Work Text:
Надо отдать должное упрямству Хенджина, ведь он всегда был таким. Всегда, сколько себя помнит. Между ним и его желанием бросить работу стояли только деньги. Когда ты живешь в аритмично бьющемся сердце Америки, куда стекаются такие же мечтатели как и ты, неизбежно жизнь поворачивается все свои многочисленные смыслы лишь к одному — деньгам.
Вот и он сам, открыв в свои шестнадцать лет такое направление в искусстве как искусство действия, решает, что своим стартом он выберет Нью-Йорк, где раскроет себя и свое творческое горящее сердце там, где шанс, что его заметят, — больше. Его обязательно заметят, он будет стараться ещё сильнее и наконец найдёт себя. Так он думал.
А потом оказалось, что коммуналка дорогая, что телефон и интернет сами себя не оплатят и вообще первое время нужна подработка, дабы привыкнуть, слиться с местными. Процесс «слияния с местными» занял, почему-то, время куда большее, чем рассчитывал сам Хван Хенджин. И именно поэтому он, такой творчески поцелованный музами в лоб при рождении, почему-то сейчас был официантом в закусочной с восточной кухней, где запах карри просто-напросто отбил ему все обоняние, но зато платят достаточно для оплаты самого необходимого. Он постепенно оброс друзьями, лучшим другом, с которым начал снимать квартиру раньше, чем узнал его имя, фамилию и тот факт, что он лютый кошатник и мужеложец. «Мужеложец» — это то, как он сам себя описал, изучая реакцию Хенджина (метод отбора соседей по жилплощади). Хенджин ему ответил, что в месте, откуда он родом, за такие слова дают по губам. Своими губами. Так и подружились.
Не то чтобы Хенджин в дальнейшем отказался от своей мечты. Просто… она стала от него дальше на два шага, стоило ему сделать к ней шаг вперёд. Его комната в их с Минхо квартире была сплошь утрамбована книгами, брошюрами, рекламками, постерами и прочей макулатурой, которая должна была показывать, что интерес и желание есть, просто нет всего остального. Есть друзья, работа, но что-то цепкими пальчиками удерживает Хенджина от его мечты.
Минхо никогда не мечтал ни о чем великом, но был довольным своей жизнью — держал небольшую танцевальную студию, в которую ходили такие же энтузиасты вог, как и он сам, и это приносило ему какой-никакой доход, как и приглашения на разные мероприятия квир-сообщества Нью-Йорка. Так что вели быт они вдвоём, по вечерам устраивали посиделки, говорили о Высоком и Низком, не забыв заручиться поддержкой друг друга:
— Хо, давай так, — тыкает в него пальцем Хенджин, у которого щеки от алкоголя краснеют, — если в будущем мы не найдём себе рыбу покрупнее, то так и останемся жить вдвоём, окей?
— Окей-окей, — Минхо хохочет и его голову ведёт слегка влево, заставляя съехать с дивана на пол, — только ты для меня бесперспективняк, уж я-то найду кого-то, не переживай.
— Да за тебя я не переживаю, — повторяет Хенджин фразу, которую его друг слышал уже миллион раз. Постепенно их разговоры уводятся в сторону, что они в первую очередь сделают, когда станут богатыми и знаменитыми.
На утро после одной из таких посиделок Хенджин просыпается без будильника — чудо. Понимает, что у него смена начинается через час — не чудо определенно. Молнией он собирает одежду в кучу и бежит в душ, где пытается слепить из себя если не свою лучшую версию, то хотя бы просто узнаваемую. Бешеным кабанчиком вылетает из квартиры, спускается вниз, понимает, что двери не закрыл, поднимается обратно, дергает ручку — закрыто. С утомлённым вздохом он скатывается по лестнице обратно и оказывается на залитой летним солнцем улице.
