Archive of Our Own

Всё, чего Стайлзу хочется – это попасть домой.

Всё, что ему для этого нужно – выжить.

Стайлз бежит из последних сил; не оборачивается, потому что знает: ещё секунда – и его схватят. Позади раздаются крики и гогот, старые деревья скрипят на ветру, их сломанные ветви хрустят под чужими грубыми ботинками, будто тонкие кости.

Лес кричит от боли, но Стайлз не в силах ему помочь; ему бы помочь себе, да и то – не получается. Он не оборачивается, но точно знает, что ближайшего охотника от него отделяет лишь пара метров. Человеческие голоса нарушают застывшую в моменте тишину леса, рвут спокойствие на части, заставляя листву недовольно шептать вслед быстрым шагам Стайлза, зажимающего в боку пульсирующую болью рану – всё ниже и ниже, к реке, большими порогами уходящей вдаль.

Когда он достигает обрыва, охотники уже практически настигают его – слышится позади тяжёлое дыхание, и стрела пролетает рядом с его ухом. Думать у Стайлза нет ни времени, ни сил – боль в боку пробирается выше, раздирает лёгкие усталостью от долгой погони.

Стайлз сопротивляется ей, набирая в грудь как можно больше воздуха, и, не раздумывая, прыгает.

***

Земля пахнет не отошедшей ещё весной.

Питер принюхивается, клонит голову к земле, впуская в лёгкие запах полыни и можжевельника. Зелень ещё едва пробивается сквозь тёмный настил из прошлогодних палых листьев, выбивает себе путь к свету; солнце оглаживает её тоненькие верхушки, поощряя к росту. Затем игриво перескакивает тонким лучом на узкую волчью морду, заставляя часто моргать, и Питер почти слышит это – эхо старых воспоминаний, преследующих его повсюду, куда бы он ни пошёл.

Талия всегда едва заметно улыбалась, когда заставала его таким – спокойным, позволяющим природе повелевать; Лора любила наброситься на него, игриво приглашая померяться силой. Дерек и Кора оставались в стороне, но их смех мягким теплом отдавался в груди Питера.

Теперь рядом нет ни сестры, ни племянниц; ненавидящий его так искренне и самозабвенно племянник вряд ли в принципе улыбнётся ещё хоть раз в собственной жизни – ну, Питеру его всё равно не особо жаль. Они бесконечно кружат вокруг друг друга, запертые в цикличности горькой вины – если бы Питер не убил Лору, если бы Дерек не сдал их Кейт, если бы Питер не подговорил его попробовать обратить Пейдж, если бы – если бы – если бы…

То, что Питеру хочется скулить от боли в покорёженном огнём и травами сердце, никого особенно не волнует.

Так… почему вдруг то же самое должно волновать его?

Он выпрямляется на подстилке из мягкого влажного мха, лапами тонет в нём, прикрывая глаза. Никого нет рядом, никто не мешает ему, не сверлит спину ненавидящим взглядом – словно один только Питер здесь зло во плоти. Некому отвлекать его от мыслей, и от тёплого луча на кончике носа, и от щебета птиц, который и без того почти не слышно в тишине леса.

В странной, неестественной тишине, опустившейся на землю тяжким маревом.

Солнце исчезает, небо укрывается тучами, точно защитным полотном, и Питер внезапно чувствует острую, ни с чем несравнимую тревогу. Что–то произошло, и пусть он не знает, что это точно, но глухая тоска рвёт его душу на части, заставляет подняться и двинуться по наитию в ту сторону, откуда больше всего тянет гарью и страхом.

Лес заповедника большой – при желании и умении можно затеряться в нём, потеряться и потерять самого себя. Питер мягко ступает лапами по старому бурому ковру, обходит новые ростки и хрупкие зимние ветки, упавшие вниз. Острый нюх ведёт его точно по следу – всё дальше и дальше; не сразу, но он улавливает адреналин и веселье, машинное масло и порох.

Так пахнут охотники.

Уши пригибаются к голове, из горла рвётся тихое рычание. Питеру бы развернуться и уйти, потому что это совсем не его дело, ему плевать на стаю, плевать на волчат Дерека и самого Дерека – вот только в последнюю секунду новый запах пробивается через все прочие, перекрывает всё – и Питер замирает. Пахнет чипсами и старинной бумагой, чернилами и стрессом. Старой раздолбанной машиной, в которой половина всего держится лишь на честном слове и скотче, травами и бессонницей.

Пахнет Стайлзом.

Он мог бы уйти. Мог бы развернуться, скрыться в чаще и вернуться через пару недель, когда всё наверняка уже закончится, и Маккол будет злиться, и Дерек тоже. Питер мог бы уйти, и сделать вид, что не замечал ничего странного, и не пытаться быть тем, кем он не является – спасителем и помощником.

Питер делает шаг вперёд и берёт след, ведущий к воде.

***

Стайлзу холодно.

На нём футболка и джинсы, кеды слетели ещё в воде; куртка осталась в машине, вместе с рюкзаком и вещами, и там же остался его телефон, сейчас наверняка разрывающийся от звонков.

Скотт ждёт его на собрании стаи, Скотт точно поймёт, что что–то пошло не так.

Наверное, об этом он и хотел поговорить – о чёртовых охотниках, настолько наглых, настолько злых, что они посмели влететь в машину сына шерифа на глазах у кучки людей, ожидающих светофора. Наверное, Скотт хотел посоветоваться, что им делать, как лучше поговорить с Крисом – хотя у него и у самого это отлично получается в последнее время. Может быть, Скотт даже хотел __выслушать__ Стайлза, и попросить его быть осторожнее.

– Опоздал, – со смешком выдыхает Стайлз, стягивая с себя мокрую и холодную футболку, и пытаясь отжать её трясущимися руками. – Как же ты опоздал, Скотти.

Его колотит так, что зуб на зуб не попадает, и всё, что Стайлзу остаётся пока что – это быть как можно тише, пытаясь выровнять дыхание. Он обхватывает себя руками, прикрывает глаза, стараясь вслушаться в окружающие его шумы – но лес всё так же молчит, всё так же этим молчанием предупреждает его, что опасность слишком близко.

Возможно, Стайлзу не стоило ходить в лес одному, когда в городе объявились охотники, плевавшие на кодекс Арджентов, плевавшие на любой кодекс, кроме тех, что проповедовали жестокое убийство любого сверхъестественного существа. Возможно, так же, Стайлзу не нужно было говорить с их главарём так нагло, что ярость того перевесила кроху благоразумия, остававшуюся где–то внутри. Но охотники прошлым вечером напали на Мелиссу, охотники никого не боялись, и больше всего Стайлзу хотелось показать им, что они ошибаются – он не боялся их тоже.

Кажется, демонстрация этого далась ему слишком хорошо, если учитывать то, как яростно они гнались за ним по лесу.

Стайлз усмехается, и морщит нос, когда удар по рёбрам даёт о себе знать – может, и не перелом, но точно ничего хорошего. Снаружи медленно темнеет – тени становятся всё длиннее, и холод, отогнанный робким солнцем, вновь возвращается, наполняя собой всю крохотную природную пещеру, в которой он сумел укрыться. Если охотники рядом, они так и так найдут его, чуть позже или раньше – какая разница? Но если он останется ещё на пару часов, в мокрой одежде, без возможности согреться, то шок и гипертермия убьют его даже быстрее.

С охотниками он может хотя бы попытаться поговорить.

Стайлз вздыхает, прислушиваясь, надевает обратно сырую футболку, содрогаясь от холода. Нога, пораненная при падении, болит, и он делает два медленных шага по направлению к выходу, прежде чем слышит чужие шаги. Едва различимые, осторожные и нечеловеческие.

Волк, мягко ступающий по пологому склону, осторожно проскальзывает внутрь и останавливается перед Стайлзом, коротко оскалив клыки.

– Питер?

***

То, что больше всего понравилось в Стайлзе Питеру в первую очередь – наблюдательность.

Пацан, оказавшийся в окружении оборотней, охотников, каним и банши, не мог соревноваться ни с кем из них в силе или выносливости; не мог сразиться в бою, в котором всё решали навыки оборотней, их умение видеть и слышать вещи, недоступные человеческому уху. Не обладал даром Лидии, не держал в руках лук. Но у Стайлза всегда был наготове его острый, как скальпель, ум, находчивость и способность соединять в своей голове линии, которые остальные обычно пропускали.

Вот почему никто не мог помочь Стайлзу, когда в него вселился тёмный лис, кроме самого Стайлза. Вот почему никто так и не отгадал ни один из его планов, вот почему Стайлз всегда догадывался обо всём раньше остальных, пускай теперь и не спешил делиться догадками сразу же.

