Work Text:
— Чёрт… — Евронимус вяло выругался и дёрнул руль. Машина вильнула в сторону, что-то заскрипело. С пассажирского сиденья послышался хриплый стон.
— Что там? — Дэд сонно заморгал, потирая ушибленный о стекло висок: манёвр его разбудил.
— Да засыпаю. Раньше надо было ехать. Или до завтрашнего утра ждать, уже всё равно. Хотя нет, ещё одна ночь в этом унылом месте — и я бы застрелился вместо тебя, — гитарист усмехнулся и тут же умолк.
Не вспоминать об этом. Не вспоминать лужи крови, тонкие пальцы на курке, дуло у собственной ладони, жгучую боль и окровавленное лицо Дэда на коленях. Только не этот грёбаный день. Три недели. Но как вчера, как вчера…
— Это было страшно, — признался вокалист, снова пряча голову под куртку.
— А то. Мне ни хрена в кювет не хочется… Чёрт… — Евронимус снова потёр глаза, старясь не выпускать руль из рук.
Спать хотелось дьявольски: они ехали в родную глухомань на пару часов позже запланированного. Не на пару, а на все пять, если быть честным. Всё утро ушло на уборку в чёртовой мансарде чёртового сарая — эти три недели им было не до того. Первую все они неотрывно дежурили у палаты, посменно. Вначале — чтобы следить за состоянием, потом — чтобы следить за настроением. Все они негласно договорились не оставлять Дэда одного: второй раз удача могла повернуться к ним задом. Да и сейчас Евронимус успел в последний момент, отвёл дуло в сторону за пару секунд до того, как череп их вокалиста разлетелся бы на куски. Пальцы задело, задело сильно. Настолько, что в первые дни решался вопрос о том, не накроется ли карьера основателя Mayhem медным тазом. Но и здесь обошлось. Когда к середине второй недели Йорн и Ян перестали появляться в больнице, сославшись на дела с родственниками и группой, которая «должна же хоть как-то существовать», Евронимус притащил в палату гитару.
«Практика, чувак. Иначе всё это можно посылать псу под хвост».
Дэд тогда ничего не сказал, только улыбнулся. Тихо совсем, по-живому. Евронимусу это понравилось. Странно понравилось. С теплом.
Впрочем, его с гитарой выгнали незамедлительно: не положено. Он приносил её раз за разом, до тех пор, пока на него не написали три жалобы и не отстали: Дэда можно было выписывать.
Йорн и Ян сразу же подрядились помочь с возвращением в «крокстадский сарай», но также быстро слиняли. Их стоило ждать только утром следующего дня.
Выругавшись и плюнув, гитарист решил сам разобраться с царившим в «сарае» бардаком и, увязнув в крови и мусоре по горло, опоздал к выписке часа на два. Ещё два часа он ругался с медсестрой, уговаривая выбросить старую одежду вокалиста к чёрту, час искал новую, в итоге обокрал себя в надежде, что швед не сильно выше него самого. Долго уговаривал Дэда забыть про «рваное сценическое шмотье».
Когда они наконец погрузились в машину и двинулись к Крокстаду, было темно.
Темно и сонно. Вокруг фонарей клубились мухи.
Долгая монотонная дорога убаюкивала, даже Дэд, не привыкший к ночному сну, вырубился практически сразу. Евронимусу спать было никак нельзя. Но глаза, несмотря на колу и прочие энергетики, слипались, дорога начинала двоиться и мерзотно скакать перед глазами, свет луны и фонарей казался режущим и каким-то больным.
«Как твоё лицо, Пелле», — подумал гитарист. — «Пелле — он как луна…»
— Эй, не спи, — вокалист вяло, но болезненно ткнул Евронимуса пальцем в колено. — У тебя глаза закатились.
— Да чтоб её, эту дорогу… — норвежец зевнул. — Почти приехали… Кстати, да. У нас рокировочка. Ты спишь со мной.
Глаза Дэда округлились:
— Это почему ещё?
— Трахнуть тебя захотелось, — Евронимус оскалился. — Блин, чувак. Ты себе чуть полбашки не вынес и руки до локтей разрезал. Я с тобой три недели на одной кровати спал. Ты чуть не оставил мою группу без грёбаного вокалиста. То есть, без себя. Ах да, ещё и без гитариста, то есть меня. И ты считаешь, я тебя одного оставлю? Чтобы ты ещё раз вскрылся или попытался разнести себе череп?
— Нет, но… Я не собираюсь сейчас… — вокалист замялся.
— Я тебе новый гроб достал. Он хотя бы не скрипит и даже крашеный… И нет, того ящика ты не увидишь, я его сжёг нахер. И никакого дробовика. Хочешь душить шерстяных уродцев — души голыми руками, с этим вот пора заканчивать. Можешь сколько угодно кидаться на меня с ножом, но с этой вот дрянью за пределами сцены я тебя завязать заставлю, и… — норвежец сорвался на крик и умолк, коротко глянув на вокалиста. Говорить с ним было бесполезно: Дэд сидел, сжавшись, полуприкрыв глаза и не шевелясь. Он смотрел в одну точку, руки подрагивали.
— Забей. Я не хочу остаться без фронтмена, чтоб тебя.
Дэд промолчал, голова упала на грудь, лицо скрылось под волосами. Гитарист вывернул руль, машина закачалась на колее. Ещё немного. Злость и возбуждение отступили так же быстро, как и пришли. Снова дьявольски хотелось спать.
***
— Вылезай. Приехали. Вашу ж мать. Половина третьего, — Евронимус выпрыгнул из машины, снова зевнул и, открыв дверь, потряс Дэда за плечо. Швед тяжело свалился норвежцу на руки. Он спал.
— Чтоб тебя.
Вокалист не был лёгким. Слишком тощим, длинным, острым в локтях и коленях. С таким телом, беззлобной улыбкой и солнцем в волосах он, совершенно не оправдывая внешне свой внутренний мрак, казался слишком хрупким.
Но — только казался. Спящие, как и мёртвые, тяжелы и неудобны — это гитарист усвоил ещё три недели назад, выволакивая потерявшего сознание Дэда вниз по лестнице.
Ждать скорую — упустить минуты, возможно, последние. Он тогда, наскоро перебