Chapter Text
— Заткнись. Я сама.
— Напомнить, что случилось в прошлый раз?
— Лучше подай мне упаковку шафрана и помолчи.
— Ты убила пятерых за последние две недели, Джой.
— Заткнись. Заткнись. Заткнись. Мы сами все сделаем.
— Венди придушит нас, если узнает, что мы лазали в ее шкафу. Нам крышка.
— Если будем ждать онни, этот вообще откинется. Посмотри на него.
— Они говорили, что ушли ненадолго.
— Не смей им звонить. Йери, только попробуй, я подброшу тебе в кровать болотистых жаб.
Глаза удается открыть не с первой и не четвертой попытки. Юнги жмурится и прикрывает лицо ладонями, они почему-то пахнут гнилью и крысиной шерстью. Голова гудит так, будто он пять дней подряд пил бургундское вино в одиночку, сидя на пристани, а потом свалился в воду и проспал еще с неделю; хочется упасть обратно в сон и не видеть узорного бордового потолка перед собой.
Юнги кряхтит и усаживается, подтянув к себе колени. Широкий стол, на котором он покоится, обставлен крупными красными свечами — и это единственный источник света в комнате, впрочем, она все равно выглядит непроницаемо темной. Он щурится через раз, потирая виски, рассмотреть удается немногое — огромную люстру с двойной паутиной и обедающим внутри хозяином, который (слишком громко, по мнению Юнги) пожирает жирную муху, поваленные в углу подсвечники и чайный сервиз с прорисованными черепами на ней. Еще — мелькающие обрывки шелковых юбок кровавого цвета, и все это никак не способствует тому, чтобы он поскорее пришел в себя.
— Вот видишь, — слышит он громкий шепот за спиной, — очнулся уже. Не бойся.
— Они убьют нас.
— Какое счастье, что мы бессмертные.
Пламя свечей вдруг дергается, разгорается сильнее — Юнги отодвигается к краю стола, но понимает, что они стоят плотным кругом вокруг него самого — и комната наполняется мантрами, которые начитывает высокий девичий голос.
— Ладно, — Юнги размахивает перед собой руками, разгоняя дым от благовоний, — ничего мне объяснить не хотите?
— Оппа проснулся, — хихикает справа от него девушка.
Она заметно ниже второй, но на вид намного нахальнее. В волосах, срезанных по плечи, Юнги распознает венок из бурых цветов.
— Не зови его так, — парирует вторая, — что там дальше по очередности?
— Вода из озера?
— Только не разлей слишком много, я не хочу растить его заново, — она закатывает белки глаз, и на мгновение Юнги кажется, что зрачок у нее напрочь отсутствует, — подростковый возраст — такая идиотская штука.
— Может, для начала представитесь?
Девушки перестают ходить вокруг него кругами и замолкают. Юнги слышит только трещание поленьев — как будто из камина — и бьющуюся в окно ветку дерева; он старается улыбаться. Та, что выглядит постарше, заливается смехом.
— Если бы мы каждый раз знакомились с тобой, у меня бы не осталось времени ни на что другое, — она пихает локтем подругу, и та кивает.
Юнги хочется возразить — видит он их впервые, и судя по одежде, они вообще не из этого места. Он не может сказать наверняка, сколько проспал, и как очутился в этом доме. И вообще, дом ли это? Но раньше они точно не встречались.
Хочется возразить, но он не может. Губы накрывает непонятная усталость, они словно слипаются, выпачканные в меду — Юнги облизывает их, но чувствует только горечь полыни, а открыть их не может.
Картинки перед глазами сменяются, как в плохой театральной постановке: девушки дуют на свечи, и те потухают, но потом вспышками озаряют маленькое помещение, то угасая — так же быстро — то снова загораясь. Лица, краски, шелк платьев и расписные узоры на окне напротив — хотя это больше похоже на кровавые разводы — мелькают перед его глазами, и у Юнги начинает кружиться голова.
Йери, ее зовут Йери, напевает длинную быструю песню, и его голова тяжелеет, глаза наливаются свинцом, и секундой спустя Юнги успевает только подложить под себя руки, чтобы не расшибить череп.
Последнее, что он слышит, разливается по его вискам ядовито-черным:
— Добро пожаловать домой, Юнги.
*
В этот раз возвращение проходит не хуже, чем во все предыдущие — по крайней мере, он все еще в этом проклятом городке, и его по ошибке не занесло в Токио. Могло быть и лучше, конечно, возвращай его кто-нибудь из старших, потому что Джой хоть и выглядит образцовой ведьмой, но ей еще учиться и учиться: добавлять крокодилью кожу в таких количествах нельзя — об этом даже Юнги знает — если не хочешь потом целую неделю избавляться от огромного зеленого хвоста.
