Work Text:
***
Тиканье часов негромко звучало в комнате, будто в унисон с бушующей за окном свирепой декабрьской метелью. Приглушенный свет бродил по заставленным полкам, на коих теснились сломанные игрушки и причудливые инструменты для их починки.
Кукольник неспешно проходился тонкой кистью по сколам на фарфоре, соединяя распавшиеся детали вязким золотистым клеем.
— Кажется, если это тельце снова треснет, мне уже будет нечего чинить, Сань Лэ, — произнёс тихий мягкий голос. Печальные стеклянные глаза в упор смотрели на мужчину, что шаг за шагом возвращал хрупкому телу целостность.
Который раз маленький принц к нему возвращается? Уже двенадцатый? С возрастом Цзюнь У уже потерял счёт времени, упуская его ход и вспоминая об этом лишь под Новый Год. В этот день вновь настанет момент возвращения на свет его прекрасной куклы.
Если бы печаль в глазах этого создания стала бы морем, в нём бы можно было утопить весь мир, но единственное, что его держало — блеск робкой наивной надежды. Мужчина решительно не понимал, как можно так сильно верить в человечество, что уже столько раз эту веру не оправдывало.
Метель, приглушенный свет, мельтешение людей на улицах — всё как и в тот злополучный вечер. Юный принц отдал себя страшному злу в обмен на жизнь своих подданных, что были тогда во дворце. И зло приняло эту жертву. Придворных это, правда, совсем не спасло — порок есть порок, пали под гордыней, жадностью, и неблагодарностью.
С тех пор, кожа принца стала холодным молочно-белым фарфором, глаза — чудесным цветным стеклом, а волосы — мягчайшей шерстью. Прекрасное творение, отчего-то никогда не задерживающееся надолго в чужих руках. Каждый год богато украшенная коробка с ним отправлялась под ёлку к юной и чистой сердцем девушке, что могла бы спасти жаром своего сердца душу заточенного в собственном неживом теле принца.
Но каждый раз всё обращалось прахом. Никто так и не смог одолеть Крысиного Короля.
Три шага до цели — и вот уж та, что клялась не бросить, уходит, бросая своего прекрасного принца наедине со страшным чудовищем, а то и вовсе ломая хрупкое создание самостоятельно.
Жертвовал всем для других, но найдётся ли тот, кто хоть раз пожертвует всем для него?
Годы идут, но раз за разом он забирает брошенного и разбитого Сянь Лэ, раз за разом золотом латает трещины и чинит медленно блекнущую одежду, наблюдая, как всё стремительнее гаснет искра в глазах.
Ещё немного, и фарфор наконец доберется до робко бьющегося сердца, мерный стук которого так никто и не захотел услышать.
Он медленно огладил каждый шарнир на бледном теле, любуясь блеском золота в неярком пламени свечи. Сеть блестящих нитей старых шрамов идет по всему телу, переходя от ног до паха, до груди, не обделяя пальцы изящных кистей и тонкую шейку. Самый страшный делит лицо на две неравные половины, задевая бровь, а далее следуя по носу до самого подбородка. Кончик губ оттого всегда кажется приподнятым, пусть по большей мере эмоции куклы не выражают ничего радостного. Получен в прошлый год, та девчонка была наиболее близка к цели, но так быстро сбежала, как только опасность стала слишком серьёзной по её меркам.
В восточных странах такое считают искусством. В их же недружелюбной северной стране в таком видят лишь уродство. Кажется, Сянь Лэ вернется к старому мастеру даже раньше.
Ночь в одиночестве и темноте пустого зала наконец поможет осознать нерадивому ребенку его неправоту и глупость. Холод фарфора скроет и это горячее, полное наивной веры, сердце.
Мастер нежно улыбнулся, поглаживая любимую куклу по волосам. Кто же, кроме мастера, сможет отнестись с такой же лаской и любовью к этому побитому всеми ветрами созданию, с ног до макушки покрытому трещинами?
Кукла отзывается едва ощутим теплом. Хочет, до слёз боли и обиды, хочет, чтоб его полюбили и пригрели. Но неживое существо не может заплакать, если создатель не дал ему слёз. Сань Лэ остается лишь смотреть, беспомощно смотреть на этот холодный, как его тюрьма, мир и наивно надеяться, что кто-то спасет его.
Только вряд ли эти надежды воплотятся.
Мужчине лишь оставалось ждать нового слугу. Идеального, прекрасного лицом, но такого холодного и мёртвого.
Немного ожидания застывания клея, тонкие пальцы переплетают затейливую причёску с цветами и осторожно поправляют потрепанные одежды, разглаживая образовавшиеся складки. Милая кукла ложится на алый бархат тесной коробки. Ах, как же красиво отливают в блеклом пламени эти глаза.
Движение, крышка погребает под собой, словно гробовая. Длинная лента, аккуратный бант — подарок очередной глупышке на роскошном балу в королевском дворце готов.
Невысокий посыльный быстро принял коробку и унёс.
Мужчина же зашёл в темную пыльную комнату. В отблеске света от прохода блеснула серая маска крысы.
Этому представлению пора начаться вновь.
***
Солнце медленно поднималось над дворцом, но его богатые обитатели ещё лениво отсыпались после бурного празднества, бодрствовали лишь слуги. Вся роскошь и нега ведь держится лишь на них.
Из муравьиной суеты выделяется лишь один. Помощник прачки так и не вылез после ночи из своей тесной каморки. Слишком удивлен и увлечен.
Тонкие руки в шрамиках придерживают сверток грязной ткани, пока их обладатель с трепетом осматривает лишь одним глазом своё сокровище.
Хуа Чен не знал, что тогда потянуло его дежурить именно в большом зале. Там всегда оставалось много мусора, много изнуряющей работы, но сердце ныло и звало туда. И ведь не ошиблось.
Самое прекрасное, что он видел в своей жизни, было найдено среди мусора в дальнем углу. Молодые господа поигрались и бросили уродливую потрепанную игрушку, переключив своё внимание на что-то более совершенное и целое. Особенно изгалялся в своё время молодой господин, хотя в его руках любая вещь долго не жила.
То, что казалось им безобразным, стало самым ценным для безродного юноши, чье лицо наполовину вечно было скрыто бинтом.
В теплом тусклом свете почти кончившейся свечки поблёскивали такие живые стеклянные глаза на белом лице.
Он помнил эти черты, помнил каждую деталь уже порванного богатого платья, помнил до боли в сердце и тоски на душе. Всё так же прекрасен, как и тогда для маленького жалкого мальчишки, спасенного в секундном порыве.
Ладонь сжала висевшую на груди под рубахой алую жемчужинку на шнурке, а после заправила выпавшие пряди за ушко фарфорового создания. Такая же алая жемчужинка, пусть и миниатюрная, висела сережкой и на нём.
— Я скучал, Ваше Высочество, — сорвался шёпот с губ.
Кажется, кто-то впервые за долгие годы под мертвенной белой бронёй услышал живое сердце.