Питеру всегда нравилось играть на равных, и спустя столько лет Стайлз всё ещё остаётся его единственным соперником.

– И я рад тебя видеть, – он выпрямляется, не стесняясь собственной наготы, и Стайлз не стесняется тоже, уверенно сталкиваясь с ним взглядом. На дне его глаз плещется что–то тёмное, что–то опасное, и Питер ухмыляется. – Ты решил устроить пикник?

– Конечно, – Стайлз наклоняет голову вбок, – рад, что ты пришёл. Но где же тортик?

Стайлз всегда знал, как выглядит волчья форма Питера. Дерек в прошлое полнолуние даже не понял, с кем пробежался под луной.

– Целых три тортика ждут нас на опушке совсем недалеко, – Питер фыркает. – Они потеряли тебя, но говорили что–то о том, чтобы прочесать берег. Думаю, у нас всего пара минут, чтобы убраться отсюда.

– Ладно, – Стайлз с ним не спорит. Стайлз не машет руками, не выдаёт по сто слов в секунду, пытаясь набросать сразу несколько неосуществимых идей. Только морщит нос, точно почувствовал что–то неприятное, и вскидывает голову к низкому земляному потолку, напряжённо вслушиваясь. Питеру нравится такой Стайлз – сосредоточенный, почти дикий, слившийся на секунду с лесом.

Питер моргает, и глаза Стайлза в полумраке пещеры вновь обычного карего цвета; никакой лиственной зелени.

– Думаю, пара минут у нас теперь и правда есть, – Стайлз ловит его взгляд, и кивает. – Доведёшь меня до дороги?

Питеру хотелось бы пошутить, что Стайлз, кажется, даже лучше него сможет пройти по лесу, но тот, кто только что выглядел на своём месте посреди корней и темноты, вновь похож на потерявшегося мальчишку, встреченного им впервые. Питер только кивает коротко и обращается, чувствуя, как кости меняют своё положение, как тело перестраивается, как зрение плывёт.  Его уши слышат сердцебиения охотников ещё далеко от пещеры, но это совсем ничего не значит.

Некоторые охотники хорошо умеют стрелять.

Стайлз выбирается следом за ним бесшумно – раньше такое показалось бы невозможным. Медленно они пробираются тропой, змеящейся вдоль реки, вслушиваются в каждый шорох, но охотники всё ещё слишком далеко, умудрившиеся потерять след.

Питер тянет Стайлза за край джинс, помогая обойти каменистую часть тропы, и только тогда понимает, отчего они движутся так медленно: у Стайлза на ноге глубокая рваная рана, там, где голень переходит в лодыжку. Он старается практически не наступать на ногу, и оттого идёт всё медленнее.

– Всё нормально, – ну, конечно же, Стайлз замечает его взгляд. Питер, хоть и в образе волка, но умеет строить довольно говорящие выражения. – Нам бы только дойти, Пит. У меня в машине была аптечка.

Если бы мог, Питер бы закатил глаза; но сейчас он волк, поэтому только фыркает и слегка меняет направление, чтобы как можно быстрее выйти к дороге. Кровь Стайлза щекочет ему ноздри, и Питер не понимает, как не почуял этого раньше.

Весь лес, кажется, пропах Стайлзом.

До машины они добираются в темноте. Последние метры Стайлз преодолевает, опираясь о спину волка, идущего у его ноги, и только это не даёт ему рухнуть на мокрый чёрный асфальт. Стоило им выйти из леса, как последние силы оставили Стайлза, и острая боль теперь пронзает каждую клетку его организма, напоминая обо всём том, что сегодня произошло.

Питер, слегка оскалившись, вынюхивает по сторонам, пытаясь отыскать затаившихся чужаков, но – никого не находит, если судить по тому, как укладывается вздыбленная до этого шерсть.

– Всё в порядке?

Короткий рык служит Стайлзу ответом; опершись о волка, он с трудом забирается в машину – силы покидают его до страшного быстро, и вскоре он замечает, как его пальцы трясутся, когда он пытается уложить их на руль.

– Эй, Пит... Пит..р... Питер.

Слова дерут горло, как наждачка. Каждая буква отдаётся обжигающей гортань болью.

– Мне, кажется... хреново.

Сознание Стайлза уплывает в темноту.

Вой Питера он уже не слышит.

***

Приходить в себя после отключки чертовски не весело – Стайлз коротко стонет, когда на него обрушивается головная боль такой силы, что тяжело даже думать. Всё тело болит не менее сильно, и он с трудом открывает глаза, пытаясь оглядеться и понять, где же он оказался.

Вокруг темно, лишь тонкий лунный луч разделяет пространство комнаты надвое; Стайлзу видно только кровать, и небольшой шкаф в другой части комнаты. У окна стоит пустующее кресло, но всё остальное – всё остальное теряется во тьме, в которой он сейчас видеть не способен. Попытка подняться оказывается бессмысленной – Стайлза даже руки не держат. Он опускается обратно на мягкие подушки, и едва может уловить знакомый запах.

Что–то, что он ощущал довольно часто, что–то, что таким знакомым, таким родным отзывается в груди.

Не сразу Стайлз понимает, что это Питер.

– Очнулся? – как по заказу слышится чужой голос. Стайлз косится вправо, и Питер заходит в комнату, потянувшись к выключателю.

Резкий свет бьёт по глазам, Стайлз жмурится.

– Как я оказался у тебя дома? – Стилински практически уверен в том, что он в квартире Питера.

– Не помнишь, как тебе стало плохо? – с насмешливыми интонациями чужого голоса возвращаются и воспоминания: об охотниках, ране, и том, как сам Стайлз отключился. Он морщится, вновь пытаясь встать, но тело не исцеляется, не напитывается силой, словно он вновь вернулся на годы назад, словно он…

словно он всё ещё человек

Интересно, понял ли Питер?

Судя по чужому взгляду – понял.

– Ничего не хочешь рассказать классу? – Питер скалится в ответ, когда Стайлз скалится на него, и совсем не выглядит впечатлённым. – Ты пахнешь лесом даже сейчас, Стайлз.

Ну, конечно же, он пахнет лесом, конечно же пахнет. Лес всегда пахнет лесом, не так ли? Стайлз вскидывает голову, с вызовом смотря Питеру в глаза, и он знает, даже не видя своего отражения, что его глаза сейчас заливает янтарным золотом.

– Они не жёлтые, – говорит Питер. Говорит Питер так спокойно, словно уже понял, кто такой Стайлз, словно не видит в этом ни проблемы, ни выгоды. От него такой услышать можно так редко, что даже вспомнишь сложно, и поэтому Стайлз выдыхает, жмурится на долю секунду, а потом набирает воздуха в грудь, чтобы всё наконец рассказать.

В конце концов, Питер уже возвращался из мёртвых, и впитывал в себя силу дарака, и умеет управлять банши. Если кто и знает, что делать, то только он.

***

Дело в том, что Стайлз и сам не понял, как это произошло.

После Ногицунэ, после всего, он не торопился вновь выбираться из дома и искать по лесам трупы – хватило того, чем это закончилось в прошлый раз.

Кровь Эллисон всё ещё была на его руках, кровь Эйдена и десятков людей, убитых Ногицунэ за время его правления в голове Стайлза. То, что Эллисон и Эйден выжили, не делало ничего легче, их слова о том, что он не виноват, не делали ничего легче.

– Это был Ногицунэ, – говорил ему отец, но Стайлз видел, как тяжело его рука ложилась на кобуру, когда сын вновь начинал вести себя слишком странно.

– Это был не ты, – говорила Эллисон, опираясь на трость и улыбаясь, и хотя тепло было в её глазах, но ямочки не появлялись на щеках, и она больше никогда не поворачивалась к нему спиной.

– Это всё не твоя вина, – сказал ему Скотт, и больше они никогда не возвращались к этому разговору, но Стайлзу всё ещё было недостаточно этих редких слов, чтобы поверить в то, что внутри него больше не сидит часовой механизм, отсчитывающий чьи–то последние секунды.

Крис Арджент не говорил с ним, Мелисса долгое время не смотрела ему в глаза. В тот раз, когда Лидия вновь закричала, все сначала посмотрели на него – и Стайлзу с трудом удалось удержать лицо, когда он понял, что каждый в комнате думает в первую очередь, что это он кого–то убил. Что это его рук дело.

Скотт отпустил Девкалиона, принял обратно Питера.

