Work Text:
Синоптики обещают холодную зиму и советуют пить побольше горячего чая, но на самом деле за окном просто валит крупными хлопьями снег и тает на следующий же день. Се Лянь качает головой: в последнее время у него в ателье и так затишье, а тут еще и теплый декабрь все планы порушил. Он так надеялся, что найдутся клиенты, которым срочно нужно будет подшить теплые брюки или перекроить перчатки, чтобы не мешались цветы, но в этом году можно ходить и без них. Шапку тоже надевать необязательно, разве что если придется прятаться от водопада сосулек.
В первую неделю зимы он перевешивает вывеску снаружи, меняя ее на красно-зеленую. Се Лянь долго упрашивал Му Цина помочь ему с ней, и тот в конце концов согласился. Му Цин и придумывает в центре огромными буквами написать: «всем счастливым обладателям омелы скидка», и хотя Се Лянь хмурится и отмахивается, приходится невольно с ним согласиться. В прошлом феврале, на День всех влюбленных, он уже проворачивал подобное с розами, и тогда его маленький бизнес чуть не разрушился (казалось бы, откуда в этом городе такое количество людей, которым достался именно этот цветок?).
— Хватит вздыхать, — говорит Фэн Синь, наматывая жевательную резинку розового цвета на палец.
У них с Му Цином почти начались каникулы в университете, и они все свободное время проводят у Се Ляня. Тот шутит, что с помощниками ему повезло — все равно что рождественские эльфы — дает небольшие поручения и просит купить упаковочную бумагу. Вообще-то, Се Лянь обычно отдает выполненную работу прямо в руки, но сейчас на него бросается праздничное настроение и крепко обнимает, не давая вырваться.
Весь вечер пятницы они и проводят за этим занятием: на соседней улице Фэн Синь находит магазинчик с сувенирами и приносит по клочку разноцветной бумаги, упомянув, что купить он сам не решился (мало ли чего, вдруг тебе не понравится).
— Эта слишком яркая, — говорит Се Лянь, рассматривая образцы и так и эдак, — давай вон ту, с оленями.
— Фу-у-у, они напоминают мне о Му Цине, — кривится Фэн Синь и кидает образец куда подальше.
— Что опять не так с Му Цином?
— Я должен ему денег.
— Разве ты не хвастался на прошлой неделе, что тебе пришла повышенная стипендия?
Се Лянь изгибает бровь и пристально смотрит на Фэн Синя. Тот возится с последними заказами и даже не поднимает взгляда, и руки у него все в блестящей пыльце от золотистых ниток (а щеки все равно краснеют).
— Не-а, я подарок купить хотел.
— Кому?
— Не скажу.
Се Лянь хмурится и заготавливает целую воспитательную беседу, но Фэн Синь быстро переводит тему: предлагает в каждый сверток вложить имбирное печенье, потому что в последнее время только и делает, что торчит на кухне по вечерам.
Небо затягивает дымкой из снега и густых сумерек, и Се Ляню приходит на ум, что зимой все кажется противоречивым. Дни одинаковые, короткие, только успеешь открыть ателье и в привычном естественном свете сесть за шитье, как уже приходится включать настольную лампу — Се Лянь решительно против таких приспособлений, потому что предпочитает солнечные лучи, но за последние полгода приходится дважды поменять очки из-за катастрофически быстро падающего зрения — и в этом есть какое-то очарование вечности; но мелкий снег крошится то тут, то там, и когда ему в обед звонит Ши Цинсюань, ворча что-то про очередных неблагодарных клиентов, оказывается, что в южной части города ни снежинки.
— Может остановимся на этом? — говорит Фэн Синь и зевает.
На упаковочной бумаге, которую они выбрали, просто потому что лучшего варианта все равно им не видать, а на то, чтобы оббегать другие магазины, у Се Ляня нет времени, танцующие олени в желтых шапочках, и если бы им довелось встретиться с дизайнером, у них бы была к нему дюжина вопросов.
Вместе они убираются в мастерской — Се Лянь сметает мусор и складывает готовые джемпера в кучку, а потом вешает по своим местам идеально отутюженные брюки, чтобы Му Цин ничего не намудрил с ними, когда будет завтрашним утром упаковывать их и развозить по клиентам.
