Work Text:
— Так что, говоришь, надо всего лишь украсть синюю папочку с катастрофически важными бумажками, которые спасут всю страну? — Чанбин потирает подбородок, переходит на шею, широкой ладонью пытаясь размять затекшие от таскания тяжелых коробок мышцы. Он принимает стакан воды от своего соседа и залпом выпивает, не оставляя ни капли. Все это время его нога нервно трясется, поэтому приходится поставить на бедро локоть и надавить, чтобы перестать раздражать своими движениями еще одного парня в помещении, грозно пялящегося на него.
— Да, у нас уже есть план дома, Хёнджин был там однажды, скажем так, под прикрытием, и выяснил, где находятся камеры. Там, куда тебе надо попасть, их вообще нет. Представляешь, как повезло? — Минхо, наливший воды в тот же стакан уже для себя, плюхается на пол, на потрепанную подушку в пожелтевшей цветастой наволочке. — Я отвезу тебя, но подожду в машине у соседнего дома, потому что они знают меня в лицо, а я не на хорошем счету. Подозрительный, — он закатывает глаза и кривится, как будто вместо воды хлебнул свежевыжатый лимонный сок. Чанбин бы сказал, что чувствует себя, как лимон, который выжали так агрессивно, что даже корка продырявилась.
Он закрывает лицо ладонями и тяжело выдыхает. Из угла комнаты в ответ на его вздох слышится тихое цыканье.
— Если я тебя так раздражаю, мог бы хоть не так явно это выражать. Напомнить, кто меня сюда привел, кто этот доблестный рыцарь? Или не надо? — выплевывает Чанбин, который терпел одну и ту же реакцию на себя уже больше месяца. Если бы не высказался сейчас, в следующий раз кто-то бы остался с разбитым носом, и было бы очень жаль портить такую смазливую мордашку.
— Хёнджин, прекрати притворяться злюкой, мы же знаем, что ты на самом деле лапочка, — Минхо произносит, не оборачиваясь. Он не видит, как в ответ ему показывают язык.
— Это не я злюка, просто он — ссыкло, и меня это бесит. Мы бы давно уже все сделали, если бы послали туда Чана, а не этого, — он кивает на Чанбина, а после демонстративно утыкается в книгу, которую на самом деле читать даже не пытался: он знал ее наизусть и мог пересказывать слово в слово, если назвать номер страницы.
Минхо не выдерживает и поднимается, с громким стуком ставит пустой стакан на стеклянный столик, исцарапанный в некоторых местах до такой степени, что поверхность стала матовой. Подойдя к Хёнджину, он выдергивает из его рук книгу и, закрыв, стукает ею его по голове. Парень хватается за выжженные осветлением волосы, корни которых уже прилично отросли, что волновало его довольно сильно, но, безусловно, не сильнее, чем то, что все вокруг на грани... Просто на грани. Не до красоты сейчас.
— Ты прекрасно знаешь, почему Чан не может пойти сам, и мне кажется, что сейчас ты перешел границу, Хёнджин, — теперь Минхо повернут спиной к Чанбину, тот не видит строгий взгляд, которым он одаривает вмиг как-то сильно сжавшегося в комочек парня, смотрящего по-щенячьи снизу вверх, но практически чувствует то же самое: страшновато и неловко даже просто тихо вдохнуть. Но длятся их гляделки недолго, Минхо отдает книгу обратно и освободившейся рукой гладит парня по волосам, пропуская сухие пряди между пальцев. — Я понимаю, что тебе страшно, но все будет нормально, если сходит Чанбин. Он справится, просто поверь мне и ему, и Чану тоже, ладно?
Кроткого кивка в ответ Минхо оказывается достаточно, и он возвращается к Чанбину, чтобы посветить его в детали их плана. Хёнджин спустя несколько минут вообще покидает комнату.
На крыльце у черного входа валяется потрепанный плюшевый медведь, персиковый, с вышитым сердечком посреди туловища, с мраморными глазами пуговками и торчащими черными нитками из распустившихся кое-где швов — вроде бы милый, но и устрашающий одновременно. Чанбин поежился, тряхнул головой, чтобы сосредоточиться на том, для чего он сюда пришел. Он коснулся позолоченной ручки двери и нажал на нее: открыто, как и ожидалось. В доме в это время должно быть всего два человека, и ни один из них не может помешать запланированному. «Как опрометчиво», мелькает в голове, и Чанбин смело входит внутрь, прикрывая за собой дверь с едва слышимым щелчком. Он проходит несколько коридоров, ведущих к заветной комнате. Камер было, как ему показалось, даже меньше, чем их отметок на кривой карте красным маркером, сделанных рукой Минхо, поэтому он не чувствовал себя, как кусок мяса в клетке у тигра, даже спокойнее, чем рассчитывал. Очевидно, прятать документы, в которых раскрывалась вся страшная правда, в несильно охраняемом месте, — не самое умное решение. Но кто-то, видимо, понадеялся, что глупые воришки полезут только туда, куда пробраться практически невозможно, — документы ведь очень важные, — чем автоматически запишут себя в проигравшие… и мертвые. Но Минхо и Чан не глупые воришки. Глупцы только те, кто о них так посмел подумать.
