минхо. — Он все еще так думает?

Хенджин смотрит на него.

— Не думаю, что я могу ответить на этот вопрос, — говорит он. — Если хочешь знать, ты можешь, ну, не знаю, спросить у него.

— Это не так просто, — говорит Минхо.

— Не согласен, — говорит Хенджин. — Четыре года — это слишком долгий срок во времена апокалипсиса. Люди меняются. Ты не узнаешь, пока не попробуешь.

Минхо врывается в лабораторию Джисона, ожидая, что тот по уши будет возиться в мозгу кайдзю, о котором он гудел последние несколько дней, но вместо этого он находит его сидящим за своим столом ни с кем иным, как с Ким Сынмином.

— О, привет, хен, — здоровается Джисон.

Сынмин бросает на него один короткий взгляд, прежде чем вернуться к тому, на что они смотрели, и, возможно, Минхо заслуживает неуважения, но его все равно это бесит.

— Привет, — говорит Минхо. — Если ты не занят…

— Он занят, — вмешивается Сынмин.

— Пожалуйста, никаких драк в моей лаборатории. Вы расстроите кайдзю, — то, как глаза Джисона бегают туда-сюда, противоречит легкости его тона.

— Я хотел поговорить с тобой, — говорит Минхо. — Наедине.

— А тебе это обязательно нужно сделать сейчас? — Джисон прищуривает глаза. — Это не может подождать?

До того, как Минхо вошел в комнату и нашел Сынмина, это могло подождать. Было ограниченное количество людей, с которыми он мог проводить время в Шаттердоме. Он не собирался позволять Сынмину ввязываться.

— Нет, — говорит Минхо.

— Если ты просто хочешь узнать, что я хочу на обед, я убью тебя, хен, — сладко говорит Джисон.

Сынмин смотрит на Минхо через плечо Джисона. Они выходят из помещения, и дверь закрывается. Минхо хотел бы, чтобы это положило конец непонятным вспышкам, когда он рядом с Сынмином, но это не сработает. Если уж на то пошло, Минхо осознает это болезненнее, чем когда-либо.

Прежде чем он успевает открыть рот, Джисон скрещивает руки на груди и смотрит на него.

— Нет никакой веской причины, по которой ты вытащил меня сюда, не так ли?

Минхо бормочет, изо всех сил пытается придумать что-то существенное, а не «Мне скучно, можно я здесь потусуюсь?» изначально он пришел, чтобы побеспокоить Джисона.

— Я так и думал, — Джисон разочарованно вздыхает, а Минхо смотрит на дверь за головой Джисона. — Ты не можешь просто забирать все мое время, потому что завидуешь Сынмину. Он и мой друг тоже, или ты забыл?

— Конечно, не забыл, — бормочет Минхо.

— На самом деле, за последнее время я узнал о нем больше, чем о тебе, — указывает Джисон, и это правда, но это больно. Раньше это был он. — Я приветствовал твое возвращение без вопросов, потому что я знаю, что у тебя полно дел со всем твоим прошлым с Сынмином и что бы там еще ни происходило в твоей голове, но я не пешка в твоей глупой односторонней войне, хен.

— Джисон…

— Уходи, — отпускает его Джисон. — Увидимся за ужином.

Джисон открывает дверь и заходит внутрь. Перед тем, как она полностью закроется, Минхо мельком видит глупое вкрадчивое лицо Сынмина и, подавив желание закричать, ускользает прочь.

Минхо не уверен, по какой именно причине ищет Со Чанбина. Из-за скуки ли или любопытства. Или же его надоумил тот тоненький голосок в его голове, который заставлял его чувствовать себя виноватым, когда терял бдительность. Минхо направляется в офис J-Tech, не имея абсолютно никакого плана. Может быть, у него вообще не будет шанса поговорить с Чанбином. Может быть, его вообще выставят за дверь.

Когда приходит Минхо, в офисе почти никого нет. Он замечает Чанбина, сидящего в одиночестве, и решает отбросить всякую осторожность. Его методы подхода к трудным ситуациям всегда немного отличались от стандартных. И за четыре года ничего особо в этом плане не поменялось.

— Что делаешь?

Чанбин вздрагивает, поворачиваясь на своем кресле. Минхо проходит вглубь офиса и заглядывает в бумаги, которые младший разложил на столе. Листы исписаны какими-то уравнениями, и у Минхо от одного взгляда на них начинает болеть голова.

Чанбин хмуро смотрит на него.

— Могу я тебе чем-то помочь?

— Похоже, ты не рад меня видеть, — говорит Минхо, оглядывая комнату.

— Дело не в этом, — медленно говорит Чанбин. — Ты вернулся две недели назад, и до сих пор я ни разу тебе не понадобился.

— Я скучал по тебе, — говорит ему Минхо, и Чанбин смотрит на него, не впечатленный.

— Ну, теперь ты просто кажешься подозрительным, — Чанбин складывает руки на груди.

Минхо повторяет за ним.

— Ты мне не доверяешь?

Чанбин прищуривает глаза. Минхо удерживает зрительный контакт, пока Чанбин со вздохом не прерывает его и не откидывается на спинку стула.

— Я изучаю несколько исследовательских работ, присланных операторами из Владивостока. Они пытались выяснить что-то про те части человеческого мозга, которые как-то связаны с дрифт-совместимостью, так что в будущем есть шанс, что мы сможем быстрее определять ее уровень после сканирования мозга.

— А-а, — говорит Минхо.

— Ты сам хотел знать, что я делаю, — парирует Чанбин.

— Я соврал, — говорит Минхо. Прежде чем Чанбин может взорваться, он продолжает: — Хотя это звучит довольно интересно. Не будет так напряжно, если есть метод, который может ускорить процесс отбора.

— Если ты хочешь как-то помочь, то всегда можешь пройти сканирование. У меня есть недавний скан от Сынмина, а вот твой уже устарел, — говорит Чанбин. — Получилась бы интересная статья о том, как именно со временем меняется дрифт-совместимость и меняется ли вообще.

— Может быть, — отвечает Минхо, и Чанбин вздыхает.

— Серьезно, хен, почему ты здесь?

— Я подумал, что с тебя можно начать все, что касается Ким Сынмина, — отвечает он.

— Сынмина? — переспрашивает младший.

— Думаю, ты расслышал с первого раза, — говорит Минхо.

— Что ты хочешь знать о нем? — спрашивает Чанбин. — Хотя, что более важно, почему?

— Он не хочет со мной разговаривать, — говорит Минхо.

— Думаю, для этого есть веская причина, — говорит Чанбин. — На его месте я бы тоже не хотел с тобой разговаривать. Ты должен оставить его в покое.

— Ты что, теперь телохранитель Сынмин-и? — Минхо смеется, но во рту у него горький привкус.

— Нет, я просто тот, кому пришлось собирать его по кусочкам, после твоего ухода, — парирует Чанбин. — Брось это, хен. Если он захочет поговорить с тобой, он это сделает. Тебя не было четыре года, а теперь ты маячишь у него перед глазами, как ни в чем не бывало. Ему нужно время, чтобы переварить все это. А если ты думал, что все будет куда проще, то ты тот еще дурак.

