Work Text:
Чонъюнь, вообще-то, не удивляется выходкам Синцю. Совсем. Он знает, что за вежливостью и спокойной улыбкой скрывается самый озорной человек на свете, поэтому всегда мысленно готов к тому, что он будет втянут в какое-то проишествие. Синцю на это часто ворчит, заявляя, что, вообще-то, по вине Чонъюня, они встревают в передряги чаще: юный экзорцист видит монстров и сразу же бежит к ним с мечом наперевес, несмотря на то, что, может, они просто прогуливались в поисках спокойного места. Чонъюнь не понимает — как можно оставлять бродящих по окрестностям монстров? Они же могут кому-то потом навредить.
Синцю втягивает в происшествия иного характера.
Они подходят к телепорту, касаясь левитирующей колонны, и как только оказываются в Лиюэ, возле прудов с лотосами, Синцю срывается с места, кинув веселый взгляд через плечо. И что это должно значить? Чонъюнь отмирает только тогда, когда видит мелькнувший на лестнице подол темных сине-зеленых одежд. Наверху книжная лавка, неужели он так торопится в нее?
Но его там не оказывается.
Чонъюнь озадачен.
На вопросы о том, был ли тут мальчик с вот такой (Чонъюнь показывает руками длину на себе) прической и в одежде с вот такими (разводит ладони на примерную ширину) рукавами, отвечают почему-то со смехом, да и смотрят как-то странно. Но показывают наверх, на крыши, где он может видеть замеревшего Синцю, наблюдающего за ним с улыбкой. И как он туда забрался?.. И куда он снова бежит? Чонъюнь срывается с места, преследуя ярусом ниже, и точно слышит за спиной «Эх, молодость». На каждый шаг резные навесы позвякивают, поэтому Чонъюнь просто бежит на звук, все дальше и дальше, и скоро край, Синцю ведь просто должен остановить и спуститься вниз… Ох.
Чонъюнь его явно недооценил. Он слышит «шурх» раскрывающегося планера и торопливо забирается на перила, чтобы спрыгнуть следом. Впереди пирс с торговцами рыбой и морепродуктами, они неодобрительно смотрят вслед Синцю, который так торопится бежать, словно его злобный дух преследует, не иначе. Чонъюнь приостанавливается рядом с ними:
— Извините, — он уважительно складывает руки перед собой, кланяясь. Ведь Синцю извинялся перед людьми, когда Чонъюнь перегревался и не мог себя контролировать? Может, Синцю тоже перегрелся… каким-то образом…
На широкой лестнице он видит медленно поднимающегося мальчика, который, только заметив его, снова срывается на бег под недовольный оклик охранника. Чонъюнь бежит следом: тут уже не такое расстояние, чтобы не суметь догнать, вот он, поворот у кузнеца, дальше либо путь на главную часть Лиюэ, либо в корабельные доки, Чонъюнь сможет его догнать до ближайшей лестницы. Пять шагов разница, четыре, три…
Пронзительный визг.
Чонъюнь даже пугается, невольно ускоряясь, так, что при торможении закашливается и чуть не сваливается вниз. Оу. Вниз. Вниз, это там, где вода и куда умудрился свалиться Синцю, сейчас растерянно держащийся на плаву и пытающийся осознать, как так вообще произошло. Чонъюнь весело фыркает, спрыгивая к нему, крио-вижн замораживает воду под его ногами, образуя плотный слой льда — и Синцю шарахается прочь, упираясь в стену. Чонъюнь почти оскорблен: он бы не заморозил его.
— Я просто упал, это нечестная победа, — пфыркает Синцю, хватаясь за протянутую руку, ступая на лёд и отряхивая свои насквозь мокрые одежды, словно это может чем-то помочь, но смотрит весело-весело. Чонъюнь озадаченно моргает. — Но я все равно готов теперь догонять тебя.
— Догонять? — склоняет голову к плечу.