Солнечные очки, конечно, остаются забытыми на полке возле книг, горестно напоминает ему его полупустой рюкзак. Потратив ещё один вздох, Хенджин мчится кварталами дальше, путём, выученным наизусть за долгое время, бежит, бежит, бежит, пытается дышать и убеждать себя, что все нормально, каждая героиня сериала, где место действия — Нью-Йорк, проходит через подобное. Хенджин не учитывает, что главные герои на то и главные герои.
Солнце нещадно и яростно слепит и ставит свои лучики-палки в колёса на его пути. Поэтому на переходе Хенджин почти путает красный и белый цвета светофора и едва не выскакивает на проезжую часть. Почти.
Удерживает себя на бордюре, балансируя и размахивая руками как голубь. Вздыхает и на белый свет уже делает уверенный шаг.
Его сбивает такси.
Ладно, не сбивает, мягко подталкивает, подтверждая законы физики, и на этом моменте Хенджин падает скорее от неожиданности, чем от самого толчка.
Из окна высовывается перепуганное круглое лицо водителя, перемазанное кетчупом в уголках рта:
— Ой, мамочки!
И судя по острой боли, пронизывающей руку, на которую Хенджин приземлился, на работу сегодня можно не идти.
— Вас это… до больницы подвести? — спрашивает таксист. Его глаза — две чашки с плещущимся там испугом, Хенджина охватывает ощущение, что водитель испугался сильнее, чем он сам. Сам-то он, конечно, разозлился и сидит теперь отчаянно вспоминает, в каких фильмах убивали персонажей-таксистов.
Они едут в неловкой тишине и Хенджин пытается уместить всю свою злость во взгляде в этот вихрастый затылок. Водитель бренчит длинной одинокой серёжкой-цепочкой и ведёт плечами, будто сбрасывая с себя что-то, и ворчит, держа одной рукой руль, а второй прикрывая затылок. Вот идиот.
— Блин, пожалуйста, не насылай порчу, я правда не хотел отвлекаться на этот хот-дог.
— Чего? — Хенджин хмурится и переводит взгляд на приборную панель, где лежит одинокий надкусанный хот-дог. — Ты прикалываешься?
— Да я не успел поесть! Точнее, сначала я проснулся и не хотел, но потом когда сел за руль, оно само как-то в рот полетело…
— Ага, как вареник со сметаной, — огрызается Хенджин и отворачивается к окну. Есть ли у него сейчас силы и деньги влезать в судебные тяжбы с этим придурком? Почему ему так сильно не везет по жизни.
— Эх, не говорите мне о еде сейчас, пожалуйста, — водитель стонет и поворачивается к нему с неунывающей улыбкой. — Я, это самое, …
— На дорогу смотрите, господи! — Хенджин ревет почти фальцетом, потому что водителю явно интересно что угодно в этом мире, но не проезжая часть. Тот виновата ойкает и поворачивается к дороге.
— Так вот, меня Джисон зовут. А вас? — такое чувство, что это обычная поездка в такси. И никто никого не сбивал. Никто никого не раздражал и абсолютно точно никто не голоден.
— Меня зовут Отвали.
— А? Али? Не похожи вы на араба, уж извините, у вас кто, отец.?
Хенджин со вздохом съезжает вниз по сидению. Чешет переносицу и молится всем богам доехать до больницы не как один из персонажей его любимой китайской новеллы.
Резко его бросает вперед и он почти носом въезжает в приборную панель, останавливая себя руками, схватившись за сидушки сидений. С шипением отдергивает руку, ту самую, на которую упал, потому что очередная порция огня проходит по ней и уже не прекращается. Даже если там был просто ушиб, теперь он стал переломом. Возможно, одной руки будет достаточно, чтобы придушить.
— Блин, представляете, Али, мы в пробку стали! — таким голос по радио объявляют, что участник выиграл торт или рамку для фотографий.
— Во-первых, я не Али, я Хенджин, а во-вторых, вы меня сбили и я умер? Потому что это похоже на ад.