— Отлично, — говорит Минхо.

Он разворачивается и выбегает из комнаты, для пущей убедительности хлопнув за собой дверью. Это действо поселяет в его груди приятное чувство примерно на две минуты, прежде чем в нем расцветает глубокое сожаление, но он сжимает кулаки и просто продолжает идти.

Минхо жует свою еду, когда Сынмин ударяет ладонями по столу напротив него. Он замирает с ложкой в руках, которую так и не донес до рта. Все остальные за столом выглядят такими же удивленными, увидев его, как и Минхо.

— Ты чего-то хотел? — небрежно интересуется Минхо, будто бы его сердце не забилось быстрее в тысячу раз.

— Иди за мной, — приказывает Сынмин.

Минхо почти собирается сказать «нет». Почти. Вместо этого он опускает ложку в тарелку и двигает поднос в направлении Чонина. Он не смотрит на остальных, когда поднимается на ноги.

— Веди, — говорит старший.

Сынмин шагает из столовой достаточно быстро, так, что Минхо с трудом поспевает за ним. Младший оборачивается через плечо, бросает взгляд на ногу Минхо и замедляет ход. Он все еще на несколько шагов впереди, но Минхо не чувствует, что он вот-вот свернет за угол и исчезнет.

Сынмин выводит их за пределы Шаттердома. Снаружи прохладно, поздняя осень начинает уступать права зиме. Минхо дрожит, когда младший спускается по ступенькам и ведет его по песчаной дорожке. Впереди слышится звук волн, разбивающихся о берег, и с каждым шагом становится все громче.

Минхо здесь раньше не бывал. Это говорило о том, насколько большой был Шаттердом. Судя по старым планам, которые были спрятаны в глубине кабинета Чана, база потерпела значительные изменения, если сравнивать с тем, какой она был до войны, а затем, когда ее использовали в качестве операционного центра. Ее размеры все еще были ничем по сравнению с другими Шаттердомами мира, но это все равно заставило его вспоминать о том, как бы он ни задыхался внутри этих стен, время проведенное здесь, было лучшим.

— Зачем ты это делаешь? — Сынмин резко тычет пальцем в чужую грудь.

— Делаю что? — спрашивает Минхо, искренне смущенный.

— Беспокоишь Чанбина, — парирует Сынмин. — Расспрашиваешь Хенджина обо мне…

— Я не расспрашивал Хенджина, — говорит Минхо. — Во всяком случае, это не было моей целью.

— Перестань уходить с темы и ответь на вопрос, — огрызается Сынмин.

Минхо вздыхает.

— Я не знаю. Я не знаю, окей? Ты не разговаривал со мной, а я почти никого здесь не знаю и…

— Да, так обычно и бывает, когда оставляешь все позади. Люди двигаются дальше, — говорит ему Сынмин. — Я двигался дальше. Знаешь, как было неприятно узнать, что ты возвращаешься? Когда Чан предложил мне эту идею, я сказал ему, чтобы он делал, что хочет, что ты все равно не вернешься. Зачем тебе возвращаться? Если я не смог заставить тебя остаться, каким образом Чану удастся это? — Минхо открывает рот, чтобы что-то сказать, но Сынмин поднимает руку. — Нет, я не закончил. Почему ты вернулся? Я хочу знать.

— Я не знаю, — начинает Минхо, но Сынмин снова перебивает его, и Минхо раздраженно фыркает.

— Не лги мне. Я знаю, что ты знаешь.

Напряжение, нарастающее внутри старшего, рвется, словно резиновая лента.

— Я вернулся, потому что Гонконг был моим домом. Знать, что он уничтожен, было ужасно. Возвращение сюда… Наверное, я думал, что возвращение сюда затянет раны, что не сумел сделать Анкоридж, — Минхо делает глубокий вдох. — Я не учел, насколько все здесь изменилось.

Сынмин медленно кивает.

— Хорошо. Спасибо за честность, — Минхо глубоко вздыхает, когда напряжение в воздухе спадает. — Честно говоря, я думал, что это придется из тебя клещами вытаскивать, — продолжает Сынмин, — но, думаю, что ты тоже изменился за последние несколько лет. К лучшему это или к худшему, еще предстоит узнать.

В его голосе слышны дразнящие нотки, и это застает Минхо врасплох. Две минуты назад Сынмин обвинял его, а теперь пытается подколоть? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Минхо закрывает глаза и считает до десяти. Когда он открывает их снова, Сынмин все еще там, стоит рядом. Он и представить не мог, что увидит на его лице намек на улыбку.

— Это все, что ты хотел? — спрашивает Минхо, он не из тех, кто смотрит дареному коню в зубы. — Вытащить меня сюда и накричать? Сказать, какой у меня ужасный характер?

Сынмин закатывает глаза.

— Не умничай, хен.

— Значит ли все это, что ты тоже ответишь на мой вопрос? — спрашивает старший. Когда Сынмин смотрит на него в замешательстве, Минхо продолжает: — Как у тебя шли дела?

Сынмин смеется, коротко, резко, недоверчиво, и это снова застает Минхо врасплох. Мало того, что он увидел улыбку, так еще и смех его услышал? Должно быть, произошло чудо.

— Справляюсь, — отвечает Сынмин через мгновение. — Что насчет тебя, хен?

Минхо моргает, глядя на него. Сынмин поднимает бровь.

— Кот проглотил твой язык?

Никто не спрашивал. Чан обходил эту тему стороной, и Джисон, кажется, просто и без вопросов все знал. Он еще недостаточно хорошо знает Феликса, Хенджина или Чонина, и его отношения с Чанбином в тот момент были не совсем хорошими.

— Я… я думаю, также. Справляюсь, — отвечает Минхо.

— Кажется, это обычное дело в наши дни, — говорит Сынмин. — Увидимся, хен.

Сынмин возвращается внутрь, оставляя Минхо в замешательстве и одиночестве, и только звук волн составляет ему компанию.

Сынмин ставит свой поднос на стол, садясь на место между Чонином и Хенджином. Они выглядят менее удивленными его приходом, чем Джисон, который поворачивается к Минхо с широко раскрытыми глазами и открытым ртом. Ты это видишь? Минхо молча пожимает плечом в ответ, я тоже ничего не понимаю.

Феликс появляется немного позже, Чанбин следует за ним. Последний мнется, когда видит Сынмина за столом, садится, нахмурившись, и переводит взгляд с одного на другого, пока Минхо не надоедает.

— У меня что-то на лице? — спрашивает.

— Нет, — говорит Чанбин.

— Тогда перестань смотреть на меня и ешь свою еду. А то остынет, — говорит ему Минхо.

Сынмин издает смешок. Глаза Джисона, кажется, расширяются еще больше.