— Да, Юнь-Юнь, догонять. Догонялки. Игра, — Синцю цепляется за каменные выступы, выбираясь на мостовую и принимает самый независимый вид, на который способен, несмотря на веселые взгляды со всех сторон. Чонъюнь выбирается следом, и ему чуть менее неловко. Хотя бы потому, что, в отличие от своего друга, он не мокрый насквозь. — Тебе разве не было весело?
Чонъюнь отводит взгляд. Уголки губ Синцю расстроенно опускаются вниз: очередная вещь, которую Синцю может показать только Чонъюню, — свое расстройство, даже если причина совсем глупая.
— Я… — запинается Чонъюнь, — я просто не понял, что мы играем. Ты так неожиданно сорвался с места, я думал, что-то случилось. — А потом становится серьёзным: — И вообще, разве догонялки не для детей?
Синцю уверенным шагом идет к телепорту на круглой площади, но на вопросе останавливается, поворачивает голову и ехидно усмехается:
— С каких пор мой дорогой Юнь-Юнь стал взрослым, а я и не заметил?
Чонъюнь надеется, что не перегреется, но ему очень жарко от стыда и смущения, охватившего все тело. Синцю смеется — явно заметил румянец — и снова отряхивается. Он выглядит более сухим, чем пару минут назад, но это… не достижение. Климат Лиюэ влажный, соленый, солнце уже клонится к закату. Чонъюнь хмурится, понимая, что, вообще-то, Синцю со своей неустойчивостью к любому похолоданию может заболеть от малейшего ветра с севера.
— Давай, телепортируйся на другую сторону города, — подводит к левитирующей колонне Синцю. — Я буду тебя ловить, — и задирает горделиво голову. — Вот увидишь, я быстро с этим справлюсь.
— Мне кажется, что точки телепортации должны использоваться не для этого, — возражает Чонъюнь, но Синцю так смотрит… хитро, весело, совсем немного умоляюще… разве он может отказать? Он вздыхает, прислоняет руку к гладкому камню и перемещается к пруду с лотосами, сразу же срываясь на бег. С Синцю станется переместиться за ним секунду спустя и осалить, а потом еще пару дней горделиво ходить.
Чонъюнь замечает, что губы против воли начинают растягиваться в улыбке, и тут же говорит себе собраться. Он не то чтобы любил бегать: тело грелось от постоянного передвижения и ему было некомфортно, но… всегда ведь можно спрятаться? Это же не нарушает правил догонялок?
Синцю телепортируется спустя секунд двадцать и успевает заметить, как Чонъюнь мчится наверх по лестнице, и цокает самодовольно языком: наверх? Там ведь не развернуться и не сбежать, только если прыгать с планером вниз, но тогда Синцю его на раз-два догонит. Его дорогой экзорцист сам загоняет себя в ловушку.
Синцю даже, наверное, может дать ему фору. В конце концов, он вырос в этом городе, его отец, по сути, заправлял основной частью дел, неудивительно, что сын хорошо ориентировался во всех этих переулках и лестницах.
Но когда Синцю неспешно поднимается наверх, он понимает, что Чонъюня не видно. И он просто упустил его след. И что он мог спрыгнуть вниз, не дожидаясь появления Синцю… Мальчик сдерживает себя от того, чтобы ударить ладонью по лицу: зазнался, и чем это обернулось? Прятками? А если он в принципе Чонъюня сегодня не сможет выловить? Тем более, уже темнеет. Синцю с неудовольствием отмечает, что от мыслей ему становится грустно, и машет головой. Так или иначе, надо проверить, где Чонъюнь может быть. Наверху, наверное?.. Синцю неуверенно смотрит на скалы, потом на свои голые колени, и вздыхает. Он бы полез наверх, там больше вариантов для того, чтобы сбежать, поэтому, конечно же, он полезет наверх и сейчас, чтобы посмотреть, не имеет ли такую же логику его дорогой Юнь-Юнь. Главное не пропустить его: в бело-голубых одеждах он прекрасно сольется в полумраке со скалами.
Но ладони ужасно горят.
Колени тоже.