Джисон гасит двигатель и с опущенными уголками губ оборачивается к нему.
— Я… извини, Хенджин. Не специально. Клянусь. Честное таксистское!
Невольно Хенджин фыркает и со смешком в голосе выдает:
— Я с неких пор таксистам не доверяю.
Джисон улыбается широко и его щеки, и без того круглые, становятся похожими на шарики идеальной формы. Хенджин, прижимая к груди больную руку, свободной рукой тянется и тычет в левую щеку. Одергивает, проморгавшись.
— У меня там запасов нет. Но… — Джисон ерзает на сидении, а потом вдруг отстегивается и выходит из такси, оставляя Хенджина одного. Одного и ошалевшего от импульсивности поступков нового знакомого.
-…. Ладно.
Он сидит две минуты, выглядывая в окно и не замечая ничего, кроме машин вокруг. В зеркало заднего вида он замечает, как, ловко перемещаясь между рядами, возвращается Джисон. Его руки слегка приподняты вверх.
— На! — гордо возвещает он и протягивает Хенджину ванильное мороженое в гигантском рожке. Тот берет и аккуратно уточняет:
— А разве в салон с едой можно? — Вспоминает о валяющемся раскрытом хот-доге. — А. Да. Спасибо. Спасибо, Джисон.
Тот отмахивается, мол, пустяки, присаживается обратно, и в этот момент пробка чуть сдвигается, благодаря чему такси продвигается вперед.
Хенджин отвлекается на мороженое и пишет Минхо: «У меня ебанутый день и новый ебанутый знакомый. Но он только что купил мне мороженое»
Минхо: «Выходи за него. Будете два ебанутых»
Хенджин: «Но незадолго до этого он сбил меня своей машиной»
Минхо: «Чел, у него есть машина»
Хенджин: «Чел, эта «его машина» — такси, которое он водит))))»
Минхо: «Держите деньги за поездку, прощайте»
Хенджин: «Какой ты корыстный, боже»
Минхо: «А кто мне сказал, что лучшая черта в человеке это его способность быть шуга дэдди?»
Хенджин: «Тут помехи, вас не слышно»
Минхо: «Когда ты вернешься домой, тебе кошачья жопа»
Хенджин откладывает телефон. Желание поговорить никуда не пропадает. Он прочищает горло и обращается к Джисону, все еще не в силах перейти с «вы» на «ты» после такого недолго знакомства. В этом их явная разница.
— А вы давно живете в Яблоке?
Джисон не задумываясь говорит:
— Я тут родился. Моя семья тут. Но они, правда, переехали сюда в 80-х. Их так тут лихолесило, что они остались. По причине меня, ха-ха.
Джисон такой простой и непосредственный, что хочется внедриться в его жизнь и узнать о нем все. Он лыбится, бросает голодные взгляды на хот-дог, но не касается его. Хенджину очень хочется спросить его, как так вышло, что человек с таким начисто отсутствующим чувством личного пространства и даром убеждения работает в такси. Это и спрашивает, сжимая в руке тающий рожок.
— Хм, ну, вообще это чисто в виде хобби было, я люблю водить. Я тут езжу, размышляю о всяком, мечтаю, рассматриваю дома…
— И скольких вы уже сбили до меня? — в его вопроси ни грамма на упрек. Ему почему-то весело от мысли, что этот мечтатель явно не нашел пока себя в жизни, но деньги зарабатывать надо.
— Ты первый. И судя по всему последний, — он чешет шею опять и улыбается ему в зеркало, отчего мороженое начинает таять еще стремительнее.
— Почему это?
— Да видеорегистраторы же проверяют. Но я тогда в другую компанию устроюсь, что мне стоит. — Уверенно размышляет он.
— Действительно. — И будем мечатать там, в какой-то другой, но такой же машине, где будет пахнуть едой, где по радио будет настроена волна на аниме-станцию, где на приборной панели будет стоять фигурка из геншина, и где хочется ехать вечно. О пункте назначения пульсирующей болью напоминает рука, и Хенджин не удерживает шипения.
