Work Text:
Дверь на вид слишком тяжелая, черная, и Чонгук раздумывает: обожжется ли, если решится дотянуться до ручки? Он еще мнется на месте, пересчитывая камушки под ногами; погода стоит душная, апрельский ветер больше кажется мертвым штилем, и ладони становятся липкими от жары, стоит только высунуть нос за пределы вентилируемой комнаты. А от магазинчика напротив него и вовсе веет удушливым пеклом.
Все-таки он иначе представлял себе цветочную лавку (полночи скролил сайты с картинками, где улыбчивые продавцы одеты во все белое и излучают доброту всем своим видом), но выбирать у него не из чего.
Окна магазинчика плотно прикрыты занавесками, и Чонгук морщится от темно-бордового цвета. Неудивительно, что среди всех объявлений вакансия нашлась лишь здесь — это место определенно не пользуется никакой популярностью у местных потребителей роз и тюльпанов.
— Долго еще будешь стоять?
Одна из занавесок отодвигается, и на Чонгука смотрит уставшее бледное лицо — лиловые круги под глазами и абсолютно нулевая гостеприимность, — он подпрыгивает на месте и спешно тянется открыть дверь.
Заходить внутрь не то чтобы хочется: где-то под кожей Чонгука щекочет какое-то смутное чувство, что пора бы и уносить отсюда ноги, но он только машет головой, сопротивляясь собственным мыслям. Если он не накопит на концерт, не увидит того самого JHoney — ну и странный же у него псевдоним — пусть даже тот обычно и прячется за масками (а эта тема обогнала по популярности школьную интрижку господина Ю Кихена, учителя истории, с каким-то привлекательным незнакомцем), его можно будет в этом магазине и похоронить.
— Ну чего ты там топчешься? — доносится до него ворчливый голос, исходящий словно из дымки, и Чонгук осторожно осматривается.
Внутри оказывается довольно светло: солнечные лучи прыгают по прилавкам с разных размеров вазами, тянутся до потолка, где привязаны травы, перетянутые коричневыми бархатными лентами; пахнет полем и свежескошенной травой, и Чонгук на мгновение думает, что, может быть, ничего необычного он тут не встретит.
— Подсказать? — продавец возникает перед ним, как в фильмах ужасов летучие мыши шуршат из своих пещер, и Чонгук пугается.
На нем темный фартук из сукна и длинные рабочие перчатки, перемазанные черт знает чем. Он чуть щурится, смотря Чонгуку прямо в глаза, но потом расслабляется и растягивает губы в улыбке.
— Если ты пришел за розами, здесь ты их не найдешь, — говорит он, порхая по магазинчику: пшикает водой на аккуратно собранные букеты из трав, — но у меня есть кое-что поинтереснее.
— А я не за розами, — отвечает Чонгук и слишком уж громко сглатывает.
— Как это? — он останавливается и хмурится.
— Я пришел на работу устраиваться. Вы выкладывали объявление…
Продавец машет на него рукой, приглашая присесть на низкий пуфик у стены. Чонгук плюхается на него — рост его позволяет лишь скрестить коленки, и это напоминает Чонгуку времена, когда он был маленьким и ждал родителей в гостях, пока те наговорятся с многочисленными тетушками.
— Я не выкладывал объявлений, — наконец, говорит продавец, — ты что-то перепутал.
— Да нет, — Чонгук достает из кармана телефон и хаотично пролистывает историю запросов. Уход за домашними породами кроликов, десятая серия того самого аниме, онлайн-калькулятор, — вот.
Продавец всматривается в экран и качает головой — у Чонгука сердце ухает при мысли, что его сейчас выдворят, а идти-то уже некуда.
В такой сезон подработка как нарасхват, и Чонгук пробуется стажироваться повсюду: от маленьких кафе до книжных магазинов, но везде получает отказ. Персонала хватает, лишние руки сейчас мало кому нужны, поэтому, когда он, спустя неделю бессмысленного брождения по сайтам, находит цветочную лавку, где требуется помощник, то выдыхает с облегчением.