— Ты и в Рождество будешь работать?
Фэн Синь смотрит на вывеску снаружи, пока Се Лянь закрывает дверь на ключ, и почти разевает рот от удивления.
— Наверное.
— Му Цин сказал, что ждет тебя на ужин, и не смей ему отказывать. Ты так совсем в насекомое превратишься.
— Это уже вроде как традиция. И вы же вроде снова поссорились.
Се Лянь улыбается и треплет Фэн Синя по волосам, а потом все-таки ругает — на улице, может, и аномально тепло для декабря, но хотя бы капюшон он ведь может накинуть.
Они уходят в половину одиннадцатого, и на улицах не остается никого, кроме водителей автобусов, которые устало развозят по домам опаздывающих с работы людей.
*
— Вы, кажется, ошиблись, — говорит Се Лянь, отрываясь от иголки с ниткой, и смотрит как-то совсем обессиленно.
Парень перед ним выглядит как настоящая картинка, которые печатают на сладких рождественских наборах: зеленое пальто слишком велико ему в плечах и вкупе с белой окантовкой по краям делает его похожим на печенье Фэн Синя (он притащил коробку еще в шесть утра, и на вид она была весьма помятой), только глазури не хватает. В отличие от Фэн Синя, кстати, головными уборами он не брезгует, но Се Лянь сомневается, что красную шапку с помпоном носят именно так, чтобы уши — такого же, кстати, цвета — торчали из-под нее.
— Почему? — улыбается парень. — Здесь не чинят одежду?
— Чинят. Но я работаю с цветами, — Се Лянь машет ему водолазкой, в которой проделывает аккуратные вырезы на локтях, — перекраиваю вещи под владельцев и их растения.
— А-а-а, — парень понимающе кивает, — ну, значит, зашить мою рубашку будет еще легче.
Он бесцеремонно плюхается в кресло для гостей и закидывает ногу на ногу — Се Лянь раздраженно смотрит на него еще с минуту, но уходить он, видимо, не намеревается, так что нелепая игра в гляделки теряет свой вес.
— Имя? — спрашивает Се Лянь, нервно стуча карандашом по темному дереву своего стола.
— Сань Лан.
— Адрес?
— Разве вы не собирались шить прямо сейчас?
Интонации в голосе без-пяти-минут-незнакомца почти заставляют Се Ляня захихикать.
Клиенты бывали разными: кто-то в благодарность приносил шоколад (а однажды целую корзинку маринованных морских огурцов), кто-то скандалил по телефону, но так, чтобы требовать выполнить свой заказ на месте — нет, с таким Се Лянь еще не сталкивался.
— Что? — спрашивает Сань Лан, и по нему видно, как он конфузится. — В фильмах ведь так и делают.
— Обычно мы записываем новые заказы в очередь.
Се Лянь все же прыскает, и на сердце становится чуточку легче.
Все последние полгода он как натянутая струна — непонятно от чего, но нервничает Се Лянь чаще, чем дышит. Дела в мастерской идут так себе: с появлением моды на рваные джинсы, да и не только джинсы, к нему все меньше обращается молодежь. В основном, приходят пожилые дедули, и просить с них слишком много Се Ляню жалко.
Конечно, время от времени о нем вспоминают старые клиенты, и тогда в ателье начинается настоящий денежный дождь, но обычно Се Ляню едва хватает на оплату своей крошечной квартирки и свежие овощи на обед.
— А сейчас? Нельзя?
Сань Лан мрачнеет за считанные мгновения: как рождественская елка, когда гирлянду вытаскивают из розетки, и в комнате воцаряется темнота.
— Мой помощник развез все заказы, — говорит Се Лянь, сверяясь с ежедневником, — нужно доделать этот. Если подождете, сразу возьмусь за рубашку.
И добавляет:
— Но на это уйдет не меньше часа.
— Я весь ваш, — отвечает Сань Лан, просияв, и только потом понимает, какую глупость сморозил.
*
Часы щелкают стрелками, но Се Лянь почти не замечает — больше сосредотачивается на выборе подходящих ниток (и немного на болтовне Сань Лана, которому развязывает язык в первые два часа).
— Наверное, эта идея пришла вам в голову, когда свой цветок стал мешаться?
