Work Text:
Святослав Камалию любит.
Да и как её не любить? Умница, красавица, отличница и вообще самая-самая девочка в его классе. Если быть честным, не только в классе, но и на параллели тоже. Да и, наверное, во всей школе.
Он заметил её еще на первом звонке, когда все девочки их класса носили на голове огромные банты она, низенькая, постоянно дергающая старшего брата за руку и едва ли не танцующая от радостного возбуждения, красовалась красными и зелеными ленточками, вплетенными в длинные темные волосы. И, в отличии от всех остальных детей — даже самого Свята — вместо пышного букета первой учительнице несла охапку полевых осенних цветов и корзину с фруктами.
Её брат — второклашка, которого набежавшая толпа школьников назвала Данисом, тоже нес в одной руке корзину с фруктами, но другой крепко держал сестру, чтобы ту не затоптали взволнованные дети. Одет он тоже был необычно: вместо белой рубашки носил красную, а вместо жилетки — длинную безрукавку, расшитую по подолу и краям забавным узором.
И, что удивительно, никто над ними не смеялся и не пытался поддеть. Может быть, тут сыграл роль грозный взгляд Даниса, а может, дело было просто в том, что не они одни пришли на первое сентября в национальных костюмах.
Компания черноволосых мальчиков, кажется, приписанная к первому «А» классу, также носила не совсем обычную школьную форму. Да, белые рубашки и черные штаны были почти такими же, как те, которые носил Свят, но сверху на них были надеты какие-то черные халаты, покрытые вышивкой.
— Выпендрежники, — сказал тогда еще не знакомый Пожарскому белобрысый мальчик. — Вот мы ж с тобой косоворотки не надели. Мы ж не в древности живем.
Свят промолчал. Во-первых, потому что с детства верил в дедушкину присказку про молчание и ум, а во-вторых, потому что не знал, что такое косоворотка. Показаться неучем перед будущим одноклассником не хотелось.
Да и костюмы, если уж быть честным, ему нравились. И девочка нравилась тоже, но и об этом Пожарский промолчал: нечего делиться с незнакомыми людьми сердечными переживаниями.
Мальчик — Миша Московский — действительно был в том же классе, что и Свят. Он оказался дружелюбным (даже немного чересчур) и тут же образовал вокруг себя компанию, в которую каким-то чудом попал нелюдимый Свят. Теперь он едва ли не каждый день гулял вместе с Мишей, Василисой, Настей, Гришей и Рахимом.
Камалия тоже оказалась «втянута» в их дружную команду, несмотря на явное недовольство брата.
Хотя она не гуляла так часто — у неё были занятия по музыке и танцам, а еще младший брат Юра, с которым нужно было сидеть, — все перемены и классные часы она проводила вместе с ними.
Свята это, конечно, радовало. Камалия оказалась яркой не только снаружи, но и внутри — рядом с ней всегда происходило что-то интересное.
То она принесет из дома огромный контейнер с чак-чаком (С праздника осталось, вот делюсь!), то вместо самостоятельной работы по истории уговорит учительницу провести день национальной культуры (Свят, ведь даже я знаю, что такое кушак, ну ты чего!), то вместе с классной руководительницей и Мишей, соберет всех в поход на каток (Кататься на коньках это так здорово!)
При этом она всегда могла за себя постоять. Прилипчивому Илье, переведенному в шестом классе, едва ли не в первый день знакомства объявила, что дружить с ним будет только, если он не будет к ней приставать. А если будет, пожалуется брату.
Даниса, в то время учащегося в седьмом классе, уже вся школа знала, как отъявленного драчуна и нарушителя правил. Ходили слухи, что он курил за школой и даже совсем не сигареты, но Ками на них обижалась и говорила, что это неправда. И её брат бы никогда и ни за что!
Илья, кстати, приставать не стал, решил познакомиться с братом заранее, так сказать, на перспективу.
Но, не разобравшись в ситуации, завел дружбу не с Данисом, а с младшим из семьи Камалии — в то время пятиклассником Юрой.
