Work Text:
щёлк
В ноябре бывали такие дни, когда на улицы опускался небывалый мороз. Чимин откладывал подальше пушистый розовый свитер и доставал из шкафа парку, она пахла нафталином и морской солью, и еще немного памятью. К осени море забивалось под воротник рубашки, заливало своим терпким ароматом ракушек чашки с травяным чаем, путалось под ногами нежданным ветром. Он приходил из-за горизонта, смываясь широкими волнами, и когда Чимин стоял на берегу, носки его ботинок непременно оказывались промокшими.
В осень он много гулял: по вечерам, петляя улочками, но чаще всего утром. Дорога в школу встречала его редкими кошками, не успевшими найти себе убежище на долгую зиму, и опавшими рыжими листьями, которые падали невесть откуда, обнажая ветки хмурых деревьев. Чимин вставал пораньше, на цыпочках собирал тетрадки по всей комнате и так же тихо выходил из дома, вдыхая полной грудью прибрежный воздух.
Иногда к нему присоединялся Тэхен со своими невозможными мешками под глазами и охапкой акварели подмышкой. Иногда - они рисовали море; Тэхен водил кисточкой по бумаге, пока ее не сдувал холодный ветер, приговаривал, что получится хороший пейзаж. Чимин тоже рисовал, глазами, молча, и в его радужке могли уместиться все чайки.
Семнадцать лет Чимина тоже можно бы было уместить в маленький сосуд. Бутылку с письмом далекому другу, например, или флакончик из-под лака для волос.
Двадцать третьего у Чимина снова стали чесаться ладони, покрылись крохотными точками цвета переспевшей тыквы.
Двадцать третьего сначала никак не хотели завязываться шнурки и пригорел к старой сковороде омлет, а потом в переулке между светофором и лавкой с пряниками Чимин встретил хёна.
щёлк
Камеру подарил Чонгук.
Его родители держали небольшой магазинчик, где продавались фотоаппараты. Если хорошо порыться, можно было найти пачку новой пленки или полароидных кассет, но обычно до них первым делом добирались руки Чонгука. Чимин был уверен: собери они всю коллекцию чонгуковых снимков, можно было построить из них еще один город.
Камера весила прилично, но Чимин держал ее в руках с выражением полного восторга.
— Папа сказал, на шестнадцатилетие нужно дарить воспоминания, — брякнул стаканчиком с имбирным лимонадом Чонгук, — здорово я придумал?
Чимин кивнул, прищуриваясь в видоискатель, и поймал улыбку Хосока. Он сидел напротив и уплетал за обе щеки любимое мороженое с вафлей, и Чимин затаил дыхание, когда камера сфокусировалась на крошечном пятне от малинового джема на его подбородке.
Этот день рождения казался ему лучшей вещью в мире, самым чудесным кусочком видеозаписи, на которую попадал один Хосок. И хотя в сумрачном кафе кроме них в пятничный вечер сидело много людей, Чимин видел только его.
Когда фонари за окном стали отбрасывать сквозь стекло свои длинные желтые тени, глаза Хосока потемнели, и он, виновато извиняясь, прошмыгнул от их стола к выходу. Чимин провожал его взглядом, завороженно смотря, как он натягивает на ходу джинсовую куртку и скрывается в черноте улицы, а потом камера разрядилась и замерцала красным.
На последнем, чудом сохранившемся (спасибо Чонгуку, что заранее выставил настройки) файле Хосок хохотал и кашлял от холодной газировки, пел поздравительные песни и неловко размахивал своими длинными руками.
Он исчез в октябре, забирая с собой ржаное тепло погожих солнечных дней, не оставил ни записки, ни объяснения. Его дом стоял почти около побережья, и вскоре в саду стали гнездиться вороны, а окна заколотили деревянными дощечками. Чимин приходил туда еще несколько раз, снимал краешки дождевого неба и тихо-тихо звал Хосока по имени.
Последнюю запись с ним он пересматривал перед уходом в школу с понедельника по пятницу. У Хосока из камеры были надутые губы и по-взрослому ужасная печаль где-то внутри.
щёлк
У Хосока в переулке была дурацкая полосатая шапка с огромным помпоном и виноватое лицо.
В голове Чимина даже щелкнуло от неожиданности, словно скрипнул объектив, и он смог выдать только многозначительное «о», прежде чем Хосок схватил его за руку и потащил вглубь кирпичных стен.
— Хён? — крикнул Чимин, но Хосок не оборачивался, и все это стало напоминать какой-то кошмарный сон.
Чимин знал их городок как свои пять пальцев. Слишком много уж было связано с ним: там, где заканчивались сутулые дома с призраками из детства, начинались кособокие витрины уличных торговцев. В городке не было пристани, и кораблей не было, была только большая вода и отметки, за которые заплывать было нельзя. А еще там не было Хосока, Чимин уверял себя, не было, не было, никогда не было. Хосок растворился в прошлом каштановой дымкой, и все.
Наверное, поэтому сейчас Чимин бежал как ненормальный, перескакивая асфальтовые стыки. Хосок вел его, кажется, подальше от людей, мимо мелькали незнакомые лица и серые ряды курток. Руки жгло; Чимину казалось, будто костер облизывал его ладони, и он со всей силы дернулся, выпуская себя из медвежьих тисков Хосока.
На старой забытой богом площади стояли никому не нужные лодки в несколько рядов. Они бывали здесь нечасто: в средней школе родители настрого запрещали им ходить в такие места (у Чимина из памяти выбрался этот самый осуждающий мамин тон), а потом таинство стало постепенно испаряться. Здешняя скучная романтика привлекала разве что Чонгука, который прибегал фотографировать один и тот же кусок неба.