— М-м-м, — продавец не сводит глаз с экрана смартфона, — должно быть, это старое объявление, я писал его еще год назад.
— Значит, нет? — расстроенно спрашивает Чонгук.
Они обмениваются многозначительными взглядами, и только тогда Чонгук вспоминает, как его отговаривали заходить сюда друзья.
Городскими легендами он не интересовался, ограничиваясь только хоррорами в местном кинотеатре, но Тэхен — он-то как раз и сказал, что, если Чонгук сгинет в этом магазинчике на веки вечные, то он заберет себе его коллекцию манхвы — траурным тоном сообщил, что ходить сюда не стоит. И что вообще это место проклято, потому что однажды — лет двести назад — сюда зашел один достопочтенный господин из Японии и не вернулся; а потом здание пустовало, люди боялись, что проклятие перекинется и на них, и почти половину века тут точно ничего не открывалось.
Пока его не перекупил один из здешних студентов — и не стал продавать тут цветы.
«Если что и покупать у него, то только венок себе на могилу», — меланхолично сказал Тэхен и в последний раз поинтересовался: не тронулся ли Чонгук умом настолько, чтобы попасть в когтистые лапы этого ведьмака.
Чонгук пошутил, что если ему придется делать жертвоприношения ради того, чтобы попасть на концерт, он все равно согласится. Тэхен посмеялся, конечно, но и пальцем у виска покрутить не забыл (а Чонгук умолчал, что и не шутка это вовсе).
— Прибери тут все, пока покупатели не заявились, — говорит продавец, подавая ему руку, и Чонгук тут же вскакивает на ноги, — если придет Сонми, дай ей вот это.
Он протягивает Чонгуку увесистный мешочек, на котором криво пришита картонная бирка с непонятными буквами.
— Ты не знаешь Сонми? — опережает он Чонгука с вопросом. — У нее в волосах подснежники.
И добавляет тут же чуть тише, с явными нотками ворчания:
— Вроде как подснежники, мы давно не виделись.
Чонгук согласно кивает — нужно бы погуглить, как вообще выглядят подснежники — и чувствует себя последним дураком на планете.
— Если придет Ли Минхек, скажи, чтобы катился к черту. И да, — он достает самокрутку и кладет ее за ухо, — я Мин Юнги, но для тебя я хён.
Чонгук провожает его взглядом — Юнги скрывается в глубине магазинчика, куда свет уже не дотягивается, — и думает, что надо бы поискать метлу и совок. Алые маки на своих щеках он трогает на автомате.
*
Спустя четыре дня Юнги все еще ходит в черной мантии. Чонгук сталкивается с ним в дверях — у него обед, и Тэхен как раз пригласил поесть с ним холодной лапши — на улице по-прежнему невыносимо душно, а на идеальном бледном лице Юнги не наблюдается ни капельки пота.
— Может, пропустишь? — он держит в руках два холщовых мешка, набитых доверху терпко пахнущей травой, и Чонгук отскакивает в сторону, позволяя пройти. — Сам ты трава. Это цветы.
Чонгук открывает рот, чтобы возразить, и до него весьма медленно доходит, что мысль о траве он вслух не озвучивал.
— Где ты покупаешь их? — спрашивает он Юнги, и тот улыбается.
— Нигде. Сам собираю.
— За город что ли ездишь?
— Точно, — говорит Юнги, расставляя добытые соцветия клевера и душицы по стеклянным банкам, — три раза в неделю.
— Один? — удивляется Чонгук. В такую жару не то что на автобусах кататься, в принципе выходить под солнечные лучи не хочется.
— Меня подвозит друг.
Чонгук внимательно следит, как длинные пальцы осторожно сортируют желтые лютики по кучкам — движения отточенные и плавные — и обрывки зеленых стеблей отправляются обратно в мешок. Юнги бормочет себе под нос, и это с натяжкой можно назвать корейским, Чонгук в языках плох, но даже для него этот факт очевиден.