Но он решил, что Дженнифер слишком опасна для того, чтобы остаться жить, он согласно кивал на слова Дитона о том, что Стайлзу стоит ограничить любой контакт со сверхъестественным, чтобы не пробудить в себе нечто опасное.

Именно Дитон говорил им, что Ногицунэ больше нет; но он же и опасался того, что Стайлз может быть чем–то большим, чем просто Стайлзом.

Это ощущалось так чётко, что от запаха чужого страха свербело в носу.

Скотт боялся всего, чего не понимал, и Стайлз как–то незаметно оказался этим чем–то.

Прошло несколько лет, все они выросли, и получили шрамы, которые не могли так просто исчезнуть, но казалось, что шрам Стайлза так и остался самым болезненным из всех.

И поэтому, когда Стайлз впервые обнаружил себя сидящим на Неметоне посреди ночи, с руками в крови, и вырезанными на кольцах старого дерева рунами, он никому ничего не рассказал.

Кровь оказалась его, никто не заметил, что он отсутствовал всю ночь, даже волчье чутьё ничего им не сказало.  Но после той ночи Стайлз впервые за долгое время смог свободно дышать, не чувствуя, как его выжигает изнутри. Ему было страшно, он не понимал, что с ним творится, но рассказать о потере контроля оказалось ещё страшнее, потому что он всё ещё помнил взгляд Скотта в тот момент, когда меч Они пронзил Эллисон насквозь.

Стайлз не хотел умереть от руки лучшего друга – и он ничего никому не сказал.

Ни тогда, ни после.

Постепенно его редкие отлучки в лес переросли в каждую ночь, проводимую под луной в корнях Неметона. Стайлзу не нужно делать ничего особенного – он только вырезал руны, напитывал их своей кровью и смотрел, как они исчезают, как дерево затягивает раны, как проявляются в тех местах новые ростки. Он не чувствовал себя хуже, и так же – он никогда ещё не чувствовал себя настолько собой, как до этого. Ему хотелось рассказать об этом кому–то, но…

…но никто не замечал ничего необычного за ним. Скотт лишь сказал, что от Стайлза наконец меньше стало пахнуть стрессом, Лидии стало уютнее находиться рядом с ним. Её отношения с Эйденом, стремительно развивающиеся, на какое–то время отодвинуло их дружбу на задний план, но теперь это Стайлза вполне устраивало – потому что он тоже был занят.

Книги, позаимствованные у Арджентов и Дитона, ничего не могли рассказать ему о Неметоне. Никто ничего не мог рассказать ему о Неметоне, и всё, что оставалось Стайлзу – это выяснять самому те немногие крупицы знаний, потерянных между стаями, скрытых в семейных тайниках.

Неметон всё ещё был деревом, но он пустил корни в сердце Стайлза, и зажёг в нём искру, что с каждым днём разгоралась всё ярче.

И однажды этот пожар всё же должны были заметить, и не было ничего удивительного в том, что сделал это тот, кто однажды уже сгорел до тла.

***

– Сколько крови ты отдал? – Питер за весь его путаный рассказ Стайлза ни разу не перебил. Только смотрел – внимательно, изучающе. Тон его голоса нейтральный, когда он задаёт вопрос, но Стайлз чувствует – там, на другом уровне, есть что–то ещё, не просто интерес волка, который всё и всегда любит держать под контролем.

– Много, – дело в том, что Стайлз не помнит. Он никогда не считал, в первые разы ему и вовсе было всё равно – хотелось лишь избавиться от огня, бегущего по венам, и Неметон радостно принимал все его дары.

– Конечно, – Питер хмыкает; устроившийся за время рассказа в кресле, он упирается локтями в колени, голову подпирает соединёнными в замок ладонями. – Ты кормил его как на убой, думаю. Несколько лет подряд, как только выдавалась возможность. На каникулах и выходных, как только можно было уехать из колледжа. Стайлз, ты хоть понимаешь, что сделал?

– Нет? – перед Питером не хочется врать; никогда, на самом деле, не хотелось, потому что Питер всегда был единственным, кто видел в Стайлзе только Стайлза. Не помощь, ни мишень, ни способ добиться чего–то от Скотта.

– Знаешь, почему я предложил укус тебе? – Питер слегка наклоняет голову на бок, и тон его вновь насмешливый, только взгляд – всё ещё максимально серьёзный.

– Потому что тебе нужен был повод приручить Скотта? – Стайлз теряется, быстро моргает, не уверенный на самом деле в ответе. Раньше он думал, что это было только ради Скотта. Уже какое–то время он сомневается.

– Потому что от тебя тогда уже пахло силой, – Питер его шутку в этот раз не поддерживает, даже не улыбается. – Такой, ради которой многие друиды и альфы горы бы свернули. Будь Девкалион умнее, он бы охотился вовсе не за Скоттом и Дереком.

– И ты…

– Захотел тебя себе? Да, – он даже не собирается отрицать. – В тот момент мне было плевать, кем ты станешь – волком, банши, ягуаром… Мне важно было оставить тебя себе.

Это самое честное, что Стайлз только слышал от Питера, и эта правда мешает ему дышать, и путает мысли, и звучит как что–то слишком важное, чтобы отшутиться. Он молча смотрит на Питера, и тот, как ни странно, кажется, хорошо его понимает.

– Я не кусил тебя, потому что не хотел быть твоим врагом, – могло бы прозвучать странно, вот только и тут Питер прав тоже – в то время, уже зная всю историю, Стайлз его боялся, но не считал злом во плоти. – Тебе нужно позавтракать, – Питер встаёт. – Ты пробыл в отключке два дня.

Стайлз думает только о том, как хорошо, что больше он не живёт с отцом, и не должен постоянно отчитываться о том, куда так надолго иногда пропадает.

Никто не ищет его – и уже не в первый раз это полностью его устраивает.

Хейл упорно молчит, пока готовит завтрак; Стайлз тратит время на то, чтобы изучить его кухню – неожиданно светлую и просторную – и ждёт продолжения, чувствуя, что спрашивать первому – не стоит. Есть что–то в чужих движениях, в их резкости, тревожащее – но не грозящее опасностью.

Не Стайлзу так точно.

– Почитай пока, – Питер ставит перед ним чашку крепкого кофе и открытый ноутбук, кивая на вкладку.

Ну конечно, Стайлз. Бестиарий Хейлов.

Оцифрованный, полный во всём его великолепии.

И ты забыл о нём.

Записи о Неметонах, очевидно, велись давно – столь давно, что некоторые даты на старых свитках с прикреплённых фотографий, не просто стёрлись – осыпались пыльным временем по углам страниц. Стайлз погружается в записи, машинально глотая кофе – горьковатый, с чуть ощутимой кислинкой, всё, как он любит – и теряется во времени, теряется в себе. Питер приводит его в чувство тяжёлым прикосновением к плечу, смотрит сверху пристально.

– Понимаешь теперь?

Стайлз прочитал всё, что было у Питера.

Стайлз понимает даже больше, чем нужно, чтобы не сойти с ума.

– Неметон мной питается, – это он знал и сам, но вот остальное? – …привязывает к себе. Растворяет, чтобы возродиться.

– Смерть Дарака дала ему время, чтобы набраться сил. Ногицунэ подпитывал его жертвами, но это была тёмная сила, и Неметон ей пресытился, – Питер ставит перед ним тарелку с омлетом, и там помидоры и сыр, и даже на вид это вкусно, но Стайлз вдруг ощущает себя до безумия сытым. – Ешь.

Есть что–то такое в словах Питера, что не даёт Стайлзу воспротивиться; может, это и правда отлично приготовлено, вот только Стайлз совсем не чувствует вкуса, просто машинально жуёт кусок за куском под чужим внимательным взглядом.

– Теперь ему нужна моя? – Стайлз с трудом глотает. – Почему я?

– Дитон разве не говорил тебе? – и голос Питера звучит почти ласково. – Ты искра, Стайлз.

***

Дело в том, что Дитон много чего говорил – но почти никогда ничего важного.

Он говорил, что Стайлз искра, только когда это нужно было, чтобы помочь Скотту. После этого любой вопрос Стайлза о магии игнорировался, и ему приходилось выискивать ответы в книгах, и, зачастую, выяснять на собственном опыте, хотя потом Алан легко признавался, что знал о чём–либо с самого начала.

В этом было их с Питером отличие – Питер спокойно рассказывал, если его спросить.

Да, всё имело плату, но важная информация и не могла быть подарена просто так, Стайлз уже давно это уяснил.