Новости об их некотором примирении быстро расходятся. Чонин смелее затрагивает тему о Сынмине, когда они разговаривают перед сном, и Чанбин, кажется, тоже расслабляется рядом с ним. Это только вопрос времени, когда дойдет и до Чана. Он снова не ужинает вместе с ними, так что ему не удалось увидеть все воочию.

Когда Минхо заходит в кабинет Чана, первое, что он замечает, это то, что старшему удалось сохранить помещение в чистоте. Той горы кружек больше нет, а мусорное ведро практически пустое. Минус одна головная боль для Минхо. Теперь он может работать над проблемой с отдыхом старшего.

— Ты звал?

— О, привет, спасибо, что так быстро пришел, — говорит Чан, отрываясь от своего ноутбука. — Я знаю, ты занят.

— Да нет, вовсе не занят. У меня есть все время в мире, — говорит ему Минхо.

Чан улыбается.

— Что ж, в таком случае, у меня есть для тебя предложение.

— Ну давай, — Минхо опускается на стул напротив стола Чана.

— Ходят слухи, что вы с Сынмином… в более-менее нормальных отношениях, скажем так, — начинает Чан. — Это правда?

— Может быть. Зависит от того, по какой причине ты спрашиваешь.

Чан откидывается на спинку стула.

— У нас уже несколько месяцев буквально нет пилотов. Я не хочу давить на вас двоих, но было бы лучше, если бы мы могли хотя бы попробовать дрифт. Так я буду знать, строить ли мне дальнейшие планы.

— С Тайд Дэнсером, — говорит Минхо, прищурив глаза.

Чан вздыхает.

— Я знаю, что ты привязан. Но если вы двое не можете наладить отношения, я не позволю егерю в почти идеальном состоянии стоять в ангаре.

— Тебе придется спросить Сынмина, — говорит Минхо. — Если он согласится, тогда я с радостью.

— Он уже согласился, — говорит Чан. — Я сегодня говорил с ним об этом.

Минхо удивленно моргает. Сынмин согласился?

— Ох. Хорошо.

— Я попрошу Чанбина все настроить, — говорит Чан, придвигая свой ноутбук поближе. — Как насчет завтрашнего утра?

— Завтра нормально, — соглашается Минхо, немного ошеломленный.

— Это странно, — бормочет Минхо, сжимая и разжимая кулак. В прошлом его костюм пилота казался второй кожей, но сейчас Минхо просто с горечью осознает, что его плечи лишь сдавливает тяжелыми тисками.

— Тебе придется снова привыкнуть к этому, — говорит ему Сынмин.

— Готовы? — голос Чанбина доносится из коммуникатора.

Нет, хочет сказать Минхо. Он может слышать биение собственного сердца в ушах.

— Погнали, — говорит Сынмин.

— Отлично. Запускаем дрифт, — говорит Чанбин. — Удачи.

Опускается тишина. Минхо закрывает глаза и сосредотачивается. Воспоминания проплывают мимо. Комната, в которой он провел половину своего времени в одиночестве за последние четыре года в Анкоридже, дом его детства, его родители и бабушка. Затем то, как его увозят обратно в Гонконг, несколько мгновений в тренировочной комнате Квуна (12), в ангаре и на берегу. Как Ким Сынмин борется с ним на коврике во время спарринга, как Минхо на их кухне готовит им ужин, и как тесно они прижимаются друг к другу на кровати в попытке избавиться от кошмаров. Сны. Эти ужасные сны — о том, как он один посреди океана, борется, тонет. Затем появляются места, где он никогда не был, знакомое лицо сестры Сынмина, а потом его собственное, искрящееся смехом.

Затем громкие голоса.

— Ты уходишь?

Сердце Минхо замирает. Сынмин перед ним выглядит измученным и совсем юным. Боль в его голосе ясна как день и глубока, как ничто другое.

— Я должен, — отвечает призрак Минхо. Весь в синяках, на костылях. Он действительно похож на призрак. Оболочка человека, которым он когда-то был. — Так будет лучше для нас обоих.

На мгновение Минхо думает, что это он заблудился, потерял точку баланса и зацепился за воспоминания, но затем он видит Сынмина, его Сынмина, скорчившегося в углу комнаты, руками прижимаясь к шлему, там, где находятся уши, чтобы не слышать ничего.

— Почему ты должен это решать? — спорит Сынмин из воспоминания. — Как ты можешь просто взять и уйти? Неужели последние четыре года ничего для тебя не значат?

— Конечно, они что-то значат для меня, — огрызается Минхо. — Но я не могу месяцами сидеть и ждать, пока все наладится. Я бесполезен. Ты заслуживаешь намного большего, чем… это. Ты заслуживаешь намного больше, чем кого-то, вроде меня.

— Какой же ты эгоист, — Сынмин на грани слез. Минхо тоже больше не хочет это слушать, но он прирос к месту, не в силах пошевелиться. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Я умоляю тебя остаться, хен. Пожалуйста. Ради меня.

— Мне жаль, — тихо отвечает Минхо.

Настоящий Минхо разворачивается и направляется туда, где свернулся калачиком Сынмин.

— Это всего лишь воспоминание, — напоминает ему старший, присаживаясь на корточки, пока они не оказываются лицом к лицу, чтобы заслонить Сынмину картину позади себя. Сынмин из прошлого плачет, и Минхо чувствует, как его сердце разбивается. — Сынмин, давай. Не цепляйся за это.

Младший моргает, смотря на него, но ничего не отвечает.

— Сынмин, — повторяет Минхо, немного отчаявшись и держа шлем Сынмина в руках. — Сынмин-и. Я здесь. Давай, вернись ко мне.

Они возвращаются в настоящее. Минхо неуклюже пытается освободиться от спинного фиксатора и поворачивается лицом к Сынмину, но тому уже удалось выбраться. Чанбин разговаривает с ними по коммуникатору, его голос встревоженный. Минхо прочищает горло, прежде чем ответить.

— У нас все хорошо, — говорит он. — Дайте нам пять минут, и мы спустимся.

Чанбин испускает долгий вздох облегчения.

— Чан встретится с тобой у рубки. Он хочет сказать пару слов.

Минхо может беспокоиться о том, каким будет его вердикт, позже. Сейчас важно только одно.

— Конечно, — говорит Минхо и поворачивается к Сынмину.

Тот не смотрит ему в глаза. Он снял шлем, его голова откинута назад, а глаза — пусты, когда он смотрит вверх.

— Ты в порядке? — спрашивает Минхо.

— Не задавай глупых вопросов, хен, — отвечает Сынмин, опускаясь на корточки.

— Хорошо, — говорит Минхо, поднимая руки. Старший опускается на пол рядом с ним. Дыхание Сынмина прерывистое. — Хорошо. У тебя есть столько времени, сколько тебе нужно.

Он сидит рядом с ним, пока Сынмин резко не встает. Минхо вскакивает на ноги вслед за ним.

— Куда ты идешь? — он спрашивает.

— Прошло пять минут, — говорит Сынмин.