Чанбин до последнего в успешность плана не верил, как и в существование заветной синей папочки — кто вообще хранит государственные тайны просто на бумаге в ящике стола? Несмотря на это Бин был готов получить и пулю в лоб, и ножи между ребер, и веревку вокруг шеи, ему было откровенно все равно, что будет и с ним, а потом и с его новоиспеченными друзьями, которых он называл так, к сожалению, несерьезно. Парню казалось совершенно нереальным то, что комната, куда ему нужно, действительно находилась слева, дверь в нее — всегда открыта, стол, ящики которого ему предстояло перерыть, — прямо у огромного окна, прикрытого наполовину темными бордовыми шторами: все, как описал ему Минхо. Все было слишком реальным, поэтому и верилось в это с трудом.
Папку Чанбин нашел быстрее, чем планировал, во втором ящике из четырех. Красивую резную зажигалку из первого он решил прихватить как трофей, маленькую награду за исполнительность. Минхо его за все обещал по голове погладить и за ушком почесать, как послушного котенка, который первый раз сходил в лоток, а не мимо. Но Чанбин надеялся, что тот шутил, кривясь в отвращении, поэтому материальную награду решил определить для себя сам.
Собираясь уходить и осматриваясь напоследок, Чанбин заметил, что дверца огромного шкафа в углу приоткрыта. И как по заезженному сценарию хорроров, он решительно сделал шаг вперед, вместо шага назад, как будто мама не учила его не заглядывать в темноту шкафов в чужих домах.
В отличие от персонажей хорроров, которые десять минут экранного времени сначала пялятся в щелку, а потом еще двадцать пытаются совладать с дрожащими пальцами, Чанбин открывает дверь до конца резко и со стуком, не задумаваясь и на секунду о том, что создаст этим лишний шум и, возможно, привлечет к себе ненужное внимание. Но никакие приближающиеся шаги из коридора не слышатся, сирены не воют, хотя Чанбин бы, может быть, и не заметил всего этого: его внимание занимали большие-большие глаза, что смотрели на него из глубины шкафа.
Он замер — помимо пары заплаканных глаз на него смотрело и дуло пистолета. Чанбин подумал, что хотя бы к пуле во лбу он подготовил себя не зря, но никто не выстрелил. Пистолет, зажатый в костлявых пальцах, прилично дрожит. Парень всхлипывает, но старается делать это максимально тихо и незаметно, видимо, чтобы не выдать свой страх. Выглядит это немного смешно, да и Чанбин его страх чувствует.
— Если собираешься стрелять, то лучше не ждать так долго, — шепчет Бин, продолжая смотреть парню в глаза. Он сам пришел сюда без оружия, и немного надеялся, что живым не выйдет. — А если не собираешься, то просто опусти пистолет, и мы как-нибудь договоримся, что делать дальше.
Металл хрустит от попытки сжать оружие сильнее, но и дрожь теперь видна еще больше, что выводит парня из себя: его собственная слабость. Он всхлипывает снова и сдавленно мычит, пытаясь остановить новый поток слез, но у него не выходит. Он опускает руки, бросает пистолет себе в ноги и утыкается носом в согнутые коленки, обклеенные, кажется, десятком пластырей. Чанбин не понимает, что чувствует, что должен чувствовать. Он мог ничего не говорить и в самом деле просто дать парню пристрелить себя, молча дождаться, пока тот соберется с силами и нажмет. Кого он пожалел: себя и свою жалкую жизнь или парня, которому пришлось бы взять грех на душу?
— Эй, тише… — все еще шепотом произносит Чанбин в недоумении от происходящего. Теперь он не очень понимает, что должен делать. Наверное, жаль ему все-таки не себя, поэтому все, что приходит в голову — пареньку нужна помощь. — Посмотри на меня, — требует он, и ему тут же подчиняются. Он удивлен, но, признаться честно, доволен тоже. Чанбин опускается на корточки и забирает пистолет, и это действие заставляет плачущего парня еще больше вжаться в стенку шкафа.
— Нет-нет, я не собираюсь убивать тебя, господи, — он выставляет руку вперед с раскрытой ладонью, пока второй прячет пистолет за пояс джинсов, щелкнув предохранителем, чтобы каким-то случайным образом не выстрелить себе в задницу, пока будет сбегать отсюда. Без оружия перед глазами напряжение в воздухе слегка понижается.