Дитон же в ответ на все его вопросы лишь усмехался, и в его взгляде было столько превосходства от наполненности тайнами, что Стайлз просто перестал приходить. Разницы всё равно особой не оказалось – он всё равно добирался до книг Дитона, только теперь с точным осознанием того, что ему отказались помогать.

Ничего особенного для жизни Стайлза Стилински.

Но Дитон говорил ему, да, в тот первый раз, когда в руки Стайлза попала банка с рябиной, и он смог рассыпать пепел, которого не хватало, и почувствовал себя всемогущим. Дитон говорил – и пока Ногицунэ не выпил его до дна, Стайлз помнил эти слова и хранил их в глубине своей памяти.

Из уст Питера они звучат совсем по–другому – не восхищённо, не испуганно; это звучало мягко, словно Стайлз что–то драгоценное, и одновременно с тем не хрупкое, его не нужно беречь и охранять от всего, но стоит учить и объяснять.

Стайлз ещё никогда не слышал, чтобы с ним говорили так.

– Ты искра, Стайлз, – говорит Питер, отходя к окну, и словно в ответ на звук его слов, на тембр голоса, манеру речи, волна золотого огня поднимается изнутри Стайлза, и глаза его горят золотом, и синева глаз Питера сияет ему в ответ. – И Неметон выпьет твой огонь.

Стайлза будто под дых бьют, но Питер всё ещё стоит недостаточно близко для физического прикосновения, и смотрит на него, и это всегда почему–то Питер: Питер тот, кто втянул Стайлза в мир сверхъестественного, Питер тот, кто пугал его долгие годы одним только воспоминанием о клыках совсем рядом с запястьем, Питер тот, из–за кого однажды Стайлз сделал выбор быть человеком и следовал ему слишком долгое время, калеча себя и не разрешая себе быть тем, кем ему должно было быть.

И сейчас именно Питер говорит ему о том, что Неметон не успокоится, пока не заберёт всю кровь Стайлза, без остатка, и что Стайлз уже зашёл слишком далеко, чтобы успеть повернуть назад, и – что от него так сильно пахнет лесом, точно они сейчас в самой глубокой чаще, а не на просторной и светлой кухне Питера.

Это Питер говорит Стайлзу, что он медленно умирает от проросших сквозь него корней Неметона.

*** 

Он приходит к Неметону однажды, после разговора с Питером, сидит, прислонившись спиной к корням дерева, точно уставший путник, решивший ненадолго прикрыть глаза. Сила течёт сквозь него, Стайлз ощущает это так чётко, и Неметон впитывает всё, что Стайлз может ему дать, и не перестаёт просить больше. Чёрные, покрытые тлёй, корни медленно светлеют, напитываются жизнью, и он думает, как же не замечал этого раньше, как не видел очевидного.

Когда он уходит, едва переставляя ноги от усталости, на самой границе леса на секунду ему чудится проблеск голубых глаз.

На собрание стаи Скотт заявляется хмурым; таким серьёзным Стайлз не видел его с тех пор, как они разъезжались в разные колледжи в стране, и казалось, что ничего не будет как раньше.

Но прошли годы, и никто, кажется, даже не удивился, когда все они – тем или иным путём – вновь оказались в Бикон Хилз.

– Охотники мертвы, – это всё, что говорит Скотт, и Эллисон, замершая рядом с ним, выглядит сосредоточенной. – Кто–то вспорол всем троим горло. Ножом.

Айзек и Кира переглядываются, Малия морщит нос, глубже зарываясь в кресло.

Лидия выглядит задумчивой.

Стайлз уверен, что если бы Скотт принюхался получше, то запах Питера в том номере мотеля не остался бы для него незамеченным. Наверное, не стоит говорит об этом при Скотте, но Стайлз чувствует благодарность.

Вечером, отказавшись от киномарафона, он отвозит Лидию домой и задумчиво смотрит на полосу дороги, теряющуюся в темноте.

– Знаешь… – начинает она, и вид у неё сомневающийся, точно она не знает, хочет ли на самом деле говорить то, что крутится у неё в голове уже не первый день. Стайлз наблюдательный, он заметил.

– Да, Лидс? – годы стёрли его влюблённость, но не его уважение к ней. Она всё ещё та его единственная, но теперь – та единственная, кто не боится его.

Питер не считается; Питер – это другое.

Всегда был другим.

– Ты звучишь как лес, – говорит Лидия, и в голосе у неё сомнение сменяется беспокойством. – Мне не нравится.

– Не знаю, о чём ты, Лидс, – Стайлз высаживает её у их с Эйденом дома и улыбается своей самой искусственной улыбкой. – Я ничего не слышу.

Не дожидаясь её ответа, он захлопывает пассажирскую дверь и едет к квартире Питера, и руки его с каждой секундой всё крепче сжимают руль. Стайлз соврал.

Всё, что он слышит в последнее время – это лес.

Питер, кажется, даже не удивлён его появлению – отходит в сторону, позволяя ему укрыться в собственном волчьем логове, и, только переступив через порог, Стайлз может позволить себе выдохнуть и разжать руки, которые до этого всё сжимал в кулаки.

– Коньяк или водка? – единственно, что спрашивает Питер, закрывая дверь, и Стайлз вскидывает на него глаза.

– Водку.

Коньяк и виски раньше пил его отец; единственный отцовский урок, который он слишком хорошо выучил.

Алкоголь не сразу, но медленно расслабляет его, и шум леса в голове сменяется блаженной тишиной. Питер ничего не говорит, только сидит напротив, и передвигает фигуры по доске, пытаясь добраться до Стайлзова короля.

Ни один из них не говорит о доске в комнате Стайлза, той самой, на которой Ногицунэ разыграл свою партию.

***

Питер не давил на Стайлза, не ждал, что он вернётся.

Но вот они – сидят в гостиной в лучах заходящего солнца, и оба вспоминают слишком о многом, но заговаривать даже не пытаются, потому что – нет смысла.

Стайлз всегда понимал Питера лучше всех; Питер – слишком хорошо читал Стайлза.

Когда темнота накрывает город, чернильными щупальцами заполняя пространство гостиной, Стайлз ёжится и вздыхает, всё же разбивая хрупкую тишину.

– Знаешь, что обо мне до самого выпуска болтали в школе? – он улыбается зло и ломко, и Питер не может знать точную формулировку, но догадывается о содержании. Ничего хорошего там точно не может быть. – Псих, сбежавший из Дома Эйкена. Подозреваемый в убийствах, которые прикрыл его собственный отец.

Удивительно, как после всего Ноа Стилински всё ещё остаётся шерифом этого города.

– Как думаешь, что скажет Скотт, когда узнает? – Стайлз предпринимает ещё одну попытку начать разговор. – Ну, знаешь, когда эта древняя хуёвина высосет меня досуха?

Питер отставляет бутылку в сторону.

– Думаешь, он заметит? – спрашивает Стайлза только чтобы отвлечь, но неожиданно болезненная вспышка в чужих глазах заставляет замереть. – Стайлз?

– Почему, Питер? – Стайлз, кажется, даже не настолько пьян, сколько – устал и сломлен. – Почему я не нужен никому из них?

Хейлу хочется опровергнуть это, оспорить, вот только – ничего на ум не приходит, потому что в его воспоминаниях – только то, как Стайлз пытался защитить всех от Ногицунэ ценой собственной жизни, как вытаскивал Скотта из храма в Мексике, как пытался достучаться до самого Питера, раз за разом приходя к нему в Дом Эйкена.

Правда проста – Стайлз нужен друзьям, но не настолько, чтобы они заметили в нём что–то новое, что–то странное спустя время после того, как тёмный дух был побеждён.

Даже Питер не смог сразу разглядеть это.

– Ты нужен, – вместо молчания говорит Питер, и в его словах нет ни капли лжи, даже другой оборотень не услышал бы никаких признаков – ни сбившегося сердца, ни убыстрённого пульса. Питер не врёт, Питер просто не договаривает мне. Ты нужен мне, Стайлз.

Волк в его груди глухо воет.

Стайлза вырубает после первой половины бутылки; он растягивается на кровати Питера, не реагирующий ни на что, и Хейл слишком долго стоит рядом, наблюдая за ним. Тёмные круги под глазами, излишне бледная кожа; редкие веснушки, которые теперь заметны только больше, усталые складки у поджатых в напряжении даже во сне губ.

Мальчик, бегающий с волками, незаметно для всех вырос в мальчика, бегающего от смерти, и только Питер заметил эту перемену.

Он выходит из комнаты с рассветом, настроенный на дыхание Стайлза, уверенный, что тот переживёт ещё один день, и накидывает на плечи пальто, оставляя вторые ключи на столике в гостиной.