— Мы можем подождать еще…

— Нет, — перебивает Сынмин, сжав челюсти. — Давай просто уйдем.

— Я не знаю, почему мы подумали, что это будет хорошей идеей — просто бросить вас двоих в этот омут, — говорит Чан, расхаживая взад и вперед. Они в его кабинете, вдали от любопытных глаз, но казалось, что половина Шаттердома наблюдала за их походом сюда, так что все они знали, что что-то происходит.

— Ты не мог знать, что произойдет, — говорит Минхо.

— Но мы все равно должны были это учесть, — отвечает Чан. Минхо хочет встряхнуть его. Не во всем, что происходит, виноват он. — Я думаю, нам просто нужно начать с чистого листа. Притворитесь, что вы рейнджеры, и тренируйтесь, как раньше. Вернем вам вашу синхронизацию.

— Прямо как в старые добрые времена, да? — размышляет Минхо. — Как думаешь, ты сможешь уложить меня, Сынмин-и?

Впервые с тех пор, как они вошли в комнату, Сынмин отворачивает голову от окна и пристально смотрит на Минхо.

— Я помогал Хенджину на его тренировках последние два года. Я знаю, что могу тебя уложить.

Минхо не спарринговал с тех пор, как покинул Гонконг. Все упражнения, что он делал за последние четыре года, была физиотерапия и случайные ночные походы в спортзал. Он не уверен, уловил ли это Сынмин, когда они были в дрифте, или нет, но он не собирается признавать поражение.

— Это мы еще посмотрим.

Чан хлопает в ладоши, переводя взгляд с одного на другого.

— Отлично! Когда вы хотите начать?

После ужина, когда маленькая стрелка на часах близилась к десяти, тренировочный зал пуст, за исключением Минхо, Сынмина, Чана и Хенджина. Минхо крутит посох в руках, ожидая, пока Сынмин закончит разговор с Чаном. У Хенджина с собой блокнот на планшете и ручка, чтобы делать заметки. Минхо чувствует себя так, словно ему снова двадцать.

— Готов? — спрашивает Сынмин, когда, наконец, выходит на мат.

— Конечно, — говорит Минхо.

— Как твоя нога? — интересуется младший, слегка постукивая концом своего посоха по левой голени Минхо.

— А что, собираешься мне поддаться?

Сынмин фыркает.

— В твоих мечтах, хен.

Десять секунд спустя Сынмин подсекает посохом ноги старшего, и Минхо падает плашмя на мат. Он громко и тяжело вздыхает, закрывает глаза и молится, чтобы кровь перестала приливать к ушам. Десять секунд. Не прошло и минуты. Какой кошмар.

— Ты давно не практиковался, — говорит Сынмин повседневным тоном. В нем не слышно ни веселья, ни насмешки. Лишь горькая правда. Минхо не уверен, хорошо это или плохо. — Это не должно было быть так просто.

Сынмин протягивает руку, чтобы помочь Минхо подняться. Последний же пристально смотрит на него, а затем поднимается на ноги без посторонней помощи.

После этого начинается выброс адреналина. Или, может быть, это просто стремление избежать унижения и доказать, что Сынмин неправ. Да, Минхо давно не практиковался, но чем дольше они спарринговали, тем больше он возвращался назад, его мышцы оживали. Он помнит, что Сынмин всегда делал упор на правую сторону, что он часто переступает ногами, когда делает выпад. Мышечная память. Минхо трижды подряд сбивает его с ног, но в конце он все равно проигрывает, когда Сынмин заносит посох прямо против яремной вены Минхо.

— Я выиграл, — говорит Сынмин. В этот момент они оба тяжело дышат, и Минхо достаточно близко, чтобы видеть, как пот стекает по чужой шее. Минхо смотрит на Сынмина, а тот смотрит в ответ, медленно опуская свой посох.

— Вы были хороши, — кричит Чан со стороны. — Сделайте перерыв, а потом устроим еще один раунд?

Сынмин вопросительно наклоняет голову к Минхо.

— Десять минут, — отвечает Минхо Чану, не сводя глаз с Сынмина. — А затем еще один раунд.

Они тренируются до двух ночи. Минхо уже чувствует, в каких местах утром расцветут синяки, когда он, спотыкаясь, возвращается в свою комнату, стараясь не разбудить Чонина. Он раздевается, глядя на себя в зеркало в ванной.

Волосы влажные и прилипли ко лбу, зрачки расширены — Минхо выглядит более живым, чем когда-либо за последние годы.

Он просыпается раньше обычного. Звук болтовни будит его, и он поворачивается, чтобы увидеть Сынмина, стоящего в дверях, приглушенным голосом разговаривающего с Чонином. Он бросает взгляд на будильник Чонина, видит, что еще только семь, и садится.

Глаза Сынмина незаметно расширяются, и Чонин поворачивается, когда замечает, что Сынмин смотрит ему через плечо.

— Извини, хен, мы тебя разбудили? — спрашивает самый младший.

— Нет, — отвечает Минхо. — Куда вы?

— Бадминтон, — говорит ему Чонин.

— Так рано? — спрашивает Минхо.

Чонин пожимает плечами.

— Сейчас спокойнее. Я занят весь день, а теперь Сынмин-хен занят с тобой по вечерам, так что…

— Хочешь присоединиться к нам? — спрашивает Сынмин.

Брови Минхо приподнимаются, в то же время Чонин поворачивается, чтобы посмотреть на Сынмина.

— Что? — подает голос Сынмин. — Это вежливо с нашей стороны — спросить.

— Да, но…

— Не похоже, что он все равно хочет. Мышцы не болят после вчерашнего? — спрашивает Сынмин.

— Нет, — говорит Минхо, игнорируя боль в бедрах.

Сынмин хмыкает. Чонин закатывает глаза и выталкивает его за дверь.

— Отдохни, хен, — говорит он. — Увидимся позже.

Это «позже» наступает через тридцать минут. Не в силах снова заснуть, Минхо встает с кровати и идет в душ, чтобы облегчить боль в мышцах, прежде чем решает отправиться туда, где Чонин и Сынмин играют. Чонин растянулся на полу, Сынмин швыряет волан через сетку в него.

— Да ладно тебе, — жалуется Сынмин. — Давай еще раунд.

— Нет, — протестует Чонин. — Ты убил меня.

Они оба смотрят на старшего при звуке открывающейся двери. Сынмин улыбается, выглядя довольным собой, а Чонин просто вздыхает, откидываясь на пол.

— Хен, поиграй за меня, — говорит Чонин. — Я больше не могу.

— Это бадминтон, — говорит Минхо, подходя вперед, чтобы поднять ракетку с того места, где она была оставлена Чонином. — В него же не так сложно играть.

— Как бы не так… — бормочет Чонин.

— Готов? — спрашивает Сынмин, подбрасывая волан в воздух.

Чонин уходит через некоторое время, чтобы принять душ и подготовиться к новому дню. Минхо не понимает, сколько времени прошло, пока другие рейнджеры не начинают входить, сразу же останавливаясь, когда замечают играющих Сынмина и Минхо, которые шепчутся между собой, готовясь к предстоящей игре.