— Не сердись на нее, — мягко просит Айрин за завтраком в понедельник.
Юнги дожевывает сгоревшие тосты, краем глаза наблюдая, как она разглаживает ему мантию. Тосты отдают плесенью и мхом, но Юнги молчит — на одном из кусочков кто-то из девочек выложил его имя персиковым мармеладом, и все это вкупе дает довольно сносный результат.
— Не буду, — потягивается Юнги. Руки все еще покалывает, а из мышц не хочет уходить сковывающая боль, — но тогда и ты их сильно не ругай.
Айрин украдкой улыбается.
— Можешь оставаться с нами, сколько захочешь, — она не отрывает взгляда от металлического утюга, — я постелю тебе на своей кровати.
— Сыльги разве не жалуется, что ненавидит спать с кем-то еще?
— Она потерпит, — говорит Айрин, и ее губы складываются полумесяцем, — мы все терпим.
Юнги окидывает взглядом их дом: огромное дерево с тяжелыми толстыми ветвями, на которые они водрузили пять кроватей, а Венди подвязала ночники и даже парочку картин. Он всегда удивлялся, как они могут спать здесь зимой или в дождь, но Йери уверяла его, что их не так просто зовут ведьмами, и что погода — предмет непостоянный, переменчивый, а значит задобрить ее проще простого.
— Джой раздобыла шестой стул, — между делом сообщает Айрин, когда работа почти готова, — теперь не придется усаживать ее на колени за ужином.
— Вот поэтому я и подыскиваю себе жилье, — фыркает Юнги.
И повисшее в воздухе «потому что вы для меня и так много делаете» застревает у него в горле.
Айрин понимающе гладит его по макушке.
— Просто подумай, — говорит она ему на прощание, — ты в своем магазине совсем с ума сойдешь.
— А ты думаешь, я еще не?
— Еще не, — смеется, наконец, она, помогая ему надеть на плечо сумку, заполненную свежесрезанными бутонами.
Айрин целует его в лоб, и Юнги успокаивается — так мама давала ему лекарство от простуды, пока они жили в трущобах, где прошло его детство, и насморк тотчас же проходил — но это было в другом столетии, к которому теперь оборвались дороги.
В автобусе до города Юнги разворачивает найденный в кармане обрывок тетрадного листа:
«Я положила тебе пирог с печенью лошади. Приходи навестить нас в грядущую субботу.
А.»
*
В магазине оказывается скучно — осень спадает, теряя хватку, рассыпается желтыми листьями на фасад зданий торговой улицы, и люди забывают к ним пути.
Юнги ставит чайник, и пока тот греется, сметает мусор у входа и поправляет табличку с написанными на ней рабочими часами. Его не было здесь всего неделю, а над крыльцом уже появилась паутина — не говоря о забившейся в оконные щели пыли. От нее Юнги избавляется особенно лениво, прикидывает, зайдет ли к нему вообще хоть кто-нибудь в ближайшее время и нужно ли так стараться. Здравый смысл, к счастью, перевешивает, и пока Юнги упорно игнорирует теней, запертых в его голове, дело потихоньку набирает обороты.
Они говорят ему:
— Проверь спину, Юнги. Проверь. Отцвел твой вереск, Юнги?
— Отстань, — отмахивается он, наливая в кружку густой напиток, — проверю, как время придет.
— Его не так много, — присоединяется к нему второй, и Юнги скручивает от его до боли знакомой интонации с мелькающим во фразах смехом, — ты должен продать его, Юнги.
— Продам.
— Не упрямься, — настаивает третий, — чем раньше начнешь, тем быстрее будешь свободен.
— Я никогда не буду свободен, — усмехается Юнги, залпом выпивая чай.
Они ему возражают — но Юнги быстро вспоминает одну из застрявших в мыслях мелодий — бубнит ее себе под нос для пущей верности, чтобы уж точно убаюкать их. Желательно, хотя бы до вечера. Как наилучший вариант — до завтрашнего рассвета.
Венди обучила его таким премудростям, когда однажды застала, как он кричал посреди оживленной улицы. Все шли мимо, оборачивались, крутили пальцем у виска, кто-то откровенно показывал в его сторону, а одна старушка и вовсе прошипела что-то про чокнутых. На Венди была длинная юбка цвета переспевшей брусники и мягкая полуулыбка — ее она почерпнула у Джой — и она взяла Юнги за руку и привела в одну из подворотен.