— Хочешь пойти со мной? — снова кроткий кивок вместо слов, но Чанбин не злится. — Отсюда не так-то сложно сбежать, не знаю, почему ты не сделал этого раньше, но если ты ждал помощи или знака свыше, то вот они, — показывает пальцем на себя, стараясь доброжелательно улыбнуться. Он решил не задавать себе вопросов, никаких: ни почему ему так слепо доверились, ни зачем ему вообще понадобилось помочь какому-то плаксе из шкафа (почему он там вообще оказался?) сбежать из дома, в который он проник всего лишь ради пары листков бумаги. «Второй трофей, получается», — промелькнувшая мысль заставила его усмехнуться, но протянутой руки коснулась чужая холодная, и он вернул все свое внимание к пареньку.
— Ледышка, — он сжимает и разжимает его ладонь, пытаясь согреть. — Идем, у нас не так много времени, если мы хотим уйти незамеченными.
Единственный раз ему пришлось отпустить эту небольшую холодную ладонь, когда они по-очереди выпрыгивали из окна в мягкий песок на заднем дворе. И даже когда Минхо кинул сначала на нового человека, а потом на сцепленные руки осуждающий взгляд, Чанбин и бровью не повел, лишь крепче сжимая. Минхо продолжал странно поглядывать на них через зеркало заднего вида, но всегда проигрывал в гляделки. Чанбина волновало лишь то, что голова засыпающего на его плече парня постоянно скатывалась вперед.
Он в итоге уснул вместе с ним, и только тело пистолета, о котором решено было умолчать, неприятно давило на поясницу.
Хёнджин стал вести себя еще противнее с тех пор, как их скромное, немного грязноватое подобие жилища пополнилось еще одним человеком, и даже Минхо не всегда мог успокоить его одним только взглядом: пару дней назад он даже влепил ему пощечину, чтобы привести в чувства. Хёнджин обиделся и перестал со всеми разговаривать. Их новый сосед, — друг, подопечный... никто так не смог определиться с его ролью, — тоже не разговаривал. Минхо по секрету рассказал Чанбину свои мысли по этому поводу, когда они поздно ночью выходили наружу покурить — редкий и поэтому вдвойне приятный ритуал. Чанбин его мысли и его самого послал к черту и попросил не делать поспешных выводов, которые буквально навешивают на бедного парня необъективные ярлыки. Но на самом деле подобные подозрения были не только у Минхо. Чан все еще не вернулся из своей недоэкспедиции в соседний квартал в поисках медикаментов, а он был единственным, кому Чанбин мог доверить то, что происходило в его дурной башке, поэтому все вопросы оставались без ответов. Молчание, однако, лично Чанбину проблем не доставляло, он удивительно хорошо все понимал по маленьким жестам и кивкам, а ни о чем, кроме первостепенных потребностей, в целом никто среди всех пятерых не разговаривал.
Ответы все-таки вскоре Бина настигают. Почти под утро Хёнджин будит его неприятным тычком в руку, потом в бок и конечным — в щеку, отчего Чанбин подскакивает и высоко пищит. Блондин лишь ухмыляется, в выражении его лица читается нота умиления, но он быстро возвращает нейтральное.
— Иди успокой свою золотую рыбку, он мне спать не дает. Не знаю, плохо ему или что-то снится, разберись, я на твое место лягу, — не предлагает и не спрашивает, просто ставит перед фактом и стягивает с парня тоненькое одеяльце, которого было достаточно едва ли чтобы прикрыть колени.
— Надеюсь, тебе за противный характер прилетит возмездием по голове вот тот кусок побелки на потолке, ставлю последний чайный пакетик на то, что это произойдет на этой неделе, — Чанбин тихо посмеивается без зла и встает, хватая свое худи, используемое вместо подушки, которое делиться с Хваном готов он не был: пусть спит, на чем хочет, не его проблема
— Придурок, — шипит Хёнджин и отворачивается к стене. Отсутствие мягкости под головой его не тревожит. И он единственный, кто может, как маленький котенок, скрутиться в клубочек достаточно сильно, чтобы укрыться одеялом полностью. Никто не знает, врожденный талант это или просто годы тренировок, Хёнджин о себе никому ничего не рассказывал, возможно, кроме Минхо, но тот не распространялся о чужом прошлом, да и правильно делал: кто они друг другу такие, в самом деле, чтобы делиться историями.
Чанбин на его оскорбление тихо посмеивается:
— Ты? О, да, тот еще.