Синцю отряхивается, уже не от влаги, а от пыли, и обреченно стонет: нет, Чонъюня нет наверху, он обманулся, и все это было бессмысленным. И вообще он содрал себе колени, и наверняка уже темно, и Чонъюнь просто ушел ночевать на постоялый двор, где он частенько останавливался в Лиюэ…
О.
О-о-о!
— Ты все это время был внизу?! — не удерживается он от крика, тут же зажимая себе рот рукой и краснея: вот это точно было неподобающе второму молодому господину. Чонъюнь реагирует на голос и поднимает голову. На мгновение их взгляды встречаются… и Чонъюнь подскакивает на месте, собираясь бежать. Ну нет! — хмыкает Синцю, спрыгивая вниз и расправляя планер. Он не собирается проигрывать тогда, когда у него есть невообразимое преимущество. Полет же быстрее бега?
— Ауч! — вырывается из Чонъюня, когда Синцю падает на него сверху, обхватывая всеми конечностями, и они чуть не переваливаются через ограждение, и это… на самом деле опасно, но Синцю не может не засмеяться победно.
— Я догнал тебя! Теперь ты будешь водить.
Несмотря на жалобы на сумрак, ему совершенно все равно, как с ним будет справляться Чонъюнь. Не зря же у него зрачки вытянутые, как будто кошачьи? Справится! Синцю не собирается отвечать, как часто и долго он вглядывался в голубые глаза, чтобы заметить это и принять тот факт, что у Чонъюня, наверное, еще более загадочная семья, чем просто «известные на весь Тейват экзорцисты».
Чонъюнь смотрит хмуро на потрепанного друга, который заработал кучу синяков, пока лез демон знает куда, но вздыхает. Кивает согласно. Ему в самом деле стоит научиться отказывать Синцю. Тот поднимается с улыбкой с Чонъюня (на самом деле, тепло его тела довольно приятное и ненавязчивое и Чонъюнь был согласен побыть так еще немного, несмотря на то, что они лежали просто на гладких камнях), забирается на перила — и спрыгивает вниз, раскрывая планер в паре сантиметров от крыши.
Чонъюнь не замечает, но он затаивает дыхание и настораживается, готовый сорваться следом в любой момент при вскрике боли. Синцю же просто встает на край, пакостливо ему улыбается — и бежит.
Чонъюню надо научиться ему отказывать. Даже если не очень хочется.
Всюду горят фонари, и это очень красиво. Дорогие крыши сменяются потрепанными бедными. Синцю петляет между домами, изредка оборачиваясь. Чонъюнь всегда следует за ним, не собираясь упускать из вида, даже когда дыхание сбивается и ему приходится перейти на медленный бег.
Возможно, у Синцю не самые сильные руки (Чонъюнь все еще помнит, как тот согнулся, не готовый к тому, что клеймор действительно окажется тяжелым — некоторые из двуручников могли достигать тридцати килограммов в весе), но в силе ног мальчику он уступает. Сразу становится ясно, что позволяет Синцю крутить почти что цирковые трюки во время боя, атакуя и мечом, и гидро-вижном. Они снова прибегают к пристани, но с нее уже ушли торговцы рыбой и вообще она пустует, только бревна и лежат. Чонъюнь не может удержаться от поддразнивания:
— Сейчас снова в воду, да?
— Эй! — обиженно отзывается спереди Синцю, с лестницы спрыгивая на доски, а потом на крышу старой лодочонки. — Нет, я не провалюсь снова! — и мчится в сторону корабельных доков.
Чонъюнь несколько раз находил его там, внутри недостроенного корабля, когда Синцю прятался от мира, чтобы почитать. Вокруг был лишь гул, под ним шумел прибой, Синцю находил это умиротворяющим и всегда приглашал Чонъюня посидеть рядом. Чонъюнь, правда, всего этого спокойствия не понимал, но находиться рядом, иногда опускать голову на чужое плечо и лениво вчитываться в строчки очередной книги (сколько их за свою жизнь прочел Синцю?) было умиротворяюще.
Синцю бежит по дощатой дорожке, и Чонъюню кажется, что… вроде как… там был тупик.