Юнги все помнит: голова раскалывалась, голоса не хотели утихать, он впился пальцами ей в запястья — останутся синяки от горе-друга — но Венди ничего не говорила, только пела. И постепенно Юнги расслаблялся, а голоса засыпали — засыпали, конечно, тени, умолкали, сворачивались в осторожные клубки внутри него и безмолвно оставляли его, наконец, в покое.
На память она подарила Юнги блокнот в мягкой кожаной обложке: там были нотные грамоты, и слава богу, слава богу — думал Юнги, что в прошлых своих девятнадцати возвращениях он умудрялся сохранять навыки из сменившихся жизней.
Школа, в которую он ходил, стояла на противоположной от дома его матери стороне, идти приходилось долго, а тратить заветные монетки на бесполезный транспорт Юнги не хотелось. Башмаки истирались, плечи болели от неподъемного рюкзака с тетрадками, но Юнги играл.
Иногда играл для хора, иногда — сам пел, его брали в рождественскую пьесу про ягненка и волков — но чаще всего он сидел в комнатушке, выделенной для оркестровых классов, и его быстрые маленькие руки скользили по клавишам. Айрин говорила, что если бы в самое первое возвращение обряд проводила бы не она, шанс остаться без музыкального слуха был бы настолько велик, что Юнги сейчас вряд ли бы отличил трехзвучный аккорд от четырехзвучного.
Когда последняя тень прерывается на середине предложения, он открывает ставни — магазинчик заливают яркие ноябрьские лучи, перепрыгивают через горшки с гортензией, и Юнги спохватывается, что обещал Сокджину приготовленное лекарство к утру вторника.
Телефон в кармане отзывается нулем пропущенных вызовов и одним оповещением, пришедшим на электронную почту. Юнги жмет на него, пролистывая поток текста, прописанного мелким шрифтом, — что-то о просмотре вакансии — качает головой и с чистой совестью удаляет письмо.
*
Йери сидит на высоком стуле с обратной стороны прилавка и крутится, рассматривая вазочки с соцветиями кокио.
— И такие покупают? — спрашивает она, пристально глядя на длинные лепестки. Юнги кивает. — Правильно Айрин говорит, тебя нужно отсюда вытаскивать.
— И куда я пойду?
— Да куда угодно, — она берет из его рук клубничный кекс и принимается разрезать его на аккуратные ломтики, — лишь бы не здесь. Ты вообще со стороны видел свой магазин?
— Если ты намекаешь на то, что он мрачный, позволь показать тебе фотографию вашей антикварки.
— Чудной, — хихикает Йери, — мы же там продаем старые вещи. Рамы из-под картин, от которых умирали владельцы. Когти русалок.
— А я продаю, помимо всего прочего, микстуры, и меня в городе уже называют ведьмаком.
— Все равно, — настаивает она, — цветам нужен свет. Тебе тоже.
Юнги хмурится.
— Какие были в последний раз? — спрашивает Йери с набитым ртом. Юнги выжимает из себя улыбку и пальцами стирает джем с ее щеки.
— Подсолнухи.
— Неудивительно, что они завяли так быстро, — она фыркает, — ты же сутки напролет сидишь в свой кладовке, солнца вообще не видишь.
— Если бы это зависело лишь от моего пребывания… — смеется Юнги, но быстро осекается.
Он запирался внутри, и ходил на главную площадь, и гулял со своим подсолнухом по длинным улочкам — в особенно хорошие дни они выезжали за город и подолгу загорали на заброшенных полях, где гнездились ласточки — и ничего из этого не спасло их. Просто однажды Юнги проснулся поутру раньше будильника и обнаружил маленький желтый цветок среди простыней; он покрывался ржавчиной.
— Я знаю, тебе не нравится все это, — перебивает его мысли Йери. Она не может усидеть на месте и ерзает, — но ты хотя бы не варишь рагу из людей.
Она машет перед глазами Юнги тонкой цепочкой с человеческим пальцем — кажется, указательным — он почерневший и скукожившийся, и Юнги кривится.
Йери хохочет так громко, что плафон в старомодном фонаре, поставленный Юнги на нижнюю полку одной из витрин, трескается, и осколки летят на пол.
— Ой, — замолкает Йери, — я уберу.
Пока она разбирается с метлой — больше кривляется, изображая те самые картинки из страшных сказок для детей, где старуха с крючковатым носом использует ее в качестве личного транспорта — Юнги отставляет чашки и выливает заварку в горшок с кактусами.
— Я слышу, что ты хочешь спросить, — заявляет она.
— Да?