Остановившись у двери в соседнюю комнату, Чанбин прислушивается: в их импровизированной кухне-гостиной в конце длинного коридора слабо горит свет, доносится тихий и быстрый стук клавиатурных клавиш — Минхо пытается взломать что-то, принадлежащее государственным структурам, десятую ночь подряд почти без сна, украденные бумаги не сильно-то помогают ему в этом. Разговаривать с Минхо стало тоже опасным занятием. Он огрызается порой хуже Хёнджина, только с ним он в принципе иногда и перекидывается парой фраз. Вокруг него лучше вообще не дышать, иначе мало не покажется. Чанбин за него волнуется, не так, как мог бы, будь они друзьями, но волнуется, просто не хочет, чтобы из-за его навязчивой идеи все исправить, крышей поехали они все по-очереди. Да, Чанбин бесспорно больше волнуется за себя, чем за Минхо.
Но еще его тревожат всхлипы, доносящиеся из-за приоткрытой двери, и звук возвращает его в реальность.
Парень, имя которого так никому и не удалось узнать, сидит на краю матраса, поджав ноги к груди и уложив голову на колени. Он хлюпает носом, но не плачет, на вошедшего Чанбина не реагирует, и это немного сбивает с толку. Ему требуется несколько секунд, чтобы собраться и подойти, опуститься на корточки и погладить еще теплой ладонью по голени в попытке привлечь к себе внимание. И никак не ожидает, что его руку отбросят и кинутся ему в объятия, случайно хватаясь за спину так, что царапают кожу сквозь тонкую ткань безрукавки. Ему приходится постараться, чтобы не завалиться совсем, он шипит от боли в копчике от падения на задницу. Руки на автомате обвивают дрожащее тело в ответ. Он ничего не говорит, чего-то ждет, как будто бы разрешения, как будто бы, произнеся что угодно, он сделает хуже, а хуже ему не хотелось. Очень хотелось хотя бы узнать имя, потому что Хёнджин порядком надоел со своей изобретательностью в кличках: то золотая рыбка, то лабрадор, то попкорн, то плавленый сыр... У Чанбина была куча вопросов к тому, как он вообще все это в своей голове генерирует, но все, что он мог, это метать молнии взглядом и иногда шикать, когда видел в глазах парнишки обиду на очередное не очень приятное к себе обращение.
— Феликс... — Чанбин аж дергается от внезапного звука, голос звучит удивительно низко, он думает, что к нему придется привыкнуть. А еще Хёнджину придется смириться с тем, что все его умопомрачительные обзывательства вмиг потеряли смысл существования, уж Бин позаботится о том, чтобы больше их никогда никто не услышал. Тем не менее сейчас он все же, кажется, не до конца осознает, что именно он услышал, и ему помогают. — Имя... — звучит шепотом.
— Тебя зовут Феликс? — уточняет зачем-то Чанбин, в ответ получая только лишь утвердительное мычание: рано обрадовался. — Хорошо... Феликс, — пробует имя на языке вновь, произнося четко каждую букву, — значит, ты все-таки не немой. А то Минхо мне весь мозг уже проел.
— Не немой.
— Почему ты тогда молчал все это время? — он решает поймать момент и вытащить из парня хотя бы толику информации, а то порой бывает даже страшно, что они ничего о нем не знают, мало ли, спецагент какой-нибудь.
— Не доверяю.
— О... а мне то есть — да?
— Немного, — этого очередного односложного ответа Чанбину достаточно, чтобы на лице расплылась улыбка, довольная такая. Он немного ерзает, поудобнее перехватывая Феликса руками. Тот зарывается лицом в его плечо сильнее.
— Приятно... Почему ты плакал? — всхлипы все еще через раз были слышны, поэтому сомнений не возникало.
— Больно.
— Что-то болит? — вопрос гениальностью не блещет
— Сердце.
Сердце Чанбина само секундно колит, или ему только кажется. Он всегда за свое здоровье трясся сильнее всего, не за жизнь, но за здоровье да, чтобы та жизнь, которую он успевает прожить, не была слишком в тягость. Когда он встретил Хёнджина и Минхо, те первым делом поинтересовались, занимался ли он каким-то спортом и может ли держать оружие в руках. Выглядел он действительно как тот, кто без утренней пробежки день начать не может, но он так до сих пор и не понял, зачем они задали второй вопрос, если никого из троих (включая Чана) не видел никогда вооруженными, и даже когда лазил тайком по их коробкам, не находил ничего подозрительного. Подозрительными были они сами, но выбирать Чанбину было некогда: он боялся за свое здоровье и раненную ржавой железкой руку, и сам себе помочь был не в состоянии.
Чанбин прислушивается к своим ощущениям, к дыханию, которое греет его шею.
— Щемит? — Феликс мотает головой. — Ноет? Дышать тяжело? — теперь кивает. — У тебя проблемы со здоровьем? Или это только сейчас?