И почему он расстраивается? Глупость какая, он же хотел поймать своего друга.
Синцю то, что там тупик и просто море, осознает явно слишком поздно, тормозя на полной скорости и проезжаясь чуть дальше на своих подбитых каблуках… чтобы снова упасть в воду.
Чонъюнь мягко останавливается на краю, смотря вниз, только хочет сказать, что все-таки Синцю провалился и, наверное, такая участь постигнет каждую воду в Лиюэ, но Синцю внезапно скрывается под водой, вдохнув ее, и он очень пугается. Так, что сразу же прыгает следом, вытаскивая на сушу, и Синцю ошеломленно смотрит снизу вверх своими яркими-яркими глазами. Напоминают кор ляпис. Чонъюню всегда нравился этот редкий камень, хотя и нужно было постараться даже клеймором, чтобы увидеть его во всей красе. У Синцю был точно такой же цвет глаз, как у кор ляписа, освобожденного от некрасивой оболочки.
Кор ляписы жмурятся, а затем Синцю смеется, продолжая держаться за плечи Чонъюня и наваливаясь так, что приходится поддерживать за талию, чтобы тот не свалился.
— Ты очень быстро меня спас, — веселится Синцю, утыкаясь носом в изгиб плеча. Они оба мокрые, от Чонъюня разит холодом, но Синцю это явно не смущает, как и неловкие попытки его отпихнуть. — Тебе неприятны мои прикосновения?
— Глупости, они не могут быть неприятными, — хмурится Чонъюнь, и Синцю будто бы расцветает. — Ты заболеешь, если будешь ко мне прижиматься, — говорит он, и второй наследник гильдии Фэйюй смеется, мотая головой:
— Даже если заболею, это будет хорошая причина.
Чонъюнь не понимает, в чем разница между хорошей причиной болезни и плохой, если в итоге все равно чувствуешь себя плохо и повышается температура, но молчит, утягивая за собой в сторону жилых улиц. Мимо проходят матросы, не обращая на них внимания, Чонъюнь замечает, что некоторые из них, особо пьяные, приваливаются друг к другу прямо так же, как Синцю, и точно так же слабо перебирают ногами. Он взволнованно спрашивает, чувствует ли себя Синцю хорошо, а тот приподнимает голову, словно просыпаясь ото сна и удивленно смотрит в ответ:
— Нет, дорогой Юнь-Юнь, я чувствую себя восхитительно.
Отец Сяньлин смотрит на них сложным взглядом, когда они просят зайти высушиться, пока ресторан не закрылся, но пускает внутрь. Синцю Чонъюнь усаживает поближе, недовольно замечая, что, несмотря на то, что говорил он «восхитительно», все равно мерз, иначе бы не тянулся ближе к печке, от которой сам Чонъюнь предпочитал держаться подальше.
На кухне много еды, много ингредиентов, наверняка некоторые собрала Сяньлин, потому что Чонъюнь, например, не может припомнить, для какой еды нужны цветки нежной шелковицы. Ягоды — другое дело, они сладкие, сочные и рот вяжут. Он подхватывает белыми пальцами один стебель, поворачивается к Синцю и, просто следуя мимолетному желанию, заправляет пышный цветок ему за ухо. Синцю дёргается, осторожно ощупывая лепестки, смотрит на Чонъюня и становится таким красным, что Чонъюнь ненароком думает, что его другу стало плохо.
— Тебе идут такие цветки в волосах, — говорит Чонъюнь и теперь думает, что плохо как раз-таки вот-вот станет ему, от перегрева. Он сжимает пальцами крио-вижн, успокаивая себя и возвращая коже привычный бледный оттенок.
Синцю все еще смотрит на него. Чонъюнь не уверен, моргал ли мальчик хоть раз за все эти пару минут. А потом тянется ближе. Осторожно так. Неуверенно. Кладет тёплые смуглые ладони поверх чужих, осторожно сжимая, и Чонъюнь, даже не зная, что Синцю собирается сделать, переплетает с ним пальцы, поддерживая легким стискиванием. Синцю сглатывает, нервно улыбаясь, он все еще влажный, от него пахнет соленым морем и йодом после двойного купания в воде, а еще — сладким запахом цветка прямо за ухом.
