Work Text:
Томо — высокий и глупый. Стаскивает белого кота за шкирку с высокой ветки, чтобы тот вцепился ему в руку когтями до крови, и выглядит таким счастливым, словно бы у него не наворачиваются слезы от саднящих глубоких царапин.
— Этот кот не желал слезать, — говорит Казуха, глядя на несчастное животное, замотанное в чужой шарф, только голова и видна, и злющее выражение лица. — Останутся еще шрамы, — и кивает в сторону рук.
— Неважно, — и правда, человек, у которого лицо пересечено шрамом, точно о них не волнуется. — Это он сначала не хотел. А потом захотел бы и начал орать. А нас бы тут не было.
Томо — добрый и чересчур упрямый. Кот перестает вырываться и лишь агрессивно ухает под поглаживающей рукой.
Казуха подсаживается чуть ближе, хватая пролетающий по ветру лист и перебирая пальцами так, чтобы уцепиться за ножку. И трепет его перед голубыми глазами с узким зрачком, привлекая внимание. Кот топорщит усы, явно недовольный на этот раз тем, что ему не дают шевелиться и поохотиться. Томо улыбается — широко и ярко, Казухе Каэдехаре кажется, словно солнце тускнеет на фоне этого выражения лица.
— Нэ, Казуха-цуру. Добр, мил, всепонимающ. Животные тянутся. Все, как в легендах, — и игриво щурит глаза.
Томо — не очень умный. Он не видит, как у Казухи краснеют щеки и уши, и отворачивается, чтобы развернуть кота из клубка и дать ему попрыгать за чужой рукой с крутящимся листиком. Красным, огненным.
— М, духи журавлей не терпят насилия, а в моих ножнах меч. Немного не сходится, — возражает он, дергая рукой выше, заставляя кота вставать на задние лапы. — Но у тебя почти получилось дать мне красивую метафору.
— Не у каждого есть дар при каждом своем слове ронять самоцветы, жемчужины и цветы, — посмеивается Томо, заваливаясь на спину и заводя руки за голову. — Казуха-сатори-и, — тянет он после минуты раздумья. — Средний рост, — рука поднимается до уровня его груди, отчерчивая линию, — пронзительные глаза, — поворачивается, чтобы заглянуть своими, чистыми, с отражающимся небом, в стеклянно-красные. — Это подходит?
Казуха вздыхает:
— Ты старательно приближаешь меня к просвещенному облику. Знаешь же, что это не так. Я такой же человек, как и все.
— О-о-о, нет, Казуха, не такой же, — говорит Томо так, словно что-то знает.
Казуха знает, что отличается, что слышит природу, но это не делает его светлым духом, которым он явно является в глазах своего друга. Он кидает лист в сторону, его подхватывает поток воздуха, кот мчится следом за ним, пригибаясь к земле, готовясь прыгнуть в подходящий момент. Томо провожает его взглядом — и снова смотрит на Казуху. Долго. Почти не моргая. Все с такой же улыбкой.
Томо совсем дурак, если не видит, как ярко полыхает лицо Казухи.
— Нам нужно идти, — поднимается на ноги юноша. — Твое желание помочь тому, кому не требовалась помощь, снова отвлекло нас.
— А вот это уже было жестоко, — Томо садится и с готовностью хватается за протянутую руку, чтобы подняться на полторы головы выше, чем Казуха. — Нам нужно к работникам Трикомиссии?
— Да, есть какие-то важные новости, которые мне нужно передать в семью Каэдехара, — кивает Казуха, отворачиваясь к солнцу и прищуривая глаза.
Он чувствует тепло за своим плечом, и это успокаивает и дает уверенность, что даже если новости плохие, все сложится хорошо.
Томо — абсолютный дурак. Казуха — абсолютно по-дурацки влюблен.