Work Text:
У Мерлина не осталось решительно ничего. Ничего из того, что он мог бы потерять.
Он уже давно перестал верить себе и людям, он давно перестал слушать, бьется ли еще его сердце. Он уже очень давно не чувствовал что такое «дышать полной грудью», что такое быть счастливым. Он давно это забыл и растерял, роняя самого себя в пучину тяжелых, тянущихся в две-три вечности, дней.
И больше всего Мерлин боялся, что он забудет его.
Что забудет хриплый, чуть простуженный громкий голос, дрожание рук и тяжелое дыхание на своем плече. Что забудет теплый свет в голубых, как чистое зимнее небо, глазах, что забудет немые вопросы и просьбы, что остались невысказанными.
Что забудет чертово «спасибо» на прощание, сорвавшееся с искусанных, истерзанных губ.
Мерлин боится, что когда-нибудь забудет, для чего он, словно верный пес, ждет. Для чего верит в чудо и собирает себя по осколкам каждый раз, когда белесый туман над Альбионом рассеивается, а его Король все спит беспробудным сном.
Мерлин боится. Мерлин сходит с ума. Мерлин упорно ждет, разрывая руки в клочья, скуля по ночам и выискивая золотистую шевелюру в безликой, ненужной, лишней толпе. Мерлину с каждой секундой все труднее дышать без Артура. Мерлину больше не выжить.
Но он пытается.
Впервые он пробует наркотики, и у него дрожат руки. В подъезде пахнет пивом и кошачьей мочой, а сидящий рядом заросший парень сумасшедше заливисто смеется, царапая руками обшарпанные стены.
В первый раз Мерлину до ужаса страшно, он не может попасть иголкой в вену, но после его отпускает. Он чувствует, что не может сдержать вздохи облегчения, что его открывает, выворачивает изнутри. Что что-то правильное, верное, искреннее внутри него умирает, с криком и стоном, но ему до дрожи хорошо.
Его наконец-то ничего не тревожит.
Во второй раз уже не так страшно. Во всяком случае, теперь руки трясутся только от холода и, Мерлин с удивлением осознает, что сейчас ноябрь. Последней связной мыслью становится то, что Артур ненавидел ноябри. А потом его вновь отпускает, приоткрывая ту самую планку, что он упорно запаивал в течение многих сотен лет. Мерлину вновь невыносимо хорошо, до судорог, до криков. Это лучше, чем магия. Лучше, чем гребанное одиночество в ожидании того, что умерло в сердце уже давно.
Наверное, даже вместе с Артуром.
Гребанное солнце уже не греет Мерлина. Он даже не чувствует. Он просто существует и, что самое страшное, помнит.
Все. До мелочей. До каждой секунды проведенной в страшном, скребущем одиночестве. И это убивает Мерлина быстрее, точнее, сильнее, чем наркота.
Мерлин понимает, что перестает быть собой, теряет последние крупицы рассудка. Его Бог уже давно мертв.
Перед последним разом Мерлин закрывает свои потускневшие глаза и беззвучно плачет, вспоминая огромные, зелено-синие синяки на руках и ногах. Вспоминает чистые, полные невероятной любви глаза Артура и срывается, не в силах выдержать того, что сердце разбивается ежеминутно, ежечасно.
Мерлина тогда уже накрывает вновь.
В последний раз.
Мерлин крепко зажмуривает глаза и не решается их открывать очень долго.
Мерлин чувствует, как его выгибает, как обволакивает белой на ощупь негой, как заставляет подаваться вперед, к блаженному теплу и свету все так же, не размыкая глаз.
Мерлин уже не чувствует, Мерлин знает, что он, наконец-то, мертв.
Мерлин больше не может дышать, но ему это больше, кажется, не нужно.
Он дрожит всем телом, не решаясь, не смея надеяться, размышлять, чувствовать. Он ждет чего-то еще целую маленькую вечность.
И когда на его щеку ложится такая знакомая, грубовато-горячая ладонь, он заставляет себя широко-широко распахнуть глаза, вгрызаясь, впиваясь взглядом в столь знакомое, до боли, до истомы, любимое лицо и пытается не сойти с ума от счастья.
- Я ждал тебя, - нежно говорит Артур, и Мерлину, кажется, впервые за целую вечность нечего сказать.
Да и не надо.