— Я могу ездить с тобой, — нарушает он первым тишину, и Юнги мигом вытягивается в струну.
— Нет, — быстро отвечает он, — твое дело — следить за магазином.
— Но почему? — Чонгук готов взорваться от негодования. — Тебе наверняка нужен человек, чтобы рвать все эти цветы.
Юнги останавливает его — протягивает вперед худощавую руку — и морщится. На правом запястье Чонгук успевает разглядеть серебристый браслет в виде змеи, прежде чем тот снова натянет до предела рукава. Юнги прислушивается: на улице разрывается радио из соседней кофейни, едва ощутимо шумит по вентиляционной системе ветер, но вид у него такой, будто из этих звуков в его голове строится картинка.
Чонгуку почему-то на ум приходит Леголас.
— Сюда идет Сокджин, — тихо чеканит он, — ромашки. Передай ему, что еще ничего не готово.
Юнги спешно собирает с земли обрывки цветов и запихивает их обратно; дверь в каморку внутри магазинчика он открывает ногой, но в последнюю секунду оборачивается — эта привычка уже сделалась его визитной карточкой, думает Чонгук — и добавляет:
— Если будет просить позвать меня, скажи, что я в отъезде.
Чонгук почти успевает возразить что-то в ответ, но темная дверь захлопывается, оставляя его наедине с прилавком и разрушенными планами, за что Тэхен наверняка отречется от него.
Можно, конечно, сбежать и наврать, что никакого Сок… Никаких посетителей не было — Юнги все равно заперся у себя в комнатке, если судить по опыту предыдущих дней, он почти половину рабочего дня проводит в ней, а значит, с поличным Чонгука не поймает. В конце концов, если этому парню — как-там-блин-его-зовут — еще не приготовили заказ, то и смысла в их встрече мало.
Колокольчики на двери предательски звенят как раз в тот момент, когда Чонгук ковыряется в горшке с грибами и мхом — Юнги сказал, что это дорогая вещица, поэтому нужно каждый день проверять землю на предмет паразитов — внутрь входит, нет, вплывает высокий парень в розовом пиджаке и зловеще ухмыляется.
— Привет, — говорит он, — продавец отошел?
— Я его помощник, — отвечает Чонгук, — Юнги-хён сказал…
— Помощник? — недоверчиво переспрашивает парень и шепчет самому себе: «чепуха какая-то».
— Вы… Сокджин? — Чонгук проклинает себя за то, что не поинтересовался, какая у него фамилия, выходит как-то печально-грубо с его стороны.
— Ага, — он хищно оглядывается по сторонам, — надеюсь, он оставил то, что я просил?
— Юнги-хён сказал, что ваш заказ еще не готов, — Чонгук чуть пугается выражения лица Сокджина, поэтому тут же выпаливает: — но-я-уверен-что-в-ближайшее-время-мы-все-подготовим.
— Где Юнги? — скалится Сокджин. — Позови его сюда.
— Он уехал.
— Так, слушай, — Сокджин потирает глаза и вздыхает; на пару минут в магазинчике повисает тишина, разбавляемая только его вздохами и утробным воркованием ворон, которые ходят по крыше и противно шумят.
— Слушай, — говорит он, — не знаю, зачем тебя нанял Юнги, ну да ладно, не об этом я сейчас. Он обещал мне мою микстуру от аллергии еще неделю назад, окей?
— Окей, — недоверчиво повторяет Чонгук.
— Если я умру из-за того, что Юнги забыл сделать мне то, за что я заплатил уйму денег, будет неловко, ага?
— Ага.
— Он точно уехал?
Чонгук кивает, приготовившись к последующей волне возмущения.
К его удивлению ничего не происходит. Сокджин топчется на месте с минуту, внимательно изучает бейджик, приколотый к груди Чонгука, ругает Юнги на чем свет стоит и, вздохнув в последний раз, выходит, не закрывая за собой дверь; так что Чонгуку приходится самому сделать это.