Сынмин одерживает победу. Пот льется с него градом, и он тяжело дышит, но, похоже, в нем еще есть силы на десять раундов вперед. Минхо не останавливается, пока Сынмин зовет его, наклоняясь над сеткой и глядя на старшего, наклонив голову.

— Может, на сегодня хватит? — спрашивает он.

Минхо сжимает челюсти, когда идет ему навстречу, ноги сводит судорогой при каждом шаге.

— Выдохся?

— Нет, — отвечает Сынмин. — Я подумал, что наша сегодняшняя тренировка не будет результативной, если ты не сможешь ходить.

— Я совершенно точно могу нормально ходить, — парирует Минхо.

— Конечно. Я верю тебе, — говорит младший.

Минхо чувствует, что взгляды всех присутствующих устремлены на них, когда они выходят из зала. Он задается вопросом, что думают о них другие. Большинство рейнджеров, вероятно, прибыли сюда, уже после отъезда Минхо в Анкоридж, но если бы они были здесь до этого события, они бы знали, что он вовсе не такой, как они. Ну, и они бы знали причину его возвращения. Новости быстро разлетаются, слухи тоже. Он старался не слушать, что говорили о нем, но от такого внимания ему все равно было немного не по себе. Он вернулся не для того, чтобы сотни незнакомцев обсуждали его прошлое и настоящее, но он полагает, что ему бы не пришлось подвергать себя всему этому, если бы он вообще не уходил.

Сынмин провожает Минхо обратно до его комнаты. Перед дверью Сынмин роется в своей сумке, пока не достает маленький тюбик и не прижимает его к груди Минхо. Младший убирает руку только тогда, когда Минхо поднимает свои, чтобы поймать предмет.

— Противовоспалительный гель, — объясняет Сынмин.

— Я умею читать, — мгновенно парирует Минхо.

— Увидимся вечером, хен, — игнорирует Сынмин его последнее высказывание, а затем поворачивается, чтобы уйти. — Не опаздывай.

Минхо снится, что он дрейфует в море.

Волны свирепы: сильнее, чем когда-либо прежде. Что бы ни пыталось убить его, сегодня оно особенно решительно. Он всплывает на несколько секунд, прежде чем его снова затягивает под воду.

В моменты, когда он выныривает на поверхность, он может слышать голос. Кто-то зовет его по имени.

Зарождается проблеск надежды. А затем его тянет вниз, вниз, и снова вниз.

Чанбин держит боксерскую грушу, в то время как Минхо наносит удары.

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты просто обиженный неудачник? — спрашивает Чанбин.

В ответ Минхо очень сильно бьет по груше. Чанбин издает тихое «уф», за которым следует бормотание:

— Ну, вероятно, нет.

— Я не обиженный неудачник, — спорит Минхо, опуская кулаки.

Они занимаются этим уже как минимум тридцать минут. Футболка прилипла к спине, и Минхо чувствует эту липкость, но это приятно. Чанбин всегда был одним из лучших людей, с которыми можно было ходить в спортзал — режим тренировок пилотов был интенсивным, и младший был одним из немногих не-рейнджеров, которые могли поспевать за этим темпом. Предложение Чанбина встретиться в спортзале было своего рода предложением мира. Минхо быстро согласился.

— Дай-ка перефразирую, — говорит Чанбин. — Ты понимаешь, что ты движим обидой, и только ей?

Минхо фыркает.

— Это не…

— Ты ни за что не стал бы тратить столько часов на тренировки, если бы не хотел превзойти Сынмина, — говорит Чанбин.

Минхо раздражается.

— Чтобы ты знал, я делаю это по доброте душевной, чтобы мы могли стать единым целым и работать вместе…

Чанбин прерывает его дерзким смехом.

— Конечно, хен. Продолжай говорить себе, что лишь в этом причина, и это не из-за твоего навязчивого желания его уложить.

— Ты хочешь, чтобы я использовал тебя в качестве боксерской груши? — спрашивает Минхо, поднимая кулак на уровень лица. — Так я могу.

Чанбин выпячивает грудь.

— Ну давай!

Минхо замахивается на него кулаком, и Чанбин отскакивает в сторону, боксерская груша дико раскачивается взад-вперед между ними. Чанбин смеется, и Минхо обнаруживает, что также смеется в ответ.

Со Чанбин иногда бывает прав. Да, Минхо так усердно тренировался на благо команды, чтобы вернуться в форму и стать лучшей версией себя в качестве пилота. Но он также, очевидно, тренировался, чтобы быть лучше Сынмина.

Это осознание крутится заезженной пластинкой там, в его голове, когда он проводит день за днем с Сынмином, тренируясь по утрам, играя с ним в игры в свободные часы (Сынмин предпочитал шахматы, которые Минхо всегда ненавидел, но он понимает, что соглашается на игру гораздо быстрее, чем предполагал), а затем спаррингуя по вечерам в тихие часы, пока Минхо не устанет настолько, что отключится в тот момент, когда его голова коснется подушки.

Но только когда он прижимает Сынмина к коврику между своих бедер, чистое неподдельное ликование бежит по его венам, и до него доходит, насколько слова Чанбина были правдивы. Они замирают в таком положении на одну минуту дольше положенного, тяжело дыша, когда Минхо наваливается на него сверху, прежде чем он понимает, насколько они близки, и отстраняется.

Сынмин принимает сидячее положение. Они одни в тренировочном зале, Чан доволен их прогрессом, поэтому ему не приходится контролировать их тренировки. Минхо не знает, благословение это или проклятие. Находясь наедине в одном помещении с Ким Сынмином, он теряет весь свой здравый смысл.

— Еще раз? — спрашивает Минхо, когда Сынмин не делает ни малейшего движения, чтобы встать.

— Конечно, хен, — говорит Сынмин. Что-то в его тоне заставляет Минхо подозрительно прищуриться, но Сынмин быстро вскакивает на ноги и жестом просит Минхо тоже встать, поэтому он отмахивается.

Следующий раунд заканчивается быстро. Минхо бросается на Сынмина, обхватывает его за бедра, готовый перекинуть его через плечо, но Сынмин двигается первым, обвивая руками талию Минхо и подставляя ногу под ногу Минхо, заставляя его потерять равновесие.

Минхо со стоном падает на спину. Сынмин с трудом удерживается от падения прямо на Минхо.

— Излишняя самоуверенность тебя погубит, — говорит Сынмин, не в силах сдержать улыбку. Он наклоняется ближе, кладет руки по обе стороны от головы Минхо на мат, и у Минхо перехватывает дыхание. — Я снова выиграл, хен.

Минхо ожидает, что Сынмин отстранится, чтобы позлорадствовать и подразнить, и чтобы устроить еще один заход. Вместо этого Сынмин наклоняется вперед, пока они не оказываются нос к носу, и целует его, поднимая руки, чтобы обхватить лицо Минхо, когда он прижимает его к мату. Наступает пауза, пока Минхо замирает и осознает, что происходит, а затем он делает свой выбор и целует Сынмина в ответ.