— Нет. Мы не катаемся на метлах. На дворе двадцать первый век, Юнги. За кого ты нас принимаешь? Мы пользуемся кроличьими норами.
Он задумчиво смотрит на нее.
— И вообще, давай погадаем, — Йери оказывается тут как тут, перехватывая руку Юнги со второй чашкой, — дай посмотрю.
Она вертит ее в своих тонких ладонях, высовывает кончик языка, пробуя на вкус — тут же морщится и угукает самой себе. Вспоминая их предыдущие гадания, сложно сказать, сбывались ли они: как-то раз она нагадала, что Юнги выиграет в лотерею, и даже купила ему билет, несчастливый, впрочем. В другой день, это было в прошлом месяце, сказала, что он повстречает банши.
Но банши говорить не умели, и как вообще Юнги смог бы распознать одну из них — или одного — в густой толпе, ему вообще невдомек.
— Ты ждешь чего-то красного? — говорит, наконец, Йери.
— Нет.
— Может, жертвоприношение делать собрался? Или там, ну не знаю, кровь сдавать пойдешь в больницу?
Юнги отрицательно мотает головой, и Йери садится на пол, сложив ноги по-турецки.
— Вижу красное.
— Вы всегда носите красные платья, — Юнги зевает, — а я всегда рядом с вами. Вот и ответ.
— Не-а, Юнги, были бы мы, от чашки бы смердело, как от могилы, — хихикает Йери, — а я чувствую только хорошее.
— Денег своих за лотерею я так и не получил, а значит, ты можешь ошибаться.
Йери шипит, что ну и пожалуйста, доедает остатки кекса и долго кланяется каждому цветку на полках. Юнги она говорит, чтобы он приходил в субботу обязательно — они будут праздновать важное событие — Юнги честно пытается разобрать, что из себя представляет это торжество — но Йери порой говорит на латыни, а ее Юнги в старших классах прогуливал.
— О, — она задерживается на пороге, — если несложно, купи, пожалуйста, змеиных языков. И сахара. Только в кубиках.
Он закрывает за ней и роется в выдвижном ящичке письменного стола.
В стороны летят обрывки листов со старыми заказами, номера телефонов — на них Юнги смотреть хочется меньше всего — какие-то части гербария, боже, сколько же лет прошло с тех пор, как он получил его в подарок? Он натыкается, наконец, на отрывной календарь — ему его пожертвовала Сыльги, потому что такая редкая вещица на дороге не валяется, но и Юнги она ох как нужна.
Он листает страницы; как же долго его здесь не было, он и забыл, что надо бы считать дни, распродавать увядающие цветы по расписанию, но выпадения случаются так часто, что на календарь у Юнги сил просто не остается. На листе с цифрой девятнадцать изображен стрелец и убывающая луна.
Юнги читает:
— В общении с малознакомыми людьми постарайтесь держать дистанцию.
До следующей фазы остается пара недель, и он облегченно вздыхает.
— Когда начнешь продавать? — шумит у него в голове, и Юнги чертыхается.
— Сегодня и начну.
— Надо успеть, Юнги. Иначе ты знаешь, что случится.
Он отмахивается от них, уходит в подвальчик и включает там лампу. Рубашка колется подсолнечными сердцевинами — Юнги осторожно снимает ее, расстилая по полу — лепестки и целые корзинки из крошечных цветков опадают на нее разом. Ему щекотно и хочется расчесать кожу до самых костей, но вместо этого он просто бездумно водит пальцами по спине, нащупывая оставшиеся соцветия и стебли. Их немного — но и не так мало, как Юнги хочет казаться — остальные еще внутри, и когда прорвутся до лопаток, он не знает.
Ожидание — самое мерзкое, что есть в его арсенале.
Похуже самого проклятья.
Тени правы — надо продать подсолнухи, пока не закончилась осень, и люди не стали охапками сгребать рождественские венки. Пока отведенное ему время на оплакивание погибшего мерно шуршит в песочных часах собственной судьбы.
Почтальон подбрасывает ему газету прямо в окно — среди колонок политических новостей только краткий некролог с фотографией улыбающегося мальчика. Юнги остервенело закрашивает ручкой с синими чернилами огромный солнечный цветок у него на макушке и слова соболезнования близким.
— Утонул в канале, — едко подмечает голос.
— Искупай свою вину, покуда умирают невинные, — смеется другой.
Юнги разбивает о стену старую вазу в викторианском стиле и включает патефон. Пластинка поцарапана в середине, но он не обращает на это никакого внимания.
Когда подвал заполняется звуками старого американского джаза, в голове у него остается только один Юнги.