В кармане его шорт вибрирует телефон — уведомление из катока — и Чонгук до последнего оттягивает момент, чтобы прочитать тэхеново:
От: interstaellar
надеюсь, он превратит тебя в жабу
От: kookie monster (╯･ิ-･ิ)╯
извини, Тэ. давай сходим на выходных?
От: interstaellar
ой, прости, не разбираюсь в кваканье
*
К пяти часам вечера, когда солнце уже печет не так раскаленно, Юнги, наконец, показывается на свет божий. Синяки под глазами у него еще темнее, впрочем, с настроением, кажется, проблем нет — он мурлычет себе под нос веселую песню и протягивает Чонгуку чашку холодного чая, от которого тот мгновенно закашливается.
Больше похоже на отвар из кислых ягод и трав или забродивший компот, но Юнги выпивает свою порцию залпом и даже не кривится.
— Я знаю, что ты собираешься мне сказать, — он приносит с собой плетеную корзинку, где оказывается свежий хлеб, и усаживается на диванчик, чтобы размазать по нему сливочное масло, — мне тоже жаль Сокджина, но лекарство от аллергии так просто не сделать.
— Почему бы ему не купить его в аптеке?
— Хороший вопрос, — хихикает Юнги, и в его голосе Чонгуку слышится стрекот кузнечиков, — но в наших аптеках такого не найдешь.
— На что у него аллергия? — спрашивает Чонгук. — У моей старшей сестры в детстве было что-то такое, и мы с родителями…
— На ромашки, — отрезает Юнги и поднимается, — пойдем отсюда, раз ты остался без обеда.
Он переворачивает табличку с надписью «Открыто» обратной стороной и опускает жалюзи: магазинчик тут же погружается в летнюю темноту, когда сквозь щели в оконной раме проникают юркие полоски теплых лучей и солнечных зайчиков, и пыль на стеллажах окрашивается в густой золотой цвет.
— Я думал, мне сюда запрещено входить, — говорит Чонгук, стоит им ступить за порог личной каморки Юнги.
Тот фыркает и бормочет: «Ну и ерунда».
Чонгук крутится по сторонам, стараясь разглядеть каждую деталь: здесь гораздо темнее, несмотря на наличие небольшого окошка в западной стороне комнаты, поэтому первое время он только щурится, давая глазам привыкнуть.
На стенах каморки висят засушенные насекомые под стеклянными рамами: бабочки адмиралы, разных размеров жуки, крохотные скорпионы (у Чонгука мурашки скачут по спине от одного взгляда на них) и венец коллекции, как позже скажет сам Юнги, мертвая летучая мышь.
— Ловил сам, — говорит Юнги, не дожидаясь вопроса, — ты любишь ветчину?
Чонгук угукает, проводя пальцами по столешнице из темного дерева, усеянной бумагами, кофейными чашками и плетеными стаканчиками — в них хозяин этого беспорядка хранит обрезанные засохшие цветы, один из них отдаленно напоминает подсолнух. Книжные полки здесь такие же, как в самой лавке, и книги на них увесистые, с кожаными переплетами, но одиноко-нетронутые — видно, что Юнги давно не перелистывал их. К счастью, по соседству с ними обнаруживаются высокие бутылки — пахнут они еще вином, и у Чонгука голова идет кругом — а внутри лежат глазные яблоки, застывшие в своей вечной красоте.
— Откуда у тебя все это? — спрашивает Чонгук, перебирая страницы записной книжки, где Юнги давным-давно выцарапывал заказы на цветы.
— Собирал. Садись за стол.
Он стряхивает с его поверхности крошки и убирает на пол огромный потемневший череп — Чонгуку понадобится не один месяц, чтобы привыкнуть к экстравагантности этого места — расстилает темно-зеленую скатерть и ставит поверх тарелку с бутербродами.
— Ешь, — говорит он, — поставить тебе музыку?