— Мы уже почти приехали, — быстро проговаривает Джисон и заруливает на парковку. — С вас двадцатка.
— Чт…
— Да шучу, шучу. Пойду с вами. Оплачу вашу страховку. — Хенджин пытается вылезти из машины, но Джисон вдруг поворачивается: — Сидеть!
Хенджин послушно замирает.
Водитель выскакивает и обегает машины. Открывает дверь со стороны пассажира и помогает Хенджину выбраться. Вот оно что. Он просто рыцарь. Хенджин выдает нервный смешок и движется вслед за парнем.
Они сидят в очереди около часа, прежде чем травматолог принимает Хенджина.
— Я так хочу есть. О, у тебя ж есть еще целая рука! — и Джисон хватает руку Хенджина, слегка задирает рукав толстовки и обхватывает зубами мягкую кожу руки. Не сжимает челюсти, но притворяется, что ест, как оголодавший кот.
— Я за этот акт с тебя тоже стребую, ты в курсе? — Джисон отрывается от него с улыбкой и кивает.
— Что угодно за то, чтобы ты обращался ко мне на «ты».
Хенджин замирает и его щеки краснеют, как от пива. Он силится с ответом, но его спасает травматолог, вызывая к себе.
Спустя две недели Хенджин сидит на больничном, облепленный котами Минхо и покрывалом, под которым скрывается гипс, и ждет звонка в дверь. Минхо лениво лежит на его кровати и почесывает живот, выглядывающий из-под футболки вместе со шрамиком. Они догрызают последние чипсины, когда третий участник их посиделки наконец объявляется.
Джисон к этому моменту как раз закончил смену и успел влететь в закрывающийся супермаркет, накупив вкусняшек попестовать своих новых друзей.
— Стоп, ты это купил в N? Он же от нас за три… версты. — Минхо поднимает брови, проводя в голове расчеты по времени. — Ты сюда на вертолете летел?
Хенджин улыбается его подколке, но «ха» застревает в его рту, когда Джисон серьезно кивает.
— А?
— А?
Они с Минхо дружно наклоняют головы в бок. Суни, Дуни и Дори повторяют за своими хозяевами.
— Да папа попросил Френка подвести меня, — как ни в чем не бывало отмахивается Джисон и садится перед телеком на пол, вытряхивая на стол содержимое пакетов.
— Я извиняюсь, но а кто у нас папа? — Фальцет, не появлявшийся в голосе Хенджина неделю, вдруг дает о себе знать.
— Папа? — как-то смущенно говорит Джисон. — Я вообще не люблю об этом распространяться, но он у меня немножко бизнесмен.
— А.
— А.
Головы силятся оторваться от плеч. Но слабо это удается.
— Большая рыба… — тянет Минхо и выходит на кухню покурить. Когда за ним захлопывается дверь, Джисон перекочевывает на кровать в преступную близость к сидящему Хенджину.
— Как рука?
Хенджин пожимает плечами.
— Жить буду. Но каждый день выполняю свой долг и ною Минхо на ухо. Он бесится, я доволен. Все как обычно.
— Я рад, — искренне говорит Джисон, протягивая руку к загипсованной руке и мягко прикасается к поверхности бинта пальцами. У Хенджина сердце рвется наружу, на части, и все-все-все вот эти клише — они происходят с ним.
Это ли от жизни в Нью-Йорке? Это потому что он на правильном пути? Но его здоровая рука находит пальцы Джисона и сжимает их. С каких-то пор он не доверяет таксистам. Но и души теперь не чает в них. В конкретных. В тех, кто выбегает купить мороженое и кто отвечает за каждый из своих поступков. За проезд на такси до больницы он не отдаст ему ни копейки, но вот сердце свое — вполне.