У Синцю теплые ладони, у Синцю теплое дыхание, у него теплые губы. Длинные-длинные дрожащие ресницы и потерянный взгляд, когда он отстраняется и смотрит в лицо Чонъюня.
— Я все испортил, да? — сдавленно спрашивает он, когда текут секунды, а вся реакция Чонъюня — это ступор.
— Что? — тут же вскидывается Чонъюнь, отмирая. — Нет, ты ничего не испортил!
Синцю нервно улыбается — а потом хмурится:
— Чонъюнь, ты…
— Нет, послушай, Синцю, я хочу сказать…
— Послушай, дурак, стой.
—…что вообще-то ты никогда ничего не портишь…
— Чонъюнь!
—…и к розыгрышам твоим я привык…
— Пожалуйста, стой! — ладони прижимаются к щекам, чуть ли не стискивая их на манер детской рыбки.
—…и вообше ты мне нравишша, — заканчивает Чонъюнь, несмотря на препятствие в виде сжатых щек. Лицо Синцю приятно-розового оттенка, но смотрит он все равно серьезно. Чонъюнь замечает, что вокруг них, в форме небольших клинков, парят капли воды, подпитывая его крио-вижн.
— Ты начал перегреваться, — говорит Синцю неловко, так и не убирая руки. А потом жмурится — и снова целует, звонко чмокает, прямо в губы «рыбкой», и садится рядом, пытаясь принять спокойный вид. — Кхм, — начинает он неловко. — Ты мне тоже нравишься, — заканчивает едва слышно. — Очень сильно.
— Ты мне тоже очень сильно, — кивает Чонъюнь, и его немилосердно пихают в бок:
— Хватит меня дразнить!
— Вообще-то этим обычно ты занимаешься, — обиженно дуется Чонъюнь. Синцю повторяет его выражение лица, только еще глаза подозрительно щурит. — Это правда. Ты мне очень сильно нравишься.
Синцю не может долго на него смотреть, у него есть потребность в том, чтобы отвернуть голову, но при этом обнять руками покрепче и заворчать понедовольнее о том, что, вообще-то, раз нравится, то можно было раньше признаться. Чонъюнь согласно кивает, извиняясь — и его болезненно щипают за щеку. Тут же целуют туда, правда, не давая возможности возмутиться. Синцю все еще розоватого оттенка, но ведет себя более чем самоуверенно.
— Если ты мне нравишься и я тебе нравлюсь, то давай тогда ты переночуешь не на постоялом дворе, а в комнатах гильдии.
— Угу.
— В моей комнате.
— Хорошо.
— Ты слишком немногословен, Юнь-Юнь, — недовольно фыркает Синцю, но у него пробивается в голосе улыбка, а пальцы продолжают нежно гладить заднюю сторону шеи.
— Да? — моргает Чонъюнь. — Тогда я хочу сказать, что рад буду ночевать с тобой в одной комнате, Цю-эр.
Синцю замирает. Приоткрывает рот. И снова пихает, становясь из приятно нежно-розового умилительно красным:
— Ты издеваешься надо мной!
— Нет, я правда рад, — смеется Чонъюнь, получив очередной щипок.
— Посмотрим, как ты будешь рад, когда я тебя подушками ночью, пока ты спишь, закидаю, чтоб придавить посильнее, — угроза совсем не похожа на угрозу, поэтому Чонъюнь смеется громче, пропуская момент, когда Синцю подбирается ближе и прижимается губами к губам. Крепко-крепко, чтоб совсем не дать отстраниться и чтоб этот детский поцелуй разорвался с громким чмоком. Таким пародийным, что это даже неловко.
Чонъюнь ласково улыбается взъерошенному Синцю. Синцю невольно теряет свой боевой настрой, не в силах не улыбнуться в ответ.
Фонари Лиюэ горят все ярче на безлюдных, чтобы потом осветить им дорогу до гильдии.