На его радио слой паутины и накинутая сверху ткань непонятного цвета — то ли пурпурный, то ли малиновый — но Чонгук все равно кивает, и скоро Юнги разбирается с антенной, и комнатка наполняется звуками классической музыки.
— Я не умею переключать на другую волну, — поясняет Юнги, скрестив руки на груди, — вкусно?
— Ты ведь не живешь здесь? — Чонгук набивает полный рот, но от разговоров все равно не может удержаться.
— Нет, — смеется Юнги, — разве станет тут жить нормальный человек?
Чонгук пожимает плечами: вообще-то тут столько всего, что язык не повернется назвать это простым складским помещением. Он находит глазами печатную машинку, и свечи, и маленькую настольную лампу, на которую кто-то налепил выцветший стикер с непонятными каракулями, и треснувшее зеркало — словом, здесь можно было бы открывать гаражный антикварный секонд-хэнд, если дела пойдут совсем плохо.
— Здесь вполне мило, — Чонгук отхлебывает из своей чашки ту ядренную смесь, пить хочется просто до ужаса, и он старается не обращать внимания на клюквенное послевкусие, — к тому же…
Он замолкает на полуслове, потому что мимо проплывает горшок с какими-то комнатными цветами.
— Хён, это? — шепотом спрашивает Чонгук.
— Что? — Юнги миролюбиво подкладывает ему кружочки помидора.
Он немного ерзает на низком стуле с подложенной подушкой, и вид у него чрезвычайно уставший. Здесь он, наконец-то, скидывает с себя мантию, оставаясь в сером свитере; его руки похожи на сухие ветки молодого дерева.
— Летающий горшок?
— Тебе показалось.
Чонгук хмурится, смаргивает — в комнатке все остается на своих местах, и злополучный горшок покоится на самой верхней полке. Юнги хлопает по столу, предлагая ему еще отвара — из-под его пальцев бегают красные божьи коровки — и, Чонгук может поклясться всеми богами, еще секунду назад их не было. Одна уползает под стол и трет лапками друг о друга, Юнги дует на нее, и та расправляет крылышки, чтобы приземлиться уже на пухловатой вазе с засушенными пшеничными колосками.
— Спать нужно больше, — резюмирует Юнги.
Трапезу они заканчивают в полнейшей тишине — радиоволны покрываются помехами к тому времени, как заканчиваются их рабочие часы. Чонгук предлагает помочь с уборкой, но Юнги отмахивается — может, оно и к лучшему, все равно здесь невиданный бардак.
Он выпроваживает Чонгука, и пока они выходят из каморки, и подвальная темнота сменяется темнотой привычного цветочного магазина, Чонгук следит за длинной тенью Юнги. Она тянется позади него угловатыми срезами, а потом — на долю секунды — крошится мелкими осколками с острыми углами.
— Завтра в то же время, — прощается с ним Юнги.
В руках у него пачка сигарет — старая-старая, в ней изломы и трещинки, а на лицевой стороне изображение карты таро — он перекладывает в нее купленные в магазине, чтобы выкурить перед тем, как зайдет солнце.
Чонгук машет ему рукой и скрывается в переулке через улицу.
За каким дьяволом ты его к себе взял, а, Юнги? Потому что мне нужен помощник. Хватит спрашивать очевидные вещи. Ты справлялся не одну сотню лет. Чем тебе поможет этот несчастный мальчик? Он даже названий всех цветов запомнить не в состоянии. С ним спокойнее. Без людей я совсем превращусь в затворника. Взял его на работу только из-за маков, глупый Юнги. Не нужны тебе помощники и люди не нужны. Уходи спать, мне еще нужно поработать. Из-за маков взял его. Юнги-Юнги, ничему тебя жизнь не учит. И эти маки засохнут и опадут. И эти маки.
*
Чонгуку поручают развозить заказы. Юнги достает для него велосипед — между прочим, довольно новый, с корзинкой впереди и звонком на руле — и велит ему самому накачать шины.