Хосок к этой романтике не принадлежал. Он был ею.
Рукав коричневого пальто свесился из-за помятого лодочного бока, и Хосок вытянул длинные пальцы, подзывая:
— Чиминни.
щёлк
Он ничего не рассказывал. Даже Тэхен, в которому охотно шли кто не попадя с исповедями о тяжелой судьбе, не смог выбить из Хосока ни словечка. Хосок молчал.
От соседей Чимин узнал (подслушал, называй вещи своими именами, подслушал), что за морем умер кто-то из хосоковой семьи, и ему пришлось вернуться. Пару раз он навещал старых учителей, пару раз приходил к общим знакомым; по обыкновению они собирались в выходные, и Чимин даже упросил ребят две недели подряд проторчать там, куда обычно шел и Хосок в старые времена.
—Просто так сюда не возвращаются, — сказал Чонгук как-то вечером.
Они сидели до самого закрытия в местном развлекательном центре, состоящем, по большей части, из полусломанных автоматов для игр и вендинговых машин со слипшимся попкорном (владелец был женат на американке и впитал в себя некогда процветающих дух запада). Чимин нарочно попросил остаться всех допоздна, но Хосок и не думал появляться, поэтому они уныло болтали о всяком и шуршали пакетиками из-под чипсов.
— С чего ты взял? — удивился Чимин, и Чонгук просиял, довольный, что его умным мыслям в кои-то веки внимают.
— А представь: здесь такая скука, что от нее кошки мрут…
— Эй! - Чимин пихнул его локтем.
— ...а там столько всего. Там жизнь. И не надо отмахиваться от толстых чаек, пока гуляешь, — добавил он, видимо, о наболевшем.
— На тебя похожих, — оскалился Тэхен и засмеялся, когда Чонгук выдал на это зловещую мину.
Не возвращаются. И друзьям старым ничего не рассказывают.
Чимин по привычке провел ногтями по коже, задевая оранжевые ростки, и задремал на плече сидящего рядом Намджуна. Ему снилось, как Хосок выходил из пены и журчал что-то на непонятном языке; а потом все смолкло, звякнули яркие лампочки, и мир рассыпался на миллиард янтарных кусочков.
щёлк
— Вообще-то это мое место, — обидчиво сказал Хосок, и Чимин кивнул.
Если бы он раньше догадался, где тот проводит напролет свои дни, давно перестал бы шпионить по всему городу. О нем уже поползли слушки среди старшеклассников, что он тронулся умом, но Чимин все равно упорно высматривал в прохожих Хосока.
А должен был искать среди одиноких лодок.
— Простудишься, — Чимин присел на краешек, и лодка опасливо покачнулась.
— Так ты теперь хён? — поддразнил его Хосок, и щеки Чимина запунцовели.
Дело близилось к зиме. Удивительно даже, как быстро она наступала. Чимин мог поклясться, что год назад, и два года, и три, и десять, в это время еще высоко светило солнце, а кое-где купались забредшие в их уголок туристы. Но сейчас ему приходилось кутаться в длинный шарф и прятать руки в карманы.
— Ты пришел, чтобы спросить что-нибудь?
— Насколько глубок океан?
Хосок рассмеялся, и тыквенные точки на ладонях Чимина стали бутонами гермини.
щёлк
В первый день декабря пошел снег, и лодочный лагерь замело подчистую. Он стал похож на фигурки из сахарной пудры, которые ставят на именинные торты в кондитерских. Чимин простоял на заветном месте минут двадцать, согревая окоченевшие костяшки пальцев собственным дыханием, но никто не пришел.
Уже на пороге дома в мыслях у него скользнуло что-то колючие и до обидного грустное.
— Хосок вернулся из города и заболел хандрой.
Чимин давно не разговаривал с обоями на кухне.
щёлк
Камера замерзала так, будто тоже была человеком. Чонгук предложил сшить для нее костюмчик из шерсти, но Тэхен на это повертел пальцем у виска и посоветовал просто пореже выносить ее в мороз.
Чимин не слушался.
Хосок упрямо навещал свои лодки даже будучи закутанным в двадцать слоев теплой одежды, иногда пел вслух, иногда читал замудренные книжки, которые были исчерчены карандашом Намджуна. Чимин снимал его украдкой, каждый раз находил идеальное место для обзора, и скоро памяти на ноутбуке стало совсем не хватать.
Все шло хорошо, пока однажды ель, за которой по привычке прятался Чимин, не оказалась искусственной и не упала, поддавшись порыву ветра.
Хосок оторвался от книжки, заломив уголок страницы, и хитро глянул впереди себя.
— Знаешь, шпионом тебе явно не стать.
Наверное, Чимину раньше и в голову не приходило, что Хосок является счастливчиком, обладателем ямочек на карамельных щеках. Карамельных - еще и потому что лепестки отливали бронзой. Как-то времени не было рассмотреть.
щёлк
— Что такое «гермини»? - спросил Чонгук.
— По чужим историям поиска лазать не очень-то прилично.
— Тэ, что такое «гермини»?
щёлк
Двадцать третьего, ровно через два месяца, сошел первый лед. Хосока прозвали лодочником, и Чимин был уверен, что это заслуга Чонгук и его неугомонного воображения.
— Пусть, — сказал Хосок, пересчитывая соцветия на чиминовой ладони, — все лучше, чем когда тебя зовут печеньем.
А Наджун давал ему скучные книжки, между прочим. Но Чимин все равно исправно слушал.
Голос Хосока на камере был звенящим, спелым.
А Чимин все равно продолжал снимать. На всякий случай.