Сынмин целует его так, как будто время утекает сквозь пальцы, и Минхо позволяет ему. Он прижимается к Сынмину, его руки сжимают тонкий материал чужой футболки, чтобы прижать его к себе настолько близко, насколько это возможно, и все же это все еще недостаточно близко. Сынмин целует его, и это кажется правильным.

Младший отстраняется первым. Он смотрит на Минхо, широко раскрыв глаза и закусив губу, а затем с трудом поднимается на ноги.

— Я должен идти, — выдыхает Сынмин.

Прежде чем Минхо успевает переварить последние две минуты, дверь в тренировочный зал с грохотом захлопывается. Он плюхается обратно на мат и проводит рукой по лицу, ошеломленный и затаивший дыхание. Он может чувствовать фантомное давление тела Сынмина. Минхо жаждет этого. Он жаждет тепла, комфорта и близости. Он жаждет Ким Сынмина, но он ушел.

Сынмин был неправ. Не самоуверенность погубила бы Минхо. Это был бы Сынмин.

Минхо не ходит в столовую ужинать. Он слишком занят, сидя в своей комнате и анализируя каждое взаимодействие, которое когда-либо было между ним и Сынмином. Он достает из ящика стола крошечную фигурку кошки и сжимает ее в кулаке. Подарок на его день рождения в первый год их знакомства.

— Ничего особенного, — сказал тогда Сынмин, — но теперь каждый раз, когда ты будешь смотреть на нее, то будешь думать обо мне.

Я всегда думаю о тебе, подумал Минхо, и это было правдой. Чем Сынмин занимается и почему опаздывает на тренировку. А Сынмин сегодня выглядит немного подавленным, это странно — Минхо постоянно думал о Сынмине.

— Нет, если я спрячу ее под подушкой, — ответил Минхо.

— Тогда я просто буду преследовать тебя в твоих снах, — невозмутимо сказал Сынмин.

И снишься мне всегда тоже только ты.

То, что они оба являлись пилотами одного егеря, очень сильно сблизило их. Кровать, которую они делили, чтобы избавиться от ночных кошмаров, сверхъестественная способность почти точно предсказывать мысли и чувства друг друга. Синхронность в движениях, то, как они тянутся друг к другу, зная, что никогда не будет того, кто будет хоть на долю понимать одного так же, как другой.

Они никогда прежде не целовались. Минхо не думает, что это когда-либо вообще приходило ему в голову, но теперь, когда она забита только этим, все, кажется, встало на свои места. Так много всего происходило, что он никогда не задумывался о романтике. В любом случае, это казалось бессмысленным, когда Минхо получал от Сынмина все, что ему было нужно — общение, понимание, сострадание. Оглядываясь назад, это кажется очевидным. Чонин был прав — если бы Минхо не оказался так далеко от Сынмина, сложились бы когда-нибудь эти кусочки пазла в одну картину? Несмотря на все препятствия, путь Минхо всегда ведет его обратно к Сынмину.

Но Сынмин сбежал. Он оставил Минхо, валяющегося на мате, без единой существенной мысли. А ведь это являлось проблемой — они больше не были в головах друг у друга. Не так, как раньше. Их единственного дрифта было недостаточно для Минхо, чтобы получить полное представление о Сынмине, о том, почему он поцеловал его, почему он ушел, и это чертовски расстраивало. Это было похоже на то, что весь достигнутый ими прогресс сбросили до нуля. Минхо вернулся к исходной точке, снова находясь не в ладах с Сынмином, и ему это не нравилось. Они были порознь четыре года. Минхо проигнорировал каждую клеточку своего тела, которая твердила ему, что он делает неправильный выбор, и теперь пожинает плоды собственных действий. Он не хочет начинать все сначала, только не снова.

Куда это их вообще привело? Сынмин был таким же упрямым, как Минхо. Старший мог почти с уверенностью сказать, что Сынмин исчезнет на день, а затем появится, делая вид, что ничего не произошло, и ожидая, что Минхо согласится с этим. Возможно, в какой-то момент он бы так и сделал. Минхо из прошлого, которому было чуть за двадцать и который едва держался за собственную жизнь, умело избегал конфронтации со своими чувствами. Нынешний Минхо, которому почти тридцать и который все еще едва держится за свою собственную жизнь, хочет мира, и единственный способ, которым он когда-либо добьется этого, — узнать правду.

Раздается стук в дверь. Она открывается через секунду, и Чонин с улыбкой заглядывает внутрь.

— Тебе ну нужно стучать, чтобы войти в собственную комнату, — говорит Минхо.

— Я подумал, что должен дать тебе время собраться, если тебе было это нужно, — отвечает Чонин, подходя вперед и пакет с булочками на кровать Минхо. — Проявлять немного доброты — это важно, разве ты так не думаешь, хен?

Минхо берет одну из булочек.

— Думаю, это так.

Чонин смотрит на него с плохо скрытым весельем.

— Я приму это как благодарность.

Минхо ковыряется в хлебе, осыпая на простыни крошки. Чонин исчезает в ванной; Минхо слышит, как льется вода в душе, а затем как Чонин что-то поет себе под нос. Когда он появляется снова, одетый в шорты и футболку, с мокрыми волосами, младший садится на край кровати Минхо.

Ох, думает Минхо.

— Итак, — говорит Чонин. — Я разговаривал с Сынмин-хеном.

— Ладно, — говорит Минхо, не поднимая глаз.

— Тебе нужно поговорить с ним, — говорит он. — Если ты этого не сделаешь, он первым не начнет эту тему, и я не могу представить, что все эти невысказанные чувства помогут, когда ты пытаешься плыть по течению.

Минхо хмыкает и запихивает в рот половинку булочки. Он должен быть рад, что об этом, по крайней мере, говорит Чонин — мысль о том, что это мог начать Чанбин или Чан, заставляет его хотеть превратиться в труп.

Чонин вздыхает.

— Послушай, хен, я не думаю, что должен тебе это говорить, но если я этого не сделаю, ничего не изменится, — говорит он. — Сынмин просто закопает все это глубоко в себе, пока ты сам все не поймешь, пока вы будете в дрифте, а затем все равно откажешься признать это.

— Не должен говорить что? — с любопытством давит Минхо.

— Твой уход заставил его многое осознать, — медленно говорит Чонин. — Я не думаю, что вы двое могли когда-либо по-настоящему оценить степень ваших отношений, пока были бок о бок, но после того, как ты ушел…

— Чонин.

— Я это к тому, что печаль и предательство даже ни на грамм не передают того, что он чувствовал. Он был убит горем, — прямо говорит Чонин. — Твой уход уничтожил его не только потому, что он потерял своего второго пилота, но и потому, что он потерял своего лучшего друга. Единственного человека, который полностью понимал его. Единственного человека, которого он…

Минхо пристально смотрит на Чонина.