— Сходи-ка к Сынван, — говорит он Чонгуку в один из четвергов и традиционно поясняет: — лён. Синие маленькие цветы с желтой сердцевиной. Ее семья занимается ремонтом велотехники. Это через три квартала. Только если там будет Йерим, не давай ей в руки свой велосипед, пусть накачает Венди.
Чонгук стоит перед ним с немым вопросом, и Юнги кряхтит на него:
— Мы зовем ее Венди. Поторапливайся.
Наименее приятную часть в этой работе составляет компьютер Юнги. Ему как минимум миллион лет, потому что Чонгук таких уже давно даже в магазинах не видел, гудит он громко, а вот выполняет задачи через раз с переменными успехом. Чонгуку только и нужно, что посмотреть адрес очередного заказчика, но ждать приходится иногда и по полчаса.
А еще Юнги настрого запрещает ему чистить клавиатуру, в которой между клавишами пророс мох.
В пятницу Чонгук отвозит микстуру для Сокджина — тот открывает ему с лицом зеленого цвета, всучивает чаевые и захлопывает перед его носом дверь. Когда Чонгук возвращается в магазинчик, Юнги уже осуждающе ругается на Сокджина, не успев даже толком послушать о его свинском поведении.
По крайней мере, так Чонгуку кажется со стороны.
Юнги стоит у одного из стеллажей и перешептывается сам с собой — до Чонгука долетают лишь обрывки фраз, и для полной картины их недостаточно.
— Не осыпались еще? — зло спрашивает Юнги, глядя в пол. — А ты уже за другого принялся. Просто уходи спать. Да нет, Юнги, оно не так работает. Боже, как же ты достал.
— Хён? — Чонгук неловко стучит в открытую дверь.
Юнги оборачивается так резко, что едва не падает, и лицо у него — не лицо, а маска ужаса.
— В следующий раз предупреждай, что пришел, — ворчит он.
— Я тут подумал, — хватается за подходящий шанс Чонгук, — может, сменим немного оформление?
Немного — это, разумеется, мягко сказано. Если бы Чонгук мог сам распоряжаться магазином, он бы давно выбросил на помойку и мрачноватую вывеску, и темные занавески поверх жалюзи, и коврик с надписью на латыни (он уверен, что там написано что-нибудь вроде «уходите, пока не поздно»); перекрасил бы фасад во что-нибудь менее напоминающее кладбищенские ворота и расставил бы снаружи цветы.
— Прости?
— Мы же все-таки цветочная лавка, — Чонгук мягкими движениями усаживает Юнги в единственное кресло, — но интерьер тут не самый… радужный.
— Кому какое дело? — закатывает глаза Юнги. — У нас есть покупатели, если ты не забыл.
— Да, но… — Чонгук запинается, обдумывая, как бы сказать помягче, — просто, ну, ты же в курсе всех этих слухов?
— Я не интересуюсь, о чем говорят люди.
— Они называют тебя ведьмой, а вот если бы мы поменяли хотя бы цвет краски на здании, скажем, на желтый, было бы уже не так зловеще.
— Как они меня называют? — глаза Юнги сокращаются до маленьких щелочек.
— Ведьмой.
— Чонгукки, можешь уйти сегодня пораньше.
В этот день Юнги закрывается слишком рано — еще даже нет трех. Чонгук извиняется перед ним еще раз и еще, и еще, и еще, но тот молчит, собирает увядшие цветы из ваз и выбрасывает в мусорный бак позади магазинчика.
Они не задерживаются на разговоры, как это бывает обычно, Юнги исчезает в глубине каморки, бросив только:
— До встречи.
И Чонгук слышит тяжелый звук прогнившего деревянного засова.
Когда он идет к Тэхену — времени становится на порядок больше, хоть и некрасиво как-то вышло — городское озеро в парке заметно меняется. Чонгук здесь давно не бывал, но и раньше не видел, чтобы вода зеленела. Водоросли выползают поближе к берегу и, минуя его, Чонгуку кажется, что это не водоросли вовсе, а гремучие змеи.