— Не только сейчас.
— Я могу тебе чем-то помочь? — рука гладит спину, проходит по выпирающим позвонкам. Феликс выдерживает паузу, а затем вновь мотает головой и шмыгает носом. — Тебе уже лучше?
— Немного.
— Уснуть сможешь? — Феликс пожимает плечами. — Хотя бы попробуй, ладно? Я посижу с тобой, — Чанбин пытается отстранить от себя парня, мягко отталкивая, переместив руки на его талию. Тот поддается, но отпускать не собирается.Он смотрит в глаза Чанбину своими покрасневшими, заплаканными, с его лица медленно сходят покраснения, возвращая бледность. Он приоткрывает рот, но говорит не сразу, сначала делает пару глубоких вдохов, окончательно успокаиваясь.
— Хёнджин...
— Хёнджин? — Бину требуется несколько секунд, чтобы понять, причем тут Хёнджин и зачем о нем вообще вспоминать: сам бы забыл с радостью и насовсем. Это он и сделает, как только все закончится. Ну, или они все закончатся, что решит вообще все проблемы. Феликс, похоже, как бы Хван к нему не относился, все же переживает, что потревожил своего соседа и вынудил его уйти из комнаты, поэтому Чанбин, хоть и с некоторым недовольством в тоне, но объясняет. — Хёнджин отобрал у меня спальное место, полагаю навсегда. Все в порядке, он будет даже рад, если я останусь с тобой и вообще сюда перееду. Он ворчал на тебя?
Феликс виновато опускает голову, несмотря на заверения Чанбина, и выглядит совсем маленьким, сидя на его бедрах. И когда только он успел на него залезть?
— Прости его, он всегда такой. Нервничает и теряет контроль, его тревожит то, что Минхо себя так изводит попытками докопаться до правды и совсем не уделяет ему внимания. Ты привыкнешь со временем, — Чанбин сам тянется, чтобы ненадолго снова обнять парня, пригладить его длинные волосы. «Почти как у Хёнджина». Феликс в ответ обнимает Чанбина за шею сильнее, доставая ладонями до голых плеч, и холод пальцев заставляет его вздрогнуть. — Мерзнешь?
— Чуть-чуть.
— О, еще одно новое слово, — хихикает Чанбин, добродушно улыбаясь. Он пытается подняться, и Феликс нехотя его наконец отпускает. Бин уходит к коробкам в углу комнаты и роется там с минуту в поисках чего-то теплого, возвращается с черным объемным свитером, кажущимся большеватым даже для не такого уж маленького Чанбина. — Это Чана, — протягивает парню в руки, — но я не думаю, что он будет против, если узнает. Надевай.
Феликс прощупывает пальцами ткань от и до, как будто ищет подвох и иглы, которые обязательно вонзятся ему в тело, как только он натянет вещь на себя. Свитер действительно колюч, но только лишь из-за шерсти в составе. Чанбин не торопит его проверку и смиренно ждет, присаживаясь на край матраса, когда Феликс освобождает немного места, двигаясь ближе к своей подушке. Наконец одевшись, парень прячет ладошки в достаточно длинных для этого рукавах и тыкается носом в высокий ворот, втягивает носом запах шерсти, почему-то это успокаивает. Чанбин успевает заметить странные отметины на ладонях, но ничего говорит: слишком рано. Он двигается ближе к бетонной стене, опираясь на нее спиной, чувствуя легкую боль в лопатках. Феликс рядом осторожно укладывается, при этом с его лица очевидно считывается некоторое замешательство из-за остающегося в его постели Бина.
— Клади на меня ноги, будет теплее, — в очередной раз мягко улыбается он и легко хлопает себя по бедрам. Феликс слушается, он в самом деле сильно продрог, и любая доза тепла, как и объятия раньше, воспринимается даром свыше. Чанбин обнимает руками худые коленки, накрывает в местах, где старые выцветшие джинсы порваны.
— А ты… — слышится хриплое, не дав Чанбину прикрыть глаза
— Я лег рано, выспался, просто подремаю. Говори, если станет плохо, — поглаживает большими пальцами голую кожу, чтобы уверить, что он серьезен. — Я не кусаюсь, Ликс.
— Ликс… — повторяет едва слышно Феликс и обнимает себя сильнее. В свитере правда теплее и приятнее, чем в его тоненьком и уже далеко не чистом лонгсливе. Спустя еще час ему удается уснуть, как только сердце перестает тревожить, и дышать становится проще.