Он ходит по мастерской вперед-назад, осматривает каждую деталь, проводит ладонью по пыльным полкам и немножко кривится, когда эта самая пыль попадает ему в глаза.
— Да нет, — отвечает Се Лянь, очки в тонкой оправе сдвигаются на переносице, — у меня никогда ничего не цвело.
— Как это? Даже в школе?
— Ну… Если подумать, я был слишком прилежным учеником. Учебники занимали меня больше девчонок.
— Странно, — бормочет Сань Лан.
И пускается в очередной рассказ об однокласснице, у которой были длинные косички и большие глаза, и на математике она сидела у окна, а Сань Лан позади — и так далее по списку.
Се Лянь достает из закромов маленькую швейную машинку: он все реже пользуется ей, ссылаясь на лень (наматывать нитки и проверять, чтобы они не накрутились на лапку, — безусловно, задачи утомляющие). Но Сань Лан развлекает его уже полдня, хотя знакомы они всего ничего, и Се Лянь просто умрет от мук совести, если выполнит свою работу спустя рукава.
— …но потом мы поступили в разные старшие школы, — он затихает, чуть вздыхает, — и больше я ее не видел.
— Жалко. Если я зашью вот таким цветом, ничего? У меня закончились катушки с красными.
— О! — Сань Лан тараторит слишком уж радостно. — Нет-нет, все в порядке. По правде, когда прижмет, я зашиваю сам, и однажды пришил черную заплатку к белому пиджаку.
— Почему вы зашли именно ко мне?
Се Лянь отвлекается и кивает на другую сторону улицы. Там ютятся в узком переулке лавочки на любой вкус покупателя, среди них как раз парочка ателье, и стоят они там дольше, чем Се Лянь помнит себя.
— Ты, — Сань Лан достается из кармана штанов растаявший шоколадный батончик, — можно на ты.
Он протягивает его Се Ляню, тот смеется и отказывается (ну что это за ребенок такой к нему пожаловал?).
— Я здесь редко бываю, — признается Сань Лан с набитым ртом, — ты мне попался первым.
— Значит, учишься в университете? Ну, в том. В другом квартале.
— Ага. Сюда приезжаю к друзьям.
— И с Му Цином ты, конечно, знаком.
Сань Лан делает страшное лицо — гримаса человека, пережившего многое — и чешет подбородок.
— Давай не будем о плохом? Сочельник скоро.
*
Се Лянь все-таки остается на праздники в мастерской.
Му Цин просит его успеть хотя бы на ужин — собираются все знакомые, даже насупившегося от неудачно разрушенных планов Фэн Синя удалось привлечь — но Се Лянь врет, что поедет в соседний город к друзьям (которых, конечно же, в реальности не существует).
Его маленький ритуал нарушать и в этот год не хочется, потому Се Лянь совершает налет на супермаркеты, а потом тщательно раскладывает покупки по своим местам: в этот раз даже удалось уговорить самого себя на дорогущую мягкую карамель и холодный кофе, так удобно разлитый по огромным пластиковым упаковкам. Лучше всего у Се Ляня получалось договариваться с собственным «я», а с людьми — нет.
(И, наверное, у таких, как Се Лянь, нет своих школьных и первых, и цветы сквозь кожу никогда не прорежутся)
Он достает из кладовки свечки, купленные на старую-старую зарплату — тогда ему дали заказ на десять пар разной одежды, то ли в детском саду распорядились, то ли в каком-то интернате — Се Лянь уже не помнит. День был солнечным, радостным, а у Се Ляня на душе скребли кошки.
Свечки оказываются с запахом ванили и полевой клубники. Даже выключателем щелкать не приходится (а хотелось бы — где-то внутри, глубже, чем бьется сердце).
Рубашка Сань Лана остается висеть на зеркале в полный рост, Се Лянь вздрагивает, вспоминая, как поспешно тот сбежал, не дождавшись готовой работы. Сказал, что опаздывает на встречу с другом, начеркал номер телефона на листочке, вырванном из тетради учета, и исчез.
Се Лянь звонил ему пару раз (или пару десятков, но это не так важно), но Сань Лан, по всей видимости, был недоступен; Се Лянь вовсе решил, что он ошибся в какой-нибудь из цифр, и стер их из памяти телефона.