Называют тебя ведьмой. Ведьмой, ведьмой. А мы предупреждали тебя, чтобы не высовывался. Говоришь так, словно это что-то плохое. А мы предупреждали.
*
В следующее утро Чонгук находит Юнги лежащим у каморки на холодном полу. Он укрыт своей мантией, но теплом от него даже не веет, как это бывает со спящими людьми. Его веки просвечивают венами, и Чонгук ежится.
— Хён? Уже утро.
Юнги бормочет что-то про воду, шуршит низким голосом, Чонгук почти знает, что случится в следующий момент: он озирается по сторонам, смотрит в открытую дверь, ведущую в комнатушку, и по ногам его бьет волна канализационной воды — сыро и пахнет скверно.
Стоит Юнги открыть левый глаз, как наваждение уходит.
— Чего ты так рано?
Вместе они завтракают. На этот раз Юнги угощает его настоящим чаем с примесью мелиссы: он горчит у Чонгука на языке, но тот все равно его допивает, потому что лишний раз Юнги расстраивать не хочется, он и так перед ним виноват.
— Хён, мы продаем маки? — спрашивает Чонгук, и Юнги давится холодным блинчиком.
— Мы? Нет.
— Я нашел несколько лепестков на полу, пока прибирался.
— Маки в нашей местности не растут. Только у тебя на щеках, — Юнги выдавливает улыбку и отворачивается к еде.
— Я раньше думал, — задумчиво тянет Чонгук, — что цветы от большой любви распускаются.
— Да? И в кого же влюбился наш Чонгукки?
— Ни в кого. Мои растут на мне с детства.
— Возможно, система дала сбой, — шутит Юнги, — впрочем, тебе они очень идут.
— А у тебя, хён? Какие у тебя росли?
Юнги машет рукой, разгоняя пар над своей чашкой, и дуновение от его движений достигает ловца снов; прежде Чонгук его не замечал, а может, его сюда только недавно повесили: черные перья и замысловатый узор, точно сделанный вручную, идеально вписываются в здешнюю атмосферу.
— Много какие, — наконец, отвечает Юнги, — а я их продавал.
— В каком смысле?
Чонгук замирает, почти не дыша, потому что это похоже на сказки перед сном — ему такие читали в детстве. Только эта — Чонгук уверен — не добрая. Он вспоминает, как однажды в детском саду один мальчик трепал его маки, и это было до того больно, что он прорыдал в туалете весь день.
А Юнги продавал, значит.
— Пойдем открываться, — говорит он грустно и собирает на покоцанный временем поднос тарелки.
Чонгуку срочно хочется спасти положение, рассмешить, поэтому он, надевая на себя фирменный фартук, подмигивает Юнги:
— Хён, а если одному цветку грустно, другие ему фотосимпатизируют?
— Не разговаривай больше с Сокджином, бога ради, — фыркает Юнги, вставляя ключ в дверную скважину.
Ничему тебя жизнь не учит. Сейчас только утро. Ложись спать. Загубишь и его. Погляди, какой он светлый и молодой. Не к лицу такому старику, как ты, распоряжаться его будущим. Он сам ко мне пришел. Сам и уйдет. А если нет? Хочешь себе в коллекцию и маки? Давно твои подсолнухи осыпались? Уходи. Если бы знал, как буду расплачиваться, ни за что бы вас не выбрал. Вечность уже разговариваешь с нами, а все недоволен. Юнги-Юнги.
— Юнги! — Чонгук протягивает ему скидочный купон на починку «любой техники, только позвоните нам». — Забыл сказать, Сынван-нуна обещала починить радио.
— Вот и славно.
— И все-таки занавески надо сменить, — говорит Чонгук, встречая первого покупателя, — не идет тебе имя ведьмы, хён.
— Говоришь так, будто это что-то плохое, — улыбается Юнги.
До конца апреля остается неделя.