Work Text:
Ощущение было такое, будто тело накачали адамантием — ладно хоть не расплавленным — целиком, до последней клеточки. Веки тоже, но Логан кое-как заставил себя разлепить их. В комнате было необычно темно, несмотря на горевшую на прикроватной тумбочке лампу, и стояла глухая тишина, слышно было только, как шумит в ушах кровь. Запахи тоже куда-то исчезли.
— Логан? — донёсся словно откуда-то издалека голос профессора, а потом и сам Ксавьер, заботливо вглядывающийся ему в лицо, появился в полосе света. Росомаха только сейчас заметил его присутствие, даже шороха колёс не услышал, и причиной тому не могла быть слабость — чувства всегда возвращались вместе с сознанием, чему он совсем не радовался: куда лучше было бы лежать в отключке до полного завершения регенерации. Но сейчас не это было главным.
— Она в порядке? — прохрипел он. Последним, что Логан помнил перед тем, как раствориться в небытии, были быстро затягивающиеся раны Шельмы, но он хотел убедиться, что ему не померещилось.
— Будет в порядке, — Ксавьер продолжал всё так же внимательно всматриваться в него.
— Уйди из моей головы, — хотел прорычать Росомаха, но прозвучало, наверное, довольно жалко.
Профессор вопросительно поднял брови. Логан объяснил бы, что не утратил способности соображать, хотя мозги, кажется, превратились в желе, и если добренький самаритянин не начал с вопроса «Как ты?», значит, уже сам подсмотрел всё, что нужно, но он был не в самом подходящем состоянии для такой длинной тирады. И вообще, раз уж профессор влез к нему в голову, пусть сам это и прочтёт.
— Я хотел убедиться, что ты тоже в порядке. — При желании в голосе Ксавьера можно было расслышать извиняющиеся нотки, но у Логана такого желания не было.
— Что она сделала со мной?
Только за эти пятнадцать лет над ним учинили немало разного членовредительства, а если судить по обрывкам кошмаров, за изрядно долгую жизнь Логан испробовал на своей многострадальной шкуре все возможные виды насилия. Но то, что с ним сделала Шельма, было определённо самым худшим. Насколько это вообще можно было описать словами, она высасывала из него саму жизнь, как паук высасывает соки из пойманной мухи. Первое прикосновение прошило электрическим разрядом боли, а потом осталось только немыслимое ощущение вытекающего из всех пор живого тепла, но взамен приходил не холод, как при кровопотере, — не приходило ничего, одна мёртвая пустота, небытие, и Логан растворялся в этой пустоте, исчезал, чувства и разум не угасали, как это бывает при потере сознания — они тоже растворялись, таяли, как снежинки на раскалённом железе. Это было дико страшно, звериная сущность, охваченная лютым тёмным ужасом погибающего животного, рвалась наружу, но спасения не было, и зверь растворялся, исчезал, умирал вместе с человеком, и двойной, объединённый ужас человека и зверя заливал всё естество, даже когда исчезло всё остальное, канув в пустоту небытия последним.
Сейчас была только отвратительная слабость и тяжесть во всём теле — казалось бы, пустяки по сравнению с тем, что приходилось испытывать Росомахе, но в этой слабости было что-то неправильное, неестественное; однако понять, что с ним не так, он не мог, ответ был где-то рядом, но ускользал, как рыба из рук, и ухватить его Логану никак не удавалось.
— Когдa Шельма прикасается к кому-то, она зaбирaeт его энeргию, жизнeнную cилу. А у мутантов берёт их дар на некоторое время. B твоём случae — cпособнocть к исцелению.
Теперь Росомаха понял, что неправильного было в его слабости — она не проходила. Текли минуты, но ничего не менялось, регенерация — Логан и не представлял, насколько привычной и родной она была — не работала. Так вот как болеют не имеющие этого чудесного благодетельного дара — а ведь иных болезни и травмы приковывают к постели на недели, месяцы, некоторых на всю жизнь… Он покосился на сидевшего рядом Ксавьера, и стало даже как-то неловко, что обозвал его «телегой».
Стало понятно, почему вокруг так темно, тихо, и нет запахов — своих звериных чувств он тоже лишился. Росомаха знал, конечно, что люди плохо видят в темноте, слышат гораздо хуже него и почти не различают запахов, — но он представить не мог, насколько они беспомощны.
Логан не помнил себя обычным человеком, неутомимое тело, сильное и ловкое, не знающее болезней, способное исцелиться от любого ранения, звериная быстрота реакции, острые зрение, обоняние и слух всегда были на его памяти. Теперь он чувствовал себя беспомощным, как младенец, и это было ещё противнее физической слабости. Чёрт, да сейчас его, лежащего бревном, даже инвалид Ксавьер смог бы, например, придушить подушкой! Росомаха опять покосился на профессора — не прочёл ли эту мысль — но по лицу того ничего нельзя было понять.
— Знаешь, Логан, — продолжал Ксавьер, улыбаясь этой своей хитрой улыбочкой, — потерять что-то — самый надёжный способ узнать его ценность.
— Я же сказал, прочь из моей головы!
— Я там не был. Просто не бывало, наверное, такого мутанта, который хоть раз не проклял бы свой дар, а благодаря Шельме можно узнать, каково это — остаться без него, и понять, что быть мутантом не так уж плохо.
— Это надолго?
— На несколько часов, не больше. В том и преимущество, что потеря временная, и, получив утраченное обратно, мы будем больше его ценить. Такое везение бывает редко, — профессор перестал улыбаться, и Логану почудилась в его голосе лёгкая грустинка. Он вдруг задумался, что имел в виду Ксавьер — свои ноги или что-то ещё? Но эта мысль была недолгой, на её место пришла другая: теперь ему обеспечен ещё один кошмар, пожалуй, худший из всех.
— Зато она меня чуть не убила.
— Если бы держалась подольше — могла бы, — согласился профессор и добавил: — Но надеюсь, чуть больше ценить свою жизнь это тоже тебя научит.
— Со своей жизнью я сам разберусь.
— Помощь бывает нужна всем, — Ксавьер опять хитро улыбнулся. — А сейчас тебе нужно поспать. Утром проснёшься прежним.
Чёрта с два — прежним, подумал Росомаха ему вслед.
Жизнь он действительно не ценил, не видя в ней ни цели, ни смысла, думал: сдохну — беда невелика. Не потому ли, что знал: на самом деле сдохнуть ему не грозит? А когда оказалось, что грозит, стало страшно. Нет, жить определённо хотелось, особенно теперь, когда появилась надежда обрести прошлое, а вместе с ним, возможно, и цель жизни. Логан был слишком слаб, чтобы задумываться об этом, тяжёлые веки смыкались, но засыпал он с неведомым прежде ощущением чего-то важного и хорошего, и уже на самой грани сна понял, что теперь будет именно жить, а не просто существовать.
Кошмары ему, как ни странно, не снились.