Стайлз никогда не был глупым, он не сможет не понять.

Дорога же Питера лежит на восток.

***

Скотт замечает неладное, только когда Стайлза тошнит на рождественском вечере стаи, и вместо обычной рвоты из его горла льётся кровь вперемешку с омелой и можжевельником.

Стайлз не говорит, что с ним. Это не имеет смысла, потому что он уже рассказал Скотту, но тот лишь позвал Дитона, чтобы тот сказал Стайлзу, как тот был неправ, заигрывая со столь могучими силами. Ни предложения о помощи, ни совета от друида не последовало, и остались лишь взволнованные взгляды Лидии и неловкие попытки Коры как–то облегчить его состояние. Киру он даже не подпустил к себе, потому что со временем лиса в ней выросла и окрепла, и кроме взгляда своей матери, Кира обрела и силу.

Стайлз не любит лис.

Он ничего больше не говорит.

Вместо этого лишь криво улыбается Айзеку, когда просит его позаботиться об отце, потому что Лейхи живёт в их доме с того момента, как Эллисон переехала к Скотту и всё это стало слишком неловко для, ну, всех. Скотт ничего не успевает сказать, прежде чем Стайлз ускользает, и он почти уверен, что слышит позади встревоженный рык Дерека, но он не даёт этому себя остановить, и запрыгивает в свою старенькую Роско, по дороге стирая салфеткой кровь с подбородка.

– Питер, – говорит он в автоответчик, как и все прошлые два месяца, – думаю, я тебя не дождусь.

В груди у него противно тянет.

Домой Стайлз не едет – Скотти наверняка уже там, и шериф в курсе, и все в курсе. Вместо этого он сворачивает на дорогу к квартире Питера, и чужие ключи греют его карман и кончики пальцев.

Как скоро его додумаются искать здесь? И знает ли хоть кто–либо, где вообще живёт Питер, если это не ожидаемое элитное жильё, а самая обычная квартира, пусть и в центре?

Стайлз запрокидывает голову, стараясь отыскать среди десятков окон окно питеровой гостиной, и замирает посреди шага: в гостиной горит свет.

Звонок мобильного заставляет его дёрнуться.

– Здравствуй, лапушка, – слышится из динамика такое знакомое, такое насмешливо–мягкое. – Поднимайся быстрее.

Лифт, как кажется Стайлзу, везёт его на девятый этаж целую вечность.

Питер не бросается на него с объятиями, да и Стайлз не собирается делать того же, но в груди теплеет от вида знакомой ухмылки. Когда Стайлз видит, как Питер резко втягивает носом воздух, и как темнеют его глаза, то торопится уточнить:

– Это моя кровь, Пит. Не волнуйся.

Звучит глупо, но не так, как признание в том, что Стайлз скучал.

Питер хмыкает, чуть расслабляется. Он выглядит так же, как и обычно, и Стайлз гадает, где же оборотень пропадал два этих долгих месяца. Кажется, Питер научился читать его без слов, потому что ухмылка становится ещё хитрее:

– Будешь кофе, Стайлз? Я привёз новый, ты такой ещё не пробовал, одна знакомая мне его подарила. Кстати, она ещё рассказала, как можно регулировать твою связь с Неметоном, но поверь мне, кофе у неё просто божественный, я за него продал бы что угодно.

– Даже меня? – Стайлз не реагирует на то, как очевидно его дразнят; он устал, и кажется, что в горле до сих пор полно омелы.

– Нет, ну что ты, – Питер уходит на кухню, – но вот Дерека со Скоттом можно было бы, как думаешь?

Неожиданно для себя Стайлз смеётся.

– Пришлось бы сделать слишком большую скидку, выходит невыгодно, – он движется следом, и ловит себя на том, что только после появления Питера квартира вновь оживает. Заполненная книгами и артефактами, без хозяина она больше напоминала музей.

Теперь смеётся и Питер.

– А если серьёзно? – Стайлзу требуется половина от той огромной чашки, которую Питер отдаёт ему из раза в раз, будто теперь она только его и ничья больше; ему кажется, что это что–то подразумевает под собой, но каждый раз нужная мысль ускользает за секунду до осознания. – Где ты был?

– Говорю же, – Питер смакует глоток, наблюдает за Стайлзом, уперевшись поясницей в подоконник; солнце раскрашивает его радужку в алый, отражаясь от кухонного островка. – Искал способ разорвать твою связь с Неметоном. Разорвать не получится, потому что резкий откат убьёт тебя, но можно ослабить её, используя проводник, и тогда Неметон всё ещё будет питаться от тебя, но так, чтобы у тебя было время на восстановление. Предупреждая твой вопрос – тебе не понравится.

– Мне решать, – пожимает плечами Стилински. Кофе немного горчит, но всё ещё такой же вкусный, как и в первый раз, когда на этом же месте он рассказывал Питеру обо всём, что успел сделать.

Хейл как–то странно смотрит на него, а потом опускает взгляд в чашку.

– Ладно.

Ладно.

Стайлз не может сказать, что ему не нравится.

Всё звучит недостаточно чётко, но – правдиво, и хотя это могло бы прозвучать странно для кого угодно, но… это Стайлз, ладно? В свои шестнадцать по книгам, взятым из библиотеки, он догадался, что его друг стал оборотнем. В семнадцать победил в схватке с Ногицунэ, единственный поверивший в то, что божественный ход сработает. Он с лихвой успел насмотреться странного, и необъяснимого, и пугающего, и поэтому теперь он просто пожимает плечами и говорит:

– Ну, а почему нет?

– Почему нет? – Питер недоверчиво дёргает бровью. – Это что, вся твоя реакция?

– Ага, – Стайлз откидывается на стул, и в глазах у него яркость его родного янтаря сменяется на золотой, и так по паре раз в секунду, и каждый ощущается жжением. – Почему бы и нет?

Если всё, что ему нужно, чтобы не умереть до наступления нового года – это брачная связь с Питером Хейлом, то почему бы, чёрт возьми, и нет?

И пока Питер всё ещё недоумённо смотрит на него, очевидно ожидавший непринятия, споров и обвинений в заговоре, весь посторонний шум для Стайлза заполняет шёпот леса, и пол светлой кухни Питера покрывается кровью, льющей из его горла.

почему бы и нет

Питер потирает лицо ладонями, и выглядит – впервые на памяти Стайлза, несмотря на всё, что за последние годы с ними происходило – напуганным. Капли крови Стайлза остались на тыльной стороне его рук, и Стайлз тянется, чтобы убрать их, и Питер впервые – не отстраняется.

– Всё хуже, чем я думал, да?

– Ты едва успел.

Они молчат, сидя бок о бок на диване в гостиной, и Стайлз игнорирует любые звонки, повернув телефон экраном вниз и оставив на беззвучном, а Питер и вовсе свой выключает, в ответ на его взгляд пожимая плечами.

– Мне всё равно некому кроме тебя звонить, лапушка, – и Стайлза это так смешит, потому что он весь с головы до ног испачкан в крови, и его горло саднит, и руки не слушаются, будто тело вновь оказалось вне его контроля, а Питер Хейл зовёт его лапушкой и звучит при этом до отвращения искренне. Питер помогает ему подняться, и доводит до ванной, оставляя наедине с собой. Стайлз едва может умыться; Стайлз едва может посмотреть на синяки под глазами в зеркале.

Янтарное золото, будто в насмешку, ярко сияет в его зрачках.

***

Ритуал, о котором рассказала Питеру глава одной из самых старых стай к югу от Финикса, удивительно прост. Его проводили в давние времена, и он не совсем забыт – скорее отброшен за ненужностью, потому что постепенно современность отодвинула в сторону старые законы, и привычки, и заменила магию связи бумажкой с печатями.

– Разве у нас получится? – Стайлз теребит шнурок толстовки в пальцах, и ему снова будто шестнадцать, и он ещё ни черта не знает о сверхъестественном. – Ну… мы же мужчины?

Питер фыркает.

– Стайлз? – он, кажется, специально дожидается, пока они встретятся взглядами, чтобы продолжить. – Я превращаюсь в волка? Буквально? Так какая разница?

– Ладно, хорошо, но… – он всё ещё сомневается, всё ещё ловит какую–то недосказанность в словах Питера. – Что тебе нужно от меня?

Хейл долго смотрит на него; не отвечает, просто разглядывает Стайлза, и Стайлзу кажется, что никто и никогда ещё на него так не смотрел. Но, всё же, в конце концов, Питер отвечает:

– Мне нужна сила.

И всё становится на свои места.