Со временем ошибку он свою понял, но общаться с Татищевым не перестал — на переменах их вместе с высоким мальчиком со странной стрижкой и рыжеволосой девочкой можно было часто увидеть гоняющими мяч по холлу.
А Камалия начала встречаться с Московским.
Случилось это чуть позже — в начале восьмого класса на первое сентября Миша принес большой букет роз и, вместо того, чтобы вручить его учительнице, отдал его Камалии. Та зарделась, покраснев едва ли не до корней волос, но цветы приняла.
И на следующий день со школы, в обход Данисовского надзора, именно Миша провожал ее до дома, неся в руках отделанную бисером сумку.
Миша вообще был мечтой многих девочек. Высокий — правда ниже, чем Свят — накачанный, умный и обворожительный, он к тому же был отличником и гордостью школы — призером всероссийской олимпиады по математике и обществу. Поговаривали, что он собирался после школы пойти то ли в политики, то ли в экономисты, но Миша на подобные шепотки только глаза закатывал.
— Я как школу закончу, так решу. Может вообще, в пожарные пойду — с огнем бороться. Или в военные.
Ни в какие пожарные Миша идти не собирался. Друживший с ним уже восьмой год Свят знал, что огонь Московский на дух не переносит — однажды, в третьем классе, у него дома загорелось масло и обожгло Мише руки и спину так сильно, что он целую четверть провалялся в больнице. Благо, что шрамов на видимых участках кожи почти не осталось.
Впрочем Камалии, как и другим девчонкам из их класса и параллели, кажется, было все равно на то, как выглядит спина у Миши.
Он был харизматичным, веселым и обходительным, дарил приятные подарки и оказывал знаки внимания. В общем, чем не принц на белом коне?
Даже Адигель — поборник нравов и чести сестры — скрепя сердце, одобрил кандидатуру Московского. Сам Миша ему не нравился, конечно, но видя как сияет рядом с ним маленькая Ками, он мог только развести руками и пообещать прибить, если что.
Под «Если что», насколько понимал Пожарский, подпадали даже невинные поцелуи в щеку. Так что ребятам приходилось шифроваться и прятаться, как заправским шпионам.
Святу, однажды заставшему парочку целующимися под школьной лестницей, было… больно и неприятно. За друга он радовался, конечно, но собственные чувства, выросшие и окрепшие с первого класса, сдавливали горло комом.
Камалия для него была больше, чем просто красавицей и умницей. Она была другом.
Той, кто первым пришел к нему домой, когда умер дедушка. Той, кто собрала друзей Свята, чтобы он не чувствовал себя в одиночестве, пока взрослые обсуждали похороны и поминки. Той, кто вместе с мамой стояла на кухне и готовила тризну, даже понимая, что к ее культуре эти обычаи не имеют никакого отношения.
Она была источником радости и тепла для Пожарского. Она была его возлюбленной.
И видеть её в объятиях Миши было тяжело.
Но Свят терпел: он знал, что никаких прав на Ками у него нет и не было. А портить дружбу сразу и с ней, и с Московским он смысла не видел. Так что из компании он не вышел и продолжил все так же гулять вместе с ребятами и оставаться после занятий, правда, теперь реже.
Физрук, увидевший в его росте огромный потенциал, записал Свята в сборную школы по волейболу.
Там, кстати, он и познакомился ближе с Юрой и Костей.
Первый — юркий, бойкий и острый на язык, Пожарскому сначала не понравился. Больно он был похож на своего старшего брата резкостью суждений и высказываний. Но со временем Свят попривык. Юра был душевным человеком, немного туговатым на эмоциональный интеллект, но очень сведущим в технических науках. Именно он объяснял сестре (и, позже, всему классу) теорию вероятности и квадратные трехчлены.
Татищев хотел стать инженером и ни от кого этого не скрывал. Даже наоборот, выступил на городской выставке с собственноручно собранным и запрограммированным радиоуправляемым самоходом.