Минхо возвращается в свою адекватную привычную для всех форму спустя еще неделю, в которую он, впрочем, уже чуть больше отвлекался на Хёнджина, снующего вокруг него туда-сюда и пытающегося напомнить о своем существовании. Чанбин наблюдал за ними, как фотограф за дикими животными, пытаясь не показывать своего присутствия и сливаясь с окружающим пространством по возможности. Феликс всюду таскался за ним хвостиком, часто цепляясь за руку, как малыш-коала за свою мамочку. Больше всех это раздражало снова Хёнджина, но Чанбин был уверен, что в этом снова виноват Минхо.
В судный день, как его по глупости обозначает Хёнджин, совсем забыв значение слова, Минхо последний раз щелкает клавишей мыши и с громким ревом откидывается назад, падая на подушки, которые ему все время заботливо подкладывал Хван. Чанбин и Феликс в этот момент синхронно дергаются и давятся чаем, которым они завтракают. Последний заходится таким диким кашлем, что приходится сначала больше десяти раз постучать по спине, а потом по ней гладить, пытаясь уверить, что он не задохнулся и остался жив.
— Хо! Блять! Ожил! — с писком влетает в кухню-гостиную Хёнджин, почему-то в одном носке, чуть не спотыкается о валяющегося расслабленного на полу парня, но, секунду погодя, кидается на него с объятиями.
— Фу, остань, господи. Не слюнявь меня… — пытается вырваться из хватки старший, Хёнджин трется об него головой, как собака, дождавшаяся хозяина вечером с работы. — Да отвали, твою ж… Прек— Хёнджин! — резкий вскрик вмиг успокаивает бешеного, вот только избавиться от тяжести на себе это не помогает, парень просто медленно ложится на Минхо сверху, отказываясь уходить. Минхо ничего не оставается, кроме как тяжело вздохнуть и дать времени решить эту проблему.
Феликс вцепляется в Чанбина тоже, но теперь Бину понятно, что он просто боится громких звуков, а громкого Минхо — особенно. Слегка впивающиеся в кожу предплечья короткие коготки понемногу становится привычным ощущать, и даже как-то отчасти приятно, что это он — тот, за кого цепляются.
— Так, все, хорош! У меня есть важное объявление! — Минхо надоедает возня Хёнджина, он грубо спихивает его с себя, тот кряхтя потирает ушибленный локоть, но молчит, старшему перечить не смеет.
— Ты что-то нашел? — Чанбин откидывается к стене и перекидывает руку со свежими отметками-полуниями через плечи Феликса, сопротивления никакого не встречает, лишь слегка удивленный хёнджинов взгляд, кажущийся, если парня не знать, ревнивым.
— Не совсем, но Чан — да. Он вернется завтра, а потом у нас будет пара дней, чтобы собрать монатки и свалить. Подробностей не знаю, но, видимо, то, что он узнал, узнать не должен был, и из соображений безопасности придется искать новый подвал.
— Подвал? — Феликс шепчет так, что слышно только Чанбину.
— Есть другие варианты? — так же тихо спрашивает Бин. — Мы уже два сменили, в заброшенных домах не безопасно, нас могут заметить. Чем ниже, тем лучше.
— А… — мотает головой Феликс и без спроса укладывается на колени Чанбина, чуть не опрокинув ногой полупустую чашку на полу.
— Чего вы там шепчетесь? В этом доме не должно быть никаких секретов! — подрывается с пола Хёнджин и тыкает пальцем в милующуюся парочку. — Бин, ты обещал!
Чанбин ухмыляется: он правда обещал, причем не Хёнджину, а Чану, что автоматически придавало обещанию уровень клятвы на слюне и крови.
— Никаких секретов, просто Ликс не в курсе традиций наших путешествий, — Хёнджин замирает, уперев руки в бока, провокация не удалась, но он пытается держать лицо.
— Угомонись, Хван! Иначе оставлю без сказки на ночь, — Минхо тянет его за рукав, испачканный землей из единственного цветочного горшка в их жилище, чтобы тот хотя бы присел на корточки, а лучше вообще сравнялся с бетонным полом и молчал до вечера. Минхо честно терпел его выходки все время, что был занят, но теперь осаждать главную капризулю стало снова его обязанностью.
Пятна тефлоновой смазки въедаются в кожу рук и одежду, отмываться от них будет тяжело, но главное не чистота, а безопасность. Чанбин затягивает шестигранником шайбы на колесах двух на удивление почти не поржавевших велосипедах, одном — для себя, другом — для Ликса.
С возвращением Чана стало спокойнее, даже Феликсу, который перестал так часто прятаться за спину Чанбина и позволял себе от него немного отойти, когда того требовала ситуация. На Чана он не смотрел вражбедно, что Чанбина, безусловно, радовало, но и что-то в груди покалывало от мысли, что доверие парня может распространяться на кого-то, кроме него.