К полуночи они оказываются у Неметона.

Стайлз никогда не мог понять, как дереву удаётся скрываться от остальных – иногда ещё его мог отыскать Пэрриш, но и только. К нему же дерево стремится само, и вскоре Стайлз уже оказывается окружён шёпотом листвы, и могучими корнями, взрыхлившими землю.

Он не был здесь полгода, но дереву уже будто лет пятьдесят, не меньше.

– Ну привет, – Стайлзу так хочется положить руку на шершавую кору дерева, но он знает – нельзя, пока что нельзя. Когда он будет в порядке, то обязательно вернётся сюда.

Не сейчас, и ещё не скоро.

Но однажды.

Питер укладывает свою руку между его лопаток, и тепло растекается по телу Стайлза с той же скоростью, с какой чернеют вены Хейла.

– Ты готов? – шепчет Стайлз.

– И всегда был, – отвечает ему Питер, и в этом вновь на секунду слышится больше, чем должно бы.

Они становятся между корней, в небольшом углублении, там, где земля мягкая и лишённая слоя снега. Первым ладонь надрезает Питер, и густая тёмная кровь с лихвой льётся в старинный бронзовый кубок. Вслед за этим туда льётся и кровь Стайлза, а затем – коренья и травы из мешочка, который Питер привёз из Финикса.

Ритуал должен связать их, и узы будут питать обоих, передавая силу; Питер получит часть того, к чему так стремился долгие годы, но всё ещё будет связан со Стайлзом. Стайлз перестанет так быстро поить Неметон собой, потому что тому не нужна кровь мёртвых, а Питер не единожды умирал.

И тогда они оба останутся в выигрыше.

Стайлз не боялся тогда, когда Питер рассказывал о плюсах и минусах; не боялся, когда они шли по заснеженному впервые за долгие годы лесу к Неметону, пока надрезали ладони и смешивали свою кровь. И когда он делает глоток из кубка, и когда Питер делает свой, Стайлз не боится тоже, потому что чувствует между ними связь, построенную на понимании и доверии.

Он доверяет Питеру Хейлу настолько, что не боится его когтей, когда те оказываются вдруг у самого его горла.

– Ты не убьёшь меня, – насмешливо говорит Стайлз, и глаза его – золото, и Неметон радостно шелестит зелёными листьями посреди зимы. – И я не убью тебя. Потому что ты мой.

Питер проводит когтями по тонкой коже на его шее, и совершенно сумасшедше улыбается (хотя не Стайлзу его за это судить):

– Я твой, – говорит он, и глаза его в ответ окрашиваются голубым. – Я твой, а ты мой.

Неметон сыто урчит в голове Стайлза, и посреди его шелеста слышится волчий вой.

***

Стайлз всегда знал, что Лидия сверхумна, что её интеллект превосходит даже его – и в разы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что она догадывается первой – хоть и не до всего.

– Как ты это сделал? – на очередном вечере стаи Стайлз сидит тише воды, слушает остальных – его не было всего неделю, а по ощущениям будто целую жизнь. Сила поёт в его крови, но глаза больше не сияют бесконтрольно, и от этого так хорошо, что с трудом удаётся подавить улыбку.

– Сделал что? – Скотт отвлекается от разговора с Дереком, недоумённо смотрит на них с Лидией. – Что случилось?

– Он больше не болен, – Лидия хмурится. – Стайлз. Я больше не слышу шёпот вокруг него.

– Я и не был болен, Лидс, – Стайлз на её слова морщится. – Я чуть не умер, но я не был болен.

– И всё же?

Он дожидается, пока вся стая наконец обратит внимание на него – Айзек и Кира, Эллисон и Скотт, Дерек и Кора с Малией. И часть его даже злорадствует, когда он говорит им правду и смотрит, как вытягиваются их лица.

– О, ну… Я просто вышел замуж за Питера Хейла.

Так быстро, как в этот раз, он со встречи со стаей ещё никогда не сбегал.

Он не собирается говорить со стаей – не сейчас, и точно ещё не скоро.

Они так долго не слышали его, каждый раз, каждый чёртов раз, когда он пытался докричаться и оказывался прав, что больше у него нет желания говорить с ними, нет желания объяснять и доказывать что–либо.

Эллисон звонит ему трижды; Скотт сорок четыре раза. Стайлз не берёт трубку. Лидия отправляет угрожающего содержания смс, но он не отвечает, и только Дерек пытается старым добрым путём оказаться в его комнате через окно, но уже через пару минут скулит в кустах, отброшенный вниз рябиновым подоконником.

хорошая была идея, пап

Отцу Стайлз не говорит до тех пор, пока тот не возвращается домой с дежурства, но у шерифа и без того всё написано на лице, когда он переступает порог.

– Ничего не хочешь мне рассказать, сын? – и голос его вновь звучит так, будто Стайлзу опять семнадцать, и они в центре сверхъестественного пиздеца; вот только Стайлзу почти на десять лет больше, и он не в центре. Он и есть центр.

Так что нет – он не хочет. И не потому что считает свои решения неправильными, или выбор поспешным. Просто его отец тоже уже не молод, и Стайлз боится за него, и пытается уберечь его, как только может.

Только вот дело в том, что не всё находится во власти Стайлза, и даже не во власти Питера. Так что Стайлз выдыхает, запирает шкаф с коньяком на ключ и начинает рассказывать.

В конце концов, его отец не кричит; не вздыхает разочарованно, не тянется к бутылке виски, припрятанной в кухонном шкафчике как раз для таких случаев. Он встаёт, и приближается к Стайлзу, и сгребает его в объятия такой силы, что им обоим становится нечем дышать.

– Я бы не вынес потери тебя, ребёнок, – шепчет Ноа, и тогда впервые за долгое время броня Стайлза даёт трещину.

Может, его отец и не будет одобрять его выбор, но он хотя бы ставить его жизнь превыше всего, и, пусть и всего на секунду, но Стайлз жалеет, что не рассказал ему раньше.

Питер знаком с отцом Стайлза, это очевидно.

Плохо то, в каком именно контексте они знакомы, и то, что всё, о чём знает Ноа  – это горы трупов, и след из крови, и психическая нестабильность. Он знает только о решётках в Доме Эйкена, о смерти Лоры, и укусе Скотта, и Стайлз не знает, как рассказать ему о руках Питера, сжимающих плечи Стайлза в плохие моменты, и о том, какой он готовит кофе, и о вечерах на чужой кухне, которая с каждым разговором всё больше и больше становится для Стайлза своей.  Ноа не знает – и потому встречает Питера так холодно, как только может это сделать человек, в кобуре у которого пистолет с магазином, забитым аконитовыми пулями.

– Вы же понимаете, что если убьёте меня, то Стайлзу будет плохо? – Питер так спокоен, каким Стайлз никогда его ещё не видел.

– Это угроза?

– Ну что вы, – Питер сидит в кресле в гостиной дома Стилински, и это могло бы казаться странным, но Стайлзу – не кажется. Питер выглядит так, словно находится именно там, где и хотел быть, и от этого странное тепло поднимается к щекам Стайлза. Хейл бросает на него короткий взгляд и ухмыляется. – Это просто предупреждение. Вы ведь наверняка говорили уже и со Скоттом, и с остальными из его стаи. Слушали всё, что они могли рассказать вам обо мне – о том, каким кровожадным монстром я был с самого начала, какие ужасы я творил.

– Ты убил свою племянницу, – отец, кажется, не собирается никого сегодня щадить, и Стайлз крупно вздрагивает, почувствовав боль Питера как свою.

Он знает, как ему жаль.

Они говорили об этом.

– Из–за Дерека умерла вся моя семья, – пожимает плечами Питер, и снаружи он всё так же спокоен. – Но он обедал у вас дома позавчера.

Отцу нечем крыть; Стайлз чувствует тошноту, поднимающуюся к горлу, но в этот раз это не омела – просто отвращение. К Дереку, Скотту и всей стае, знавшей, что он умирал, и ничего не сделавшей.

– Нам пора, – говорит он, и как по заказу неподалёку слышится визг шин, и Стайлз чувствует слишком много всего одновременно. – Я заберу оставшиеся наверху вещи потом, пап.

Он не спросил Питера, он не спросил Питера, он не спросил…

– Я помогу, – Хейл улыбается, и одёргивает полы задравшегося пальто у Стайлза, когда они уже стоят в прихожей. – Не переживай, лапушка. У тебя не так много вещей, как тебе кажется.

Пока они идут к машине, никто – ни Скотт, ни Лидия, ни Эллисон – его не видят.