— Поговори с ним, — призывает Чонин. — Пожалуйста. Не только ради него, но и ради себя.

Трудно найти Сынмина, когда он хочет, чтобы его оставили в покое. Минхо не собирается искать его сразу же, ему нужно время, чтобы привести мысли в порядок. Остальные лишь находятся в замешательстве из-за его внезапного исчезновения, а Чанбин продолжает бросать косые взгляды на старшего всякий раз, когда их пути пересекаются, оставляя Минхо гадать, как много Сынмин ему рассказал.

Именно Чан наводит его на правильные мысли о местонахождении младшего. Минхо направляется в свою комнату, когда Чан настигает его с сияющей улыбкой на лице, не понимая всей драмы, происходящей прямо у него под носом.

— Как проходят тренировки? — спрашивает он.

— Хорошо, я думаю, — отвечает Минхо. Так было, по крайней мере, до вчерашнего дня. — Ты не видел Сынмина? Его не было на ужине.

Чан хмурится.

— На самом деле, видел. Я столкнулся с ним чуть раньше, но он, похоже, спешил. Думаю, он вышел на улицу.

Когда Минхо выходит из Шаттердома, в него врезаются порывы сильного ветра. Сынмин не сразу бросается в глаза, но, побродив туда-сюда, Минхо замечает, что тот сидит под крытой нишей в скалах, подтянув колени к груди и глядя на море. Он сдерживает закатывание глаз. Как драматично.

— Ты, должно быть, чертовски замерз, — говорит Минхо вместо приветствия.

Сынмин подпрыгивает при звуке голоса Минхо, но не предпринимает никаких попыток подняться на ноги. Минхо ощущает облегчение, ну, до тех пор, пока младший снова не попытается сбежать. Но он лишь мог молиться о том, чтобы он этого не сделал.

Когда Минхо подходит ближе, он слышит, как стучат зубы Сынмина.

— Серьезно, как долго ты здесь? — спрашивает старший, усаживаясь рядом с ним. Секунду поколебавшись, он обнимает Сынмина и притягивает его ближе. Последний пытается вырваться, но Минхо не отпускает. — Ты так заработаешь переохлаждение.

— Я в порядке, — говорит Сынмин.

— Это явно не так, — парирует Минхо, потирая руками спину Сынмина, чтобы попытаться согреть его. — Ты идиот.

Сынмин усмехается, но перестает вырываться и погружается в его объятия. Минхо укладывает голову Сынмина на свое плечо, заставляя уткнуться носом в шею, где холодный нос младшего щекочет чувствительную кожу. Минхо крадет минуту, просто прижимая его к себе вот так, ему хотелось ощутить толику спокойствия перед, казалось бы, неизбежной бурей.

— Эм… я разговаривал с Чонином, — начинает Минхо, и Сынмин замирает.

— Я убью его, — бормочет Сынмин.

— В таком состоянии ты явно не сможешь этого сделать, — говорит Минхо. — Тебе повезет, если ты сможешь вернуться внутрь на своих двоих.

Сынмин вздыхает.

— Что сказал Чонин? — его тон пропитан тревогой, и Минхо крепче обнимает его.

— Он просто открыл мне глаза на некоторые вещи, — отвечает Минхо. Прежде чем Сынмин может возразить, он продолжает: — Я думаю, нам нужно поговорить об этом. О том, что я ушел. Мы этого так и не сделали.

— Нет, не сделали, — бормочет Сынмин.

— Но нам это нужно, — говорит Минхо. — Каждый момент между нами омрачен тем событием. И я знаю, что это все еще влияет на тебя, — я не хочу, чтобы ты уходил, громким эхом звучит в его голове.

— Конечно, это все еще влияет на меня, — Сынмин поднимает голову, освобождаясь от хватки Минхо. Последний позволяет. — Есть два события, которые определили последние десять лет моей жизни. Как я попадаю сюда и как ты уходишь.

Минхо морщится.

— Я не должен был уходить, — признается старший.

— Нет, не должен был, — соглашается Сынмин. — Но ты это сделал.

— Сделал, — повторяет Минхо.

— Почему?

А вот и вопрос, который лежит в основе всего этого. Минхо думал об этом снова и снова, и на самом деле есть только один ответ.

— Потому что я испугался, — говорит он. — Мы каждый день проводили вместе, придерживались одного и того же графика. Мне было комфортно. Жизнь приобретала нотки нормальности, после стольких лет страданий. Неспособность продолжать так жить поставила меня в затруднительное положение. Я был напуган и плохо соображал, и тогда, казалось, в моем уходе был смысл. Мне нужно было уйти. Я бы был твоим якорем, если бы остался.

— Не был бы, — говорит ему Сынмин.

— Теперь я это знаю, — говорит Минхо. — Тем не менее, я был не в лучшем состоянии. Не думаю, что ты считал иначе.

— Я был так зол на тебя, — говорит Сынмин. — Я имел в виду то, что сказал раньше. Было такое чувство, будто ты выбрасываешь все в мусорное ведро. Бросаешь меня. Я не смог убедить тебя остаться, так что было очевидно, что я недостаточно хорош…

— Это неправда…

—… и это было больно. Если честно, даже когда ты здесь, прямо передо мной, все еще трудно поверить, что ты здесь навсегда. Я не могу позволить себе надеяться на это, иначе эта надежда меня убьет.

Тысячи извинений никогда не будет достаточно, чтобы унять боль, которую Минхо причинил Сынмину, он это знает. Он ломает голову, пытаясь придумать слова, которые заставят младшего понять, что он не собирается уходить, только не снова.

— Если я чему-то и научился, так это тому, что дом — это там, где ты. Я думал, что Гонконг был моим домом. Так и должно было быть, иначе уходить было бы не так больно. Так и было, в некотором смысле, но я понял, что это больше, чем просто место, — говорит Минхо. Он заставляет себя посмотреть на Сынмина. Такое чувство, что он видит собственную душу, которую только что обнажил. — Дом может быть человеком. И я не смог почувствовать этот покой, пока не вернулся к тебе.

Сынмин пристально смотрит на него.

Чонин никогда не произносил слово на букву «Л», но он имел это в виду. И, думая об этом, Минхо знает, что, в любом случае, это она и есть. То, как он заботится о Сынмине, не идет в сравнение с тем, как он заботится обо всех остальных. Это любовь в ее самой грубой форме, открытая для всеобщего обозрения.

— Я готов ждать тебя, — наконец говорит Сынмин. — Мне просто нужно, чтобы ты это знал.

— Тебе больше не нужно ждать, — говорит ему Минхо. — Я здесь.

Комната Сынмина одноместная. Как ему удалось заполучить ее, Минхо не знает, но у этого есть свои преимущества: а именно тот факт, что в ту минуту, когда они входят внутрь, Сынмин может захлопнуть за ними дверь и прижать к ней Минхо, не травмируя психику ничего не подозревающих людей.