Когда Чан рано утром пришел в их комнату, предварительно тихо постучавшись, и сообщил, что у него есть ма-аленькая просьба, Феликс подскочил с матраса первым, впопыхах натянул на ноги носки и был готов слушать старшего уже через полминуты, когда Чанбин успел только развернуться и покряхтеть от ноющей боли в пояснице.
Бин подумал, что под «разузнаете кое-что в одном месте» имелась в виду хотя бы местность в радиусе метров ста от их жилища, куда можно было сходить пешком, но когда он увидел два ключа от велосипедных замков на одном кольце, он нервно сглотнул и уставился на Чана, как будто надеясь, что тот распознает сомнение и некоторый страх в его взгляде. В первый раз далеко уходить от «дома» было не так страшно, потому что тогда он уходил с самим Чаном, во второй раз Минхо отвез его на машине, и оба эти раза рядом не было Ликса, к которому Чанбин, он уже смело себе в этом признавался, прикипел. Умереть в велосипедной поездке ему теперь казалось просто чем-то глупым, а не хорошим способом решить все проблемы. Но, конечно, его все еще больше волновал не собственный исход, а безопасность Феликса. Как ни крути, он не выглядел как тот, кто в самом деле способен за себя постоять: даже размахивать деревянным ножом или выстрелить из игрушечного пистолета. Нет, он не был совсем уж каким-то хилым и нежным мальчиком, его тело было вполне себе хорошо сложено, он был даже чуточку выше Чанбина, но силы и ловкости ему все равно не хватало, и недосып с недоеданием тоже вносили свою лепту. Так или иначе, перечить Чану себе дороже, да и если не они, то кто? Старший только вернулся, ему нужно было отдыхать и готовиться к переезду, Минхо был слишком умным, чтобы отправлять его просто «что-то искать», он нужен был дома рядом со своим ноутбуком, а Хёнджин... это Хёнджин, он просто бы не справился со своим приступом суетливости и вообще забыл свою миссию. Чанбину можно было доверять, а Феликс прилагался к нему по умолчанию.
— Почему на улице теплее, чем там? — Феликс выглядывает из-за приоткрытой входной двери, пока что не решаясь выйти совсем. Но даже так он понимает, что нужно было послушать Чанбина и остаться в одной футболке.
— Внизу сыро... и незакрывающаяся холодильная комната. Не заметил еще, что ли? — объясняет Бин, по третьему кругу начав проверять все детали велосипедов, чтобы наверняка. — Ты готов ехать?
Феликс кивает и далеко не сразу понимает, что его ответ никому не виден, Бин очень сосредоточен на своем деле и не оборачивается.
— Вот это наденет и тогда будет готов, — голос Чана позади пугает до прыжка на месте и всхлипа. Феликс драматично хватается за грудь в районе сердца и тяжело дышит. — Чего ты? Я ж вроде не как мышка крался. Засмотрелся? — старший подмигивает и ухмыляется, на что Феликс лишь цыкает и хмурится, как обиженный ребенок.
В благодарность кивнув, он выхватывает два шлема из рук Чана. Себе оставляет серый, второй, черный, наконец подойдя к Чанбину, помогает одеть на ему на голову, пока тот все еще смертельно занят проверкой.
— Бин, я на тебя рассчитываю, — бросает Чан напоследок и скрывается за железной дверью, та с грохотом захлопывается, и Феликс замирает рядом с Чанбином, боясь посмотреть назад. Старший прокашливается, в тоне Чана было что-то сродни родительской поддержке, к несчастью, он знал, что относилась она не к поездке, а к недавнему их разговору по душам. Воспоминания о нем заставляли нервничать и краснеть.
— Не ссы, все нормально будет, — Чанбин поднимается, тряхнув головой и собравшись с мыслями, кидает шестигранник в карман карго-брюк и хлопает Феликса по плечу.
Выехав из подворотни на широкую шестиполосную дорогу, Феликс слегка замедляется, на миг забывая о своем страхе отдалиться от Чанбина, едущего впереди, и потеряться. Он убирает одну руку от руля и поправляет ею закрывающую глаза челку, выравнивает спину, насколько может, и глубоко-глубоко вдыхает. Воздух далеко не такой, каким он его запомнил, каким он был три месяца назад: тогда сильно пахло свежей травой и цветущими липами. Это был запах его счастливого лета, первого и, он надеялся, не последнего. Принять то, что вокруг не осталось практически ничего из этого теплого прошлого, было тяжело. Но страшнее оказалось не лишиться всего, а начать забывать, начать сомневаться в реальности собственных воспоминаний. За прошедший в новом месте месяц Феликс не раз порывался рассказать Чанбину о себе, о прошлом, послушать его рассказы тоже — почему-то он был уверен, что Бину было что рассказать, много и интересно. Но он молчал. Потому что боялся, что все разрушит, боялся себя и своей истории. Чувство страха в целом перманентно поселилось внутри него, вжавшись острыми коготками, больно, но справиться и переступить было сложнее, чем терпеть и бездействовать.