И только в квартире у Питера Стайлз, наконец, понимает, как много его вещей уже успело перекочевать из съёмной квартиры сюда.

На звонок отца он не отвечает, пишет только:

я тоже был в доме эйкена. и на моих руках тоже есть кровь.

В эту ночь ему снится Неметон, могучий, как целый мир, и свернувшийся у его корней белоснежный огромный волк.

***

– Мифология?

– Скандинавская.

Стайлз зевает, развалившись на диване вниз головой; ноги его закинуты на спинку, и он почти ждёт, когда Питер раздражённо взрыкнет, но Хейл проходит мимо и в последнюю секунду щекочет его пятки. Стайлз взвизгивает, и ему так стыдно за этот звук, но то, как Питер смешливо фыркает, того стоит.

– Не знал, что ты так боишься щекотки, Стайлз. Как и не замечал в тебе прежде такой страсти к изучению Старшей Эдды.

– Я просто подумал… – Стайлз кусает губу, не вполне уверенный в том, как продолжить. – Тебе… Тебе никогда не снился Неметон? Просто…

Питер задумчиво смотрит на него из прохода на кухню, и глаза у него самые тёмные, какие только Стайлз у него вообще видел. Он безотрывно смотрит в ответ, теряя слова, и дыхание перехватывает, и в животе волнительно тянет.

Но вот Питер моргает, и ранний зимний луч пробегается по его лицу, и Стайлз понимает, что ему показалось.

– Иногда снится, – Хейл ставит свою большую кружку кофе на стол – раньше он пил из маленьких, но теперь перенял эту привычку у Стайлза. – Неметон, и фигура, стоящая ко мне спиной. Я не вижу, кто это, но…

– Но? – Стайлз садится ровно, но это не помогает, и он чувствует головокружение, и он задыхается, и глаза Питера вновь тёмные и волнующие.

– Это ты, Стайлз. Мне снишься ты.

Их разделяет кофейный столик – Стайлза, замершего на диване, и севшего в кресло Питера.

Стайлз не помнит, кто из них подаётся навстречу первым, но встречаются они на полпути, и губы Питера горячие и жёсткие, и Стайлз стонет в них, и когда кончика его языка касается чужой, искры вспыхивают у него под закрытыми веками.

Весь Стайлз вспыхивает, потому что он – Искра Неметона, а Питер его Волк, охраняющий Вечное Древо.

***

Единственное, в чём Стайлз не меняется – это в работе.

Он открывает магазин в случайное время, в десять или одиннадцать, просто потому что ему так хочется, и на полках его магазина всегда есть оккультные книги, и недорогой кофе из кофейни через дорогу скрашивает холод зимы, проникающей сквозь щели в двери и окнах.

Он читает книгу за книгой, обслуживает покупателей, и в очередной раз радуется, что купил это местечко – с низкой выручкой, которая случается здесь временами, большую аренду он бы не потянул. Но обычно покупателей много, иногда у него даже складывается ощущение, что в последнее время весь город начал ходить только к нему, сметая не только новинки, но и старые книги.

– Ты просто так искришься, – шутит Питер, ради развлечения зашедший в его магазин, только чтобы украсть пару поцелуев на глазах у соседей его отца, чтоб его, этого Питера. Стайлз не смущается, потому что для него это нормально, но уже предвкушает то количество слухов, которыми скоро будет полниться город.

Ещё он представляет себе лицо Скотта, который так и не позвонил ему больше ни разу после разговора Стайлза с отцом, словно тот вечер поставил между ним и стаей какую–то точку. Представляет – и тянется к Питеру первый, совсем не наслаждаясь тем, как падает книга из рук зашедшей в магазин Коры.

Подумаешь.

В конце концов? Стайлз замужем, как и Питер, пусть и не так, как принято официально.

Он не замечает, когда Кора сбегает из магазина, потому что ему правда плевать, но после поцелуев с Питером его губы горят, и улыбка никак не хочет сходить с его лица.

Питер долго бродит между стеллажами, и то и дело говорит Стайлзу комплименты – о том, как хорошо подобрана литература, как удобно он расположил её по секциям. Стайлзу в какой–то момент и вовсе кажется, что он не собирается уходить, и Хейл улыбается в ответ на его возмущение.

– Ну конечно я и не собирался уходить, золотко. В моих планах было украсть тебя.

– И уволочь в тёмный лес?

– В плане был ресторан, но если ты настаиваешь…

Питер наигранно хмурится, и Стайлз смеётся так довольно, как он давно уже не делал.

Оказывается вдруг, что и ему тоже может быть просто и хорошо.

Лидия заходит в магазин где–то в марте, ближе к его дню рождения, и она похожа на огненную фурию, и она зла, но Стайлз давно перестал робеть в её присутствии, так что просто прохладно улыбается ей и прячется за книгами.

– Ты перестал отвечать на мои смс.

– Потерял телефон.

– Он лежит рядом с тобой.

– Может быть, это новый?

– Я не понимала, что ты умираешь. Я слышала только лес, я не… я не знала.

В голосе Лидии нет лжи, и она была его подругой так долго, и Стайлз так долго любил её, что не может не поверить.

– Что, даже не осуждаешь мой выбор?

– Я бы осудила любого, кто в сомнительно–здравом уме мог бы выбрать Питера Хейла. Но ты умирал. У тебя не было выбора.

Стайлз слышит шум крови в ушах, и раньше бы он усмехнулся, и поддержал бы свою Лидс, но Лидия встречается с Эйденом, и не ей его осуждать. Его королева не может быть настолько двуличной даже с самой собой.

– А если бы он у меня был? Этот выбор? – ему так легко произнести это, потому что в его памяти всё ещё утро, в котором Питер целует его шею, и обнимает со спины, и его горячие ладони лежат на Стайлзовом животе.

Лидия смотрит в ответ слишком серьёзно, пытаясь, наверное, понять, не шутит ли он.

– Нет. Тебя бы я всё равно не осудила.

Когда она выходит из его магазина, Стайлз уже немного теплее улыбается ей вслед.

***

На стаю нападают – без предупреждения, без жалости.

Стайлз чувствует это раньше, чем звонит Скотт, и когда он снимает трубку, они уже на полпути, и машина Питера разрезает ночную темноту светом фар.

– Ста… Стайлз… – голос альфы испуганный, словно им вновь по шестнадцать, и Стайлз чувствует ужас, расползающийся по позвоночнику. – Они здесь, Стайлз, они… каж… кажется, они уби… убили Айзека.

Стайлз коротко рычит в трубку, и это так непривычно, так ново, и он чувствует настоящую животную ярость, клокочущую в груди.

– У них шериф, – говорит откуда–то издалека Эллисон, и Стайлз знает, насколько она дружна с его отцом, насколько он ей дорог – почти как собственный. – Стайлз, Лидия не перестаёт кричать.

Он знает это, потому что продолжал слышать её всю дорогу – рядом с шёпотом Неметона, рядом с испуганными голосами стаи. Он не понимает, почему слышит их, но это его не волнует. Не важно, какие между ними были отношения в последнее время, не важно, что за месяцы, прошедшие с Рождества, всё превратилось в замкнутый круг из попыток убедить его в том, что Питер злодей, решивший им воспользоваться только для того, чтобы отомстить всем и сразу.

Но они – Скотт и Эллисон, Дерек и Лидия, Айзек и Кира, Малия, Кора, Итан и Эйден, отец и Мелисса – все они его семья, и он не позволит никому их коснуться, пока сила Искры бежит по его венам, и белый волк рычит за его плечом.

Они находят стаю на опушке, на самом дальнем краю заповедника – у Скотта глубокая рваная рана, Эллисон сидит на короткой весенней траве, устроив голову Айзека на своих коленях. Айзек, кажется, не дышит, но Стайлз всё ещё чувствует его, и поэтому не волнуется.

– Где они, – это даже не звучит, как вопрос. Дерек хмуро кивает в сторону густой чащи, и едва доходит до них, непривычно серьёзно смотря в глаза Стайлзу:

 – Это охотники. И с ними Джерард.

По щекам Эллисон струятся слёзы, и Стайлз присаживается перед ней, осторожно положив одну руку ей на плечо, а вторую – на покрытые кровью кудри Айзека, упавшие на лоб.

– Ты не он, Элли, – он улыбается ей, как может тепло, и видит в глазах напротив толику вины, но сейчас у них совсем нет времени говорить об этом. – Ты не твой дед. Если ты на кого и похожа, то на своего справедливого отца. И на создательницу вашего рода.

Неметон однажды рассказал ему одну старинную историю.