Помогал ему в этом непростом деле Костя. Милый, спокойный и страшный, как смерть, если его разозлить, Уралов горой становился против любого, кто пытался обидеть или задеть Юру.
Не то чтобы последнему была нужна помощь в защите себя от нападок того же Лёши Донского или Руслана Енисейского. До драк у Татищева была губа не дура — благо когда-то вместе с братом ходил на карате.
Но моральная поддержка, как сказал однажды сам Костя, зачастую важнее и нужнее кулаков. Тем более, что последними за младшего брата всегда был готов впрячься Данис.
Хотя, судя по всему, Юра этого не то что не жаждал — избегал любыми способами.
Насколько Свят понял, отношения в семье Адигель-Зилат-Татищевых были очень натянутыми. Все они имели одну маму, но разных отцов. И если между Данисом и Камалией иногда летели искры, то между Данисом и Юрой полыхало яркое непримиримое пламя раздражения и злости друг на друга.
Когда восьмой класс Свята подходил к концу, братья вдруг поссорились по-крупному и даже подрались — пришлось разнимать, едва ли не водой поливая.
О чем парни спорили никто, кроме Камалии, понять не смог — ругались они на башкирском, — а та никому и ничего не рассказала. Убежала на улицу, в чем была — благо весна стояла, — а на следующий день уже вернулась хмурая и молчаливая. Как потом выяснилось — тоже поругалась с Данисом.
Московский, попытавшийся было влезть в суть конфликта, желая помочь своей девушке, быстро отстал, заявив чуть позже, что в такие глубокие семейные разборки окунаться не хочет.
А потом, на первое сентября девятого класса, подарил цветы совершенно другой однокласснице.
Вся школа замерла в ожидании скандала, но Камалия, как ни в чем не бывало, поздоровалась с Мишей и присоединилась к их компании, перешучиваясь о чем-то с Василисой. Позже ребята рассказали о том, что расстались в середине лета, но решили остаться друзьями.
С тех пор прошло уже полтора года и ни у кого из них так и не появилось пары. Ходили слухи, что они собираются снова сойтись, но и Миша, и Камалия их опровергали. Да и…
Свят как-то видел Московского вместе с Сашей Романовым — одноклассником Юры и Кости.
Ничего необычного в том, конечно, не было. Десятиклассники часто помогали сдающим девятиклассникам: подсказывали фишки для ОГЭ, рассказывали про то, как проходят экзамены. Это была какая-то школьная социальная программа на укрепление дружеских связей и снятие стресса с экзаменуемых.
Что уж говорить, Пожарский и сам помогал Косте с подготовкой к истории. Уралов еще не определился с местом и направлением поступления и собирался взять как можно больше предметов…
Но Миша не просто помогал Романову. Он нес его портфель, как нес когда-то сумку Камалии, заглядывал краснеющему Саше в глаза и улыбался так мягко и открыто, как, кажется, не улыбался никому.
Свят не осуждал. Любовь — дело такое. А уж мальчики-девочки — какая разница? Вон Костя на Юру влюбленно уже сколько лет поглядывает? И что? Хороший друг, человек тоже отличный. Так какое ему дело?
Жалко, правда, парня.
У Юры в голове, исключая технические знания, явно были опилки. Под стать брату ко всему «ненормальному» он относился негативно и агрессивно. Все в школе знали — «Хочешь получить разбитый нос — скажи Татищеву, что он гей».
Камалия даже плакалась Пожарскому однажды, мол, старший брат свое помойное ведро вместо головы младшему пересадил. А тот теперь и сам мучается со своим неприятием. И других мучает.
Свят, конечно, соглашался. Как тут не согласится, когда Камалия — такая красивая и красная от злости — прижимается сбоку, ища поддержки. Даже если б она сказала, что в море вода сладкая, Свят бы согласился. Лишь бы не прекращала обнимать, щекоча шею волосами.
Но Камалия всегда отстранялась.
После расставания с Мишей, она отказала уже трем мальчикам, не желая снова начинать отношения.