— Тебе больше ни в коем случае нельзя уходить, — приказывает Сынмин. — Я серьезно — не смейся надо мной. Хен, серьезно, я тебя не отпущу.

— Тебе будет очень трудно избавиться от меня, — говорит ему Минхо, а затем сокращает расстояние между ними.

Позже, роясь в гардеробе Сынмина в поисках чего-нибудь, во что можно переодеться, он находит несколько джемперов, которые принадлежат ему. Вещи, которые он не видел годами, вещи, которые, как он думает, теперь навряд ли ему по размеру.

— Они долгое время пахли тобой, — признается Сынмин, когда замечает, как Минхо теребит ткань. — А когда перестали, я не смог найти в себе силы их выбросить.

Комната Сынмина — это сокровищница их реликвий: фотографии перед Тайд Дэнсером после того, как ее собрали, несколько пьяных снимков на камеру, которую его сестра подарила ему в тот год, когда он попал сюда. Крошечные птички-оригами, которых Минхо научился делать, чтобы скоротать время, когда егерь в первый раз вышел из строя.

Старший по-прежнему считал, что материальные блага — лишнее, но эти — они ощущались иначе. Это были воспоминания, которые он не хотел отпускать.

Минхо часто моргает, пытаясь избавиться от скопившихся слез, и забирается обратно в кровать рядом с Сынмином. Он успокаивает, он теплый, и он — дом.

Минхо снится, что он дрейфует в море.

То, что скрывалось под толщей темной воды, кажется, исчезло. Сейчас вода спокойнее, но он все еще в ловушке. Он пытается удержаться на плаву, но его руки и ноги начинают уставать.

— Что ты здесь делаешь, хен?

Голос испугал его. Сынмин вопросительно смотрит на Минхо, сидя в своей деревянной лодке и приподняв бровь.

— Я… я не знаю, — говорит старший.

Сынмин протягивает руку.

— Ну, тогда давай отведем тебя куда-нибудь, где не так мокро. В безопасность.

Минхо берет его за руку и позволяет оттащить себя в безопасное место.

Сирена пробуждает Минхо ото сна. Ему требуется мгновение, чтобы вспомнить, что он пилот, и он встает с кровати. Чонин на другой стороне комнаты выглядит таким же сонным.

— Третья категория, — кратко информирует их Чан, когда они оказываются у него. — Зовутся Одиозами. У них в запасе пара острых когтей.

Минхо чувствует себя немного нехорошо. За последние несколько недель у них был один успешный дрифт, и хотя это было все, что они могли сделать для подготовки, этого, казалось, было недостаточно. Последний раз Минхо дрался с кайдзю много лет назад. Он чувствует, что ему не хватает практики, но он не мог позволить этому поглотить его. Сомнения могут убить их.

Они облачаются в свои костюмы. Минхо вдыхает и выдыхает, когда гель для ретрансляции заполняет их шлемы, и они прикрепляются к спинному фиксатору, пока двери ангара медленно открываются, позволяя узреть бушующую воду.

Голос Чанбина доносится из коммуникатора.

— Тайд Дэнсер прекрасно выглядит отсюда, как там внутри?

— Идеально, — отвечает Сынмин. — Хен?

Минхо глубоко выдыхает. Так и было.

— Готовы к синхронизации.

— Хорошо, тогда синхронизация начинается через десять, девять, восемь…

— Боишься? — спрашивает Сынмин.

— Я в ужасе, — честно отвечает Минхо. — Что насчет тебя?

— Чувство, будто могу весь мир покорить, — отвечает Сынмин.

— Держись за это, — говорит Минхо. Обратный отсчет Чанбина достигает нуля, и он погружается в свои воспоминания.

На этот раз они другие. Счастливые дни его детства, смешанные с детством Сынмина, все еще остаются прежними, но Анкоридж кажется скрытым под тяжестью всего, что есть у Сынмина: его лица, его голоса, нежности его прикосновений, его мучительно прекрасных поцелуев. Последние несколько недель растянулись на миллисекунды. У него есть будущее, которого Минхо ждет с нетерпением.

Минхо открывает глаза на смех Сынмина.

— Увидел что-то смешное? — спрашивает Минхо, не в силах сдержать улыбку.

— Меньше болтовни, больше дела, — приказывает Чанбин. — Синхронизация завершена. Вперед!

Страх отступает на задний план; присутствие младшего в голове успокаивает Минхо. Они маршируют по морскому дну к Одиозу, наблюдая, как он мчится сквозь воду.

Сынмин заряжает плазменную пушку и сгибает правый кулак егеря.

— Готов?

— Как никогда.

Клешни Одиоза отвратительны, как и его челюсти. Голова Тайд Дэнсера зажата между ними, раздается скрежет металла, когда клещи смыкаются, и это заставляет Минхо вздрогнуть. Кулак егеря, врезающийся в кайдзю, не помогает полностью избавиться от захвата; в конце концов, они освобождаются только тогда, когда Сынмин заряжает свою плазменную пушку и стреляет в монстра, пока тот не визжит и не отпускает, истекая электрической синей жижей в море.

Разъяренный, кайдзю бросается вперед, хватая когтями правую руку Тайд Дэнсера, пытаясь отомстить. Однако Минхо быстрее. Он разворачивается, раскрывает меч и начисто отсекает лапу. Визг становится громче, но Минхо слышит рядом Сынмина, который издает радостный звук.

Феликс был прав, настояв на апгрейде егеря: дополнительная мощь имеет решающее значение. Минхо использует плазменную пушку, чтобы оглушить Одиоза, прежде чем нанести удар кулаком и вытащить меч. Сынмин помогает ему, используя хлыст, чтобы удерживать кайдзю на месте, когда старший атакует.

Последний удар наносит Минхо. Кайдзю изо всех сил пытается встать, и поэтому Сынмин использует хлыст, чтобы держать его на месте, пока Минхо вонзает свой меч в череп. Они ждут, слушая, как жалобные стоны монстра затихают, пока он погружается в воду. Когда он наконец замолкает, Минхо тихо вздыхает с облегчением.

Кажется, что все это длилось лишь мгновение, но, когда Чанбин отчитывает их, пока они оставляют плавающий труп кайдзю для дальнейшего изучения, он сообщает им, что прошел почти час.

— Все еще довольно быстро, — бормочет он себе под нос.

— Очень быстро, — раздается в наушниках голос Чана. — Тайд Дэнсер снова в деле, детка!

— Думаю, нам нужно это отметить, — говорит Сынмин.

— Давайте благополучно доставим вас на базу, прежде чем начнем планировать какие-либо вечеринки, — смеется Чан.

— Кто сказал, что я говорю о вечеринке? — тихо бормочет младший, но недостаточно тихо.

Смех вырывается из Минхо прежде, чем он успевает сдержаться. Сынмин тоже смеется; он слышит, как Чанбин спрашивает, что такого смешного произошло. Минхо отказывается объяснять. Вместо этого он и Сынмин вместе, шаг за шагом, возвращаются на берег.