Эллисон отвлекается на резко вздохнувшего Айзека – у того ошалелый вид, но крови из раны на голове становится всё меньше, будто его тело только проснулось для регенерации. Стайлз не делает вид, что не при чём, но и не собирается ничего объяснять. Он может игнорировать взгляды Эллисон вечность, он мастер в этом.

Он слышит шорох рядом, и слаженный вздох Дерека и Скотта, когда на мягкую весеннюю землю, полную талой водой, вместо Питера–человека становится Питер–волк. Его шерсть, теперь белая, буквально искрится в лунном свете, и Стайлз улыбается, касаясь её кончиками пальцев.

– Хочешь расквитаться с ним?

Волк довольно рычит, лизнув коротко его руку, и тогда Стайлз прикрывает глаза, и выдыхает, и выпускает на волю всю свою силу.

Неметон шумит в его голове.

Ждать долго не приходится – вскоре раздаётся звук шагов: одна пара, две, три.

На пятидесятом охотнике Стайлз только вскидывает бровь – и чувствует, как Питер хотел бы сделать то же самое.

Они оба так долго страдали от последствий того, что сделал Джерард, что видеть его сейчас перед собой, невредимого и живого, сродни какому–то нездоровому удовольствию.

– Так–так–так, – Джерард ухмыляется, и у него всё ещё самая мерзкая улыбка из всех, что когда–либо Стайлз видел у любого встреченного им существа. – Неужели это тот самый Стайлз? Ты изменился, так возмужал. Вот только, – старик качает головой в притворной грусти, – так и не смог выбрать правильную сторону, верно?

– Ну, ты же тоже не смог сдохнуть много лет назад, как тебе и полагалось, так что, смотри–ка, мы оба полны неверных решений.

Ближайший к Джерарду охотник дёргается, но Арджент лишь поднимает руку, останавливая его, и качает головой.

– Ну, ну, не стоит, – и охотник тут же отступает на своё место. Верная шавка, сидящая на цепи. Стайлз же предпочитает волков. Свободных в своём выборе, слегка сумасшедших волков с ненавистью к огню, но с любовью к его искрам. – Стайлз, неужели ты не боишься за своего отца?

Рот Стайлза кривится в ухмылке, и в глазах у него, наверняка, столько веселья, что это сбивает спесь даже с Джерарда Арджента.

– Простите? – Стайлз смеётся, и, кажется, охотники за спиной Арджента перестают воспринимать его всерьёз, считая чокнутым – что, ну, не так уж и далеко от истины, на самом деле, но не так, как они думают. – Мой отец?

Джерард не видит, как лес постепенно густеет за его спиной, как птицы всё больше и больше кружат в небе, постепенно опускаясь к опушке. Он не видит ни мотыльков, собирающихся у корней, ни маленьких светлячков, постепенно выползающих из–подо мха. Так же, как не видит и Ноа Стилински, освобождённого от охраны с помощью близнецов, отделившихся от их маленькой стаи, и скрытых тенью.

Но когда Арджент понимает, что у него больше нет ничего, чем он мог бы испугать Стайлза, в его глазах разгорается настоящий огонь безумия.

– Сначала я убью тебя, – говорит он, и его охотники единодушно перезаряжают оружие – пистолеты, ружья и винтовки, – а потом и весь этот сброд. А после я выкорчую тот уродливый старый пень, и сожгу его, и сожгу тут всё. Я изничтожу вас всех под корень.

Стайлз стоит перед ним, немощным стариком, цепляющимся за остатки своей былой власти, и больше не чувствует страха, не вспоминает удары чужого кулака, отпечатавшиеся в том тёмном подвале не только на его теле, но и в его душе. Он смотрит на этого старика, и видит испуганные, измученные лица Эрики и Бойда, мёртвую маму Эллисон и сгоревшую семью Хейлов. Он чувствует все шрамы Питера, и внешние, и внутренние, как свои собственные, и потому не колеблется, когда говорит на выдохе, позволяя глазам налиться золотом в опустившей посреди дня на поляну кромешной тьме:

– Ты никогда не тронешь мою стаю.

Он уже давно питает Неметон силой искры; достаточно, чтобы баланс нарушился, и темноты в нём теперь меньше, чем света, а так не должно быть, потому что во всём в этом мире должен соблюдаться баланс.

Стайлз даже не двигается с места; Неметон и Питер и без него справляются на отлично.

Когда последний охотник скрывается во тьме деревьев, будто растворившийся в рое крохотных светлячков, Стайлз подходит к Джерарду, смотрящему на него с ужасом, и наблюдает, как из чужого горла на землю вытекает алая кровь.

– Никто больше не посмеет прийти сюда и тронуть мою семью, старик.

Трава под каплями чужой крови превращается в выжженную землю, и в груди Стайлза чувствуется удовлетворение.

***

Дома тепло и спокойно.

Стайлз падает на диван, бросив толстовку на спинку, прикрывает устало глаза. Откат от сегодняшнего ощущается головной болью и тошнотой, но с этим легко справится пара чашек крепкого кофе и горячий душ, а после этого – долгий сон. Он хочет отдохнуть всего минуту, прикрыть глаза на секунду, отстраниться от всего, что произошло.

Ладонь Питера, горячая и широкая, укладывается на его шею, и боль тут же покидает тело, оставляя его вялым и сонным.

– Не… не надо, – Стайлз открывает глаза только для того, чтобы поймать взгляд Питера своим. – Тебе тоже сегодня нелегко пришлось.

Джерард успел пустить в Питера обойму, и хоть попала всего одна пуля, Стайлз думает, что старика стоило бы воскресить и убить гораздо более мучительно.

– Помолчи, – Питер наклоняется, носом проводит под его челюстью, принюхиваясь. Касается легко губами его кожи. – Мне нравится делать это для тебя, лапушка.

Стайлз задушено смеётся, потому что – при всех своих мозгах даже он не сразу понял, что Питер называет его так не для того, чтобы побесить или задеть. Питеру это нравится – множество маленьких милых обращений, так же, как нравится читать книги со Стайлзом, пригревшимся в его объятиях, так же, как знать, что есть тот, кто всегда останется на его стороне.

– Если бы Фенрир существовал, он бы гордился таким сыном.

Теперь уже фыркает Питер, и осторожные поцелуи перерастают во множество ласковых укусов.

Стайлз кладёт руку на чужой затылок, выдыхает протяжно. Боль в голове успокаивается, мысли начинают течь медленнее, убаюканные медленным дыханием Питера ему на ухо.

– Как думаешь, Скотти мне позвонит? – Стайлз бы соврал, если бы сказал, что его это не волнует. Нет, не совсем, не настолько, как раньше, но всё же в груди осталось ещё место для того, с кем они столько прошли бок о бок.

– Я думаю, да, – Питер прерывается, оставив последний поцелуй поверх футболки Стайлза, на уровне его размеренно бьющегося сердца. – Когда ему снова понадобится помощь.

Скотт отошёл на шаг, там, на опушке, когда Стайлз обернулся к нему, укрытый тенью, с тонкими лозами, обвившимися вокруг его запястий, с сияющими в темноте золотом и зеленью глазами. Эллисон не отошла, ни Дерек, ни Лидия. Айзек и вовсе бесстрашно подался вперёд, заключая его в объятия, и по его взгляду Стайлз понял – Айзек помнит, откуда его вытащили, но никому не расскажет. Возможно, даже появится у них на пороге в какой–то момент, если решится на это, волчонок, меняющий стаи, нигде не находящий себе места, маленький дикий зверёнок с оленьими глазами.

Никто из них не отошёл, только Скотт.

– Он позвонит, – говорит Питер, и встаёт с дивана, протягивая Стайлзу руку в безмолвном приглашении. – И ты, как всегда, ответишь.

– Это моя стая, – сказал резко Скотт, пока Стайлз смотрел на остывающее тело Джерарда Арджента, и Эрика и Бойд улыбались ему сквозь ветви, и семья Хейлов смотрела из темноты; и Питер замер у его ноги, не пытаясь даже скалить клыки, потому что теперь ему не нужно было бороться за силу, ведь его силой был Стайлз.

– Это твоя стая, – Стайлз кивнул Скотту в ответ, и поймал взгляд отца, а затем взгляд Дерека, потому что Дерек единственный кроме Питера уже понял. – Это твоя стая, но это моя земля.

Дерек кивнул ему, пропуская их с Питером, и так они и ушли – Искра и его белый волк, и Неметон уже ждал их, и земля под их ногами пела от обновлённой силы.

Стайлз выжил и спустя годы смог добраться домой.

И дома его уже ждали.