Решил — если не вернется, рубашку он отдаст Му Цину в благодарность за помощь с вывеской. Он такие вещицы любит, а красный — вообще его любимый цвет.
Се Лянь честно пытается смотреть скачанную на ноутбук комедию — подсмотрел ее в очередном посте в соцсетях — но то ли его медиаплеер плохо справляется со своей единственной функцией (зеленые полоски мелькают каждую минуту), то ли он сам пережил время, когда добрые фильмы оставляли в нем хоть что-нибудь, но спустя полчаса он сдается и выключает.
Идея провести этот вечер, объедаясь приготовленным заранее ужином, уже не кажется ему такой уж плохой.
Колокольчики на двери резко звенят, и Се Лянь почти просыпается из своего теплого полудрема.
— Гэгэ!
На пороге — он узнает, только когда нашаривает очки и цепляет их на себя — стоит Сань Лан. Заснеженный, румяный и очень счастливый (и хочется тихо сказать ему, что он только что испортил атмосферу одинокого Рождества). И машет елкой.
— Что это у тебя?
— Купил тебе, — он проходит вглубь мастерской и ставит ее у стенда, где Се Лянь обычно вешает фотографии своих лучших работ, — так и знал, что ты даже снежинки из бумаги не удосужился вырезать.
— Мы знакомы неделю. Что ты можешь обо мне знать?
Сань Лан оборачивается, прикрывая дверь, и его глаза блестят в крошечном пламени свечи.
— Что ты худший пример того, как нужно праздновать Рождество.
Се Лянь смеется — как тут поспоришь, если это чистая правда?
Сань Лан по-хозяйски ворчит, что хотел прихватить и игрушек, но стипендия как назло закончилась, хватило денег только на звезду к верхушке елки.
— Лучше расскажи мне, где пропадал, — укоризненно замечает Се Лянь, пока тот крутится и стаскивает с себя уже мокрое от внезапного снегопада пальто.
— Сессия, рефераты, подработка, помогал Му Цину с одним зачетом, — он запинается, — говорить о Сатане в такой день — плохо, да?
Но не останавливается:
— Дел по горло, а сюда еще ехать почти час. В общем, прости. Ты никому рубашку случайно не продал?
— Кто ее купит? — улыбается Се Лянь и идет ставить чайник. — Ты протер ее в двух местах.
— Я просто еще расту.
В Сань Лана попадает кухонное полотенце и недовольное «если это намек на то, что я старик, тебе лучше начать молиться, что я не держу у себя яда».
— И почему ты не дома?
— А ты? — Сань Лан запихивает в рот целый кусок карамели, но ответа не дожидается. — Мама в командировке, с отцом я не разговариваю. Лучший друг, сволочь, свалил на свидание.
— Заплати мне за работу, и я тебя не выгоню.
Сань Лан серьезно смотрит на Се Ляня, но того только снова расхохотаться тянет — с набитыми щеками он выглядит до того очаровательно, что в голову лезут совсем уж странные мысли. Из-под шапки, которую он почему-то держит всегда на себе, выглядывает мокрая челка, и Се Лянь готов поклясться, что она какого-то неестественно зеленого цвета.
— А ты любитель наврать, да, гэгэ?
Сань Лан тычется своим носом, перекидываясь через стол, в нос Се Ляня, и тот только сейчас замечает, что что-то не так.
Щекотно.
— Не растут, не растут, — кривляется Сань Лан так близко, и от него пахнет печеными яблоками.
Се Лянь зажмуривается, и ему внезапно становится очень уж жарко. Сань Лан над ним хихикает и наигранно снимает шапку — словно английский джентльмен из черно-белого кино — Се Лянь до этого омелу даже на фотографиях не видел, поэтому задерживается взглядом на зеленых листьях дольше, чем следовало бы.
— Так я получу скидку? — интересуется Сань Лан, сверля его глазами.
То, что у него на кончике носа распускаются белые ягоды, Се Лянь почти не чувствует — жар прилипает к щекам, и он на секунду задерживает дыхание.
— Еще чего, — он легонько бодает Сань Лана в лоб, — с тебя по двойному тарифу.
Елка остается не украшенной до конца праздничного сезона.