— Эй, не отставай, Ликс! — Чанбин оборачивает, кажется, в тысячный раз за те пятнадцать минут, что они в пути. Льстит. И душу греет. Феликс хочет верить, что хотя бы Чанбин с ним искренен, что не играет, что правда хоть сколько-нибудь о нем волнуется. Как же ему нравится вновь ощущать теплившуюся надежду: на то, что не все время придется справляться одному. — Потеряешься, я искать не буду, так и знай, — Чанбин громко смеется, впервые, да и просто улыбается так широко — тоже. Если для счастья действительно мало нужно, то вот оно — Феликс его поймал. Он улыбается в ответ и нагоняет, быстро-быстро крутя педали. Они обмениваются взглядами, и Чанбин говорит, что ехать осталось недолго.
Маршрут, который Чан показывал на карте, Феликс запомнил достаточно хорошо, поэтому он с большой неуверенностью поворачивает налево вместо направо вслед за Чанбином.
— Хочу кое-куда заглянуть, мы ненадолго, — поясняет тот, к счастью, предупреждая все вопросы и освобождая Феликса от необходимости их задавать.
Спустя еще минут десять они выезжают к морю, Феликс чувствовал соль в воздухе, но город знал плохо, по многим причинам, поэтому догадаться не смог. Чанбин останавливается прямо на набережной, бросая велосипед недалеко от ограждения, разделяющего приподнятый над уровнем воды тротуар и непосредственно водную гладь. Стягивает шлем с головы и цепляет на ручку руля. Подходит к краю, слегка перегибается через ограждение и смотрит вниз. Феликс повторяет за ним, не торопясь подходит и становится рядом. Тишина, нарушаемая лишь тихим плеском маленьких волн о бетонную стену, длится долгих несколько минут. Чанбин гипнотизирует воду, как будто пытается в глубине что-то высмотреть, Феликс увлеченно разглядывает то горизонт, где небо сливается с морской линией, то парня справа от него, неосознанно придвигаясь ближе. Оба наслаждаются маленьким моментом, пытаясь в очередной раз забыться и абстрагироваться от угнетающей ситуации, в которой все оказались
Чанбин вдруг поднимается, отклоняется назад, руками держась за перила, вскидывает голову вверх к затянутому облаками небу и тяжело вздыхает.
— Ты мне нравишься, Ликс, — произносит на полувыдохе, — нравишься.
Феликс не оборачивается, думает одну секунду.
— Ты мне тоже.
Чанбин опасно разжимает руки, но успевает схватиться снова и встать ровно, в удивлении раскрывает рот. Смотрит на Феликса прямо, и тот ловит его взгляд.
— Нет… ты не понял. Другое «нравишься».
— Нет, я понял, — его уши краснеют, и он в смущении возвращается к разглядыванию воды, только теперь копирует Чанбина и смотрит вниз. — Бин, там медузы.
— Медузы? — он наваливается на ограждение, переставляя руки удобнее и случайно накрывая своей ладонью ладонь Феликса.
Прикосновение обжигает, то ли холодом, то ли чувствами, которые из-за него разгораются в груди. Феликс разворачивает ладонь, парни переплетают друг с другом пальцы.
— Откуда это? — отрывает на секунду ладонь от ладони, чтобы разглядеть на внутренней стороне тонкие вмятины и красноватые полосы.
— Делаю себе больно каждый раз, когда чувствую себя хорошо. Боюсь, что это не правда, — Феликс шмыгает носом, когда понимает, что впервые кто-то заметил, и он впервые раскрывает свои секреты. На глаза наворачиваются слезы.
— Все правда, — Чанбин смелеет внезапно для себя самого, моментом приближается к парню до минимального расстояния между. Носом зарывается в пшеничного цвета волосы, мягко целует в висок. Ликс расслабляется и тянется руками, требуя объятий, в которых ему отказать невозможно.
— Хёнджин сказал, что я золотая рыбка. Красивая, но глупая, — бормочет он в плечо старшему, стирая все же сорвавшуюся слезу футболкой парня.
— Какая нахрен золотая рыбка? Сам он золотая рыбка, вернемся — прибью и спущу его в унитаз, — Чанбин смеется, гладя Феликса по голове. — Ты медуза ируканджи, знаешь… Крошечный, но смертельно ядовитый. А у меня от тебя вообще и без яда тахикардия.
— Как романтично.
— Что-то не устраивает? — Феликс смеется и мотает головой. Ему тепло, тепло, тепло. — Нам пора ехать, если не вернемся до темноты, акула Чан нас сожрет.
— Не сожрет, я его ужалю.