То ли не дотягивали они до уровня Московского, то ли девушке просто не хотелось больше романтики в жизни.
Василиса, их главная сплетница, однажды завела разговор в компании об этом, но Камалия только глаза — красивые, подведенные черным карандашом для выразительности, — закатила. Сказала, улыбаясь чуть неловко:
— Все вы меня сватаете. Брат, подруги, друзья. Чем я вам вольной не нравлюсь?
Святу Камалия нравилась любой, и он принял как факт: отношений не хочет. А значит и пробовать признаваться не стоило.
Но это, конечно, не отменяет того факта, что он её любит.
И на новогодней дискотеке — чисто по-дружески — приглашает её на медляк.
Он, вообще-то, неединственный такой смелый: к Ками также подходят несколько одноклассников Даниса, Джовхар из параллели, Леша Донской и даже пару ребят, приглашенных из других школ.
Они все до неприличия хорошо выглядят, будто не на школьный бал собрались, а как минимум на королевский. В костюмах, пиджаках и рубашках — так посмотреть, и вроде на приличных людей похожи. Даже странно осознавать, что…
Ками выбирает его.
Выглядит она потрясающе: платье, пусть не короткое и не облегающее, как у других девчонок, но будто сотканное из искристого льда, подчеркивает тонкую талию, плавные изгибы рук и гордую осанку. Волосы, вразрез с привычными косичками, распущенные по плечам и спине, завиваются в изящные локоны, обрамляющие чуть порозовевшее лицо — неужели уже где-то лишку хватила?
Кто-то гасит свет, оставляя зал мерцать в такт елочным гирляндам. Диджей подрубает обещанный ранее Медлячок, и люди, рассеянные по площади, потихоньку начинают подтягиваться к центру.
Ками отходит от окруживших её парней, поправляя подол. Смотрит ему в глаза, улыбаясь радостно и самую малость смущенно. Скользит в его руки, чуть прижимаясь своей грудью к его. Опускает руки на плечи, разглаживая рубашку.
Первые барабаны отбивают стук сердца Свята, и он отчаянно надеется, что обнявшая его девушка не услышит этих заполошных ударов.
— Ну чего стоишь? — спрашивает она в самое ухо. — Давай танцевать.
— Давай, — соглашается он и кладет руки ей на талию, утягивая ближе к ёлке.
В свете серебристых и золотых огней глаза Камалии выглядят чарующе-бездонно. Она улыбается, сдувая налетевшую на лоб прядь волос. Опускает взгляд, показывая длинные, чуть дрожащие ресницы. Кусает нижнюю губу, явно о чем-то задумавшись.
Свят сглатывает.
Гитара бьет простыми аккордами, хрипловатый голос Басты начинает петь припев, и его тут же подхватывают не нашедшие себе пару школьники. Кто-то громко смеется совсем рядом, но Свят не обращает внимания, всем нутром впитывая тепло, исходящее от девушки.
— Заезженная песня, да? — говорит она наклоняясь к его уху.
— Ага, — кивает он и, пользуясь мимолетным случаем, прижимает её чуть ближе.
Она не сопротивляется, укладывая голову ему на плечо. Говорит, едва повышая тон голоса:
— Знаешь, еще полтора года, и мы закончим школу.
Молчит немного, но, не дождавшись ответа — а зачем подтверждать очевидное? — продолжает:
— Мы сдадим экзамены, поступим в вузы. Кто-то останется здесь, кто-то уедет в другой город или заграницу. Мы больше не будем вместе. Наш класс, нет, наша компания, развалится и… Я буду скучать.
Свят кивает. Он тоже будет. И по чуть повелительной, но постоянной поддержке Миши, и по глупым шуточкам Юры и Ильи, и по спокойной уверенности Кости.
И по Камалии. Очень.
— Ты уже решила, куда будешь поступать? — спрашивает он, не поворачивая головы. Всё равно ухо Ками так близко, что болтающуюся на нем массивную сережку можно схватить губами.
— Нет, — отвечает она тихо, — скорее всего меня захотят отправить домой, в Казань, чтобы я была под присмотром у родичей отца.
Пожарский кивает, понимающе.
— А ты туда не хочешь?
Девушка чуть пожимает плечами.
— Казань красивый город. Он нравится мне: там традиции, там культура, но…
— Ты хочешь быть здесь?
— Я не знаю.
Баста перестает надрываться про Юлю в первом куплете и снова заводит припев. Кто-то чуть толкает Свята в спину, и он краем глаза видит сначала светлую макушку Московского, а потом и темные кудри Саши Романова.
Ребята танцуют в самой тени, так, чтобы их никто не увидел, но Пожарский все равно может различить счастливые улыбки на их лицах.
Ну кто бы сомневался.
— Хорошо, что они нашли друг друга, — говорит Камалия, тоже наблюдая за парочкой.
— Не ревнуешь?
— Нет, — она тихонько смеется, и у Свята от этого звука мурашки бегут по шее. — Мы с Мишей давным-давно друзья, ты же знаешь.
— Раскроешь тайну? — он ведет их дальше от парней, не желая втягиваться в чужую идиллию. Зачем, когда есть своя?
— Почему мы с ним расстались? — прозорливо уточняет девушка.
Он кивает, чуть сильнее прижимая её к груди — за спиной Камалии ураганом проносится встрепанный и раскрасневшийся Юра Татищев, а за ним, отставая едва ли на метра три, Костя Уралов.
И кого догоняют?
— Ну, знаешь, — продолжает она, крепче сжимая его плечи, — за такую информацию дорого платят.
— Я за тебя три контрольные по Истории России сдал и реферат по всеобщей истории написал.
— Ну-у, — она усмехается, а потом, привстав на цыпочки, шепчет ему в самое ухо, касаясь губами раковины, — тогда с тебя молчание, договорились?
Она хихикает, и Свят, не сдерживаясь тоже. Тоже, блин, болтуна нашла.
— Я влюбилась в другого мальчика, — говорит Камалия. Снова хихикает и продолжает, — Миша, кстати, тоже.
Несмотря на шутку, внутри у Свята все как будто замерзает. Волшебная атмосфера, романтичная музыка, теплые ладони на плечах — все перестает иметь смысл. Сказка, в которую он позволил себе поверить на пять минут, рассыпается неловко уроненным хрусталем.
Он не останавливается, продолжая танцевать — всего-ничего, последний припев остался.
Спрашивает:
— И в кого же?
Камалия хмыкает.
— В Сашу Романова, ты же сам видишь.
Свят хмурится, отстраняя девушку от себя. Ему не смешно и танцевать больше сил нет никаких. Он смотрит ей в глаза, — такие красивые сегодня — и спрашивает еще раз:
— В кого ты влюбилась?
Камалия хмурится, но взгляда не отводит.
— А какая разница?
Внутри больно режет еще один осколок от разбитой мечты. Не в него. Точно не в него. Да и с чего бы ей?..
Сбоку вдруг налетает кто-то, сшибая с места. Свят успевает прикрыть собой девушку, но остановить снаряд уже не может: Илья кубарем летит им под ноги. Грохот маскируют вопли Басты на последних строчках.
— Атас, — сипит Томин, приподнимаясь на локтях, — Шухер, Свят! Бегом за мной, там Даниса пришлые пиздят!
Свят реагирует мгновенно. Отставляет девушку в сторону, чтобы не мешалась, поднимает за шкирку друга и ставит того на ноги. Спрашивает, шагая в сторону двери:
— Где? Сколько? Кто?
— В тамбуре около лестницы на третьем, пятеро, пришлые из лицея. Ну, те в кожанках, помнишь? Юра и Костя пошли, но я не думаю, что они…
— Понятно.
Дойдя до выхода и открыв дверь, Свят вдруг замечает увязавшуюся за ними Камалию.
Шикает, отталкивая её:
— Я не!.. — пытается возразить она, но Пожарский не дает.
— Иди позови Московского, — говорит он, мельком оглядывая зал. Медляк как раз закончился, и теперь парочки расходятся по залу, занимая максимальную площадь. Блондина среди них не видно, зато видно Волжского, телефонной башней возвышающегося над толпой людей.
— И Гришу! Быстрее, Камалия!
Он не дожидается ответа, толкает её в зал и захлопывает дверь перед носом, надеясь, что у Зилант хватит благоразумия его послушать и позвать на помощь.
Вместе с Ильёй они бегут сначала по коридору до лестницы, а потом и вверх по ней. Зал был расположен на первом этаже, и подниматься им пришлось четыре пролёта. Дыхание не спирает и не сбивается — как удобно быть спортсменом!
На пролёте третьем Свят сначала слышит характерные звуки драки, а потом звон разбившегося стекла. Пробив спиной стекло тамбурной двери, к ним под ноги падает Татищев.
Явно без сознания — глаза остекленевшие, но вроде дышит.
— Юра!
— Кустым! — одновременно кричат зажатый в угол двумя парнями Костя и прижатый к полу парой молодцев Данис.
Пятый из пришлых ухмыляется, стоя ровнехонько напротив места, откуда появился Татищев.
— А говорили, что петухи не летают.
Свят, не задумываясь, переступает через бесчувственного друга и, сделав широкий шаг, наотмашь бьет «Улыбашку». Кулак у него тяжелый, удар поставленный — ох, несладко придется ублюдку.
Хук приходится ровно в середину ухмыляющийся хари. Характерный хруст Пожарского не пугает: не один нос ему случилось сломать, пока он ходил на бокс.
Пацан воет, хватаясь за брызнувший кровью орган, а Свят бьет еще раз — в неприкрытую челюсть. Снова хрустит, только теперь уже чуть более смачно. Тренер учил их оценивать переломы в хрусте сухариков. По скромному мнению Свята, тут были все «Три корочки», если не «Емеля».
— А ну отошли от них, — командует он, надеясь закончить драку, но никто его, конечно, не слушает.
Один из тех, что держал Даниса, поднимается на ноги и кидается на Свята, крича какую-то невразумительную хрень.
Парень массивный, но скорее толстый, чем мускулистый, пролетает мимо Пожарского, сделавшего шаг в сторону, как шар для боулинга, ровно-ровно подставляясь под удар изготовившегося Ильи.
— Минус три, — хрипит Данис, головой ударяя нависшего над ним противника. Тот охает, хватаясь за ушибленный лоб, и Адигель, ловко вывернувшись из-под парня, добивает того, опуская лицом на кафельный пол.
— Минус четыре, — объявляет Костя, отбрасывая от себя одного из тех, кто раньше его держал.
Пятый, отойдя в угол, поднимает руки, сдаваясь.
С лестницы слышится топот нескольких ног. На площадку залетают сначала Московский, встрепанный и с перекошенным галстуком, потом Гриша со следами помады на щеке, а следом и Камалия, красная от бега в неудобной одежде.
Она же и визжит, первая замечая Юру.
Тут же падает на колени перед телом брата, аккуратно приподнимает голову и с ужасом демонстрирует им всем трясущуюся ладонь. По смуглой коже алыми разводами растекается кровь.
***
Они доходят до дома в молчании. Обоих снедают беспокойство за Юру и злость на Даниса.
Ну вот что ему — лбу здоровому — стоило промолчать?
Длинный язык Адигеля, как обычно, не довел ни до чего хорошего.
Он поддел пришлых, посмеявшись над кожанками, они оскорбились и рассказали Данису, как оттрахают сегодня весь зал. Оскорбился уже он.
Сошлись на том, что набьют друг другу рожи. И даже начали замес, но были прерваны Юрой и Костей, позванными случайно услышавшим о зарубе Ильёй. И все бы могло обойтись мирно — Костя почти договорился, — как главный среди пришлых решил назвать Юру педиком.
Почему он так сказал — история умалчивала, поскольку болтуну Свят сломал челюсть и тот в принципе говорить не мог, Юра и Данис уехали на скорой в больницу, а Костя молчал, как партизан, прикладывая к разбитой губе пакет замороженных пельменей.
Так драка и началась. Даниса и Костю похватали, чтобы не рыпались, а Юру — чересчур острого на язык — решили отпиздеть первым. Надо сказать результативно.
На моменте завершающего удара Свят и Илья как раз прибежали.
— Хорошо, — говорит Камалия, зябко кутаясь в покрывающий пуховик платок, — что Миша смог без ментов договориться.
Свят кивает, задумчиво ковыряя снег носком ботинка. Московский, наверное, только с чертом не смог бы договориться. Да и то не факт. Куда уж там паре врачей, которых можно убедить не вызывать никого до выяснения состояния друга. Вот будет что серьезное, тогда и… А пока отпустите нас, пожалуйста. Мы домой хотим.
— Хорошо, что Данису уже восемнадцать есть, — отвечает он покачиваясь на пятках.
— Так хоть с Юрой в больницу пустили, а то…
Камалия вдруг всхлипывает, тянется в объятия, прижимаясь всем телом.
— Идиоты, — шепчет она, смаргивая крупные слёзы. — Дебилы! Кретины! Уроды! А если с Юрой что серьезное? Если ему стекло в мозг попало? Если он инвалидом останется? Если он… — она горько всхлипывает, пуская по щекам солёные дорожки.
Свят растерянно хмурится. Понятное дело, надо как-то подругу успокоить. Но как?
Он приподнимает её за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза, и серьезным, почти суровым тоном объявляет:
— Не реви на морозе, а то глаза замерзнут.
Девушка шокировано давится всхлипом, удивленно поднимая брови.
— Ч-что, прости?
Свят аккуратно стирает влагу с её лица, старясь не давить на покрасневшую кожу. Говорит уже мягче:
— Мне так дедушка наказывал. Нельзя плакать на морозе. А то глаза замёрзнут. А он, ты знаешь, был мудрым человеком.
Камалия кивает, завороженно смотря Святу прямо в глаза, а через них, кажется в душу. До Пожарского вдруг доходит, что стоят они под единственным работающим фонарем, окруженные его оранжевым светом. И вокруг, кружась и блестя, падают снежинки.
— Ты, — вдруг говорит Камалия, закусывая губу.
— Что — я? — спрашивает Свят удивленно.
— Ты мне понравился, — признается она, неловко опуская взгляд. — Еще в конце восьмого класса, когда помогал кровь Юре остановить после драки. Я подумала, какой ты замечательный, какой заботливый. А потом на волейболе… На городских соревнованиях. И ты такие мячи забивал. И вся школа гордилась, а я смотрела и думала о том, сколько ты усилий приложил, чтобы вот так побеждать. И о том, как много ты помогаешь нам и другим людям. Как ухаживаешь за мной и другими девочками. А еще как… В общем, ты понял.
Свят ошеломленно кивает, а Камалия, снова смотря ему в глаза, продолжает:
— Мне говорили, что порядочная девушка не должна первой признаваться, но… Слушай, у меня вся семья — идиоты и засранцы. Чем я хуже?
Она молчит несколько секунд, вдыхает глубоко и, зажмуриваясь, выдает:
— Я тебя…
— Я тебя люблю, — перебивает Свят, кладя руку ей на вторую щеку. Приближает их лица, чтобы смотреть глаза-в-глаза.
Зилат возмущенно распахивает рот, но Пожарский только усмехается мягко:
— Пускай в твоей семье останется хоть кто-то порядочный, Камалия. Тем более, что мне не сложно сказать это первым. Я был бы счастлив сказать тебе это еще десять лет назад, если бы знал, что у меня есть хоть крохотный шанс.
— Так долго?.. — она неверяще морщит лоб.
Он кивает и, наклонившись, шепчет ей в губы:
— Мне кажется, что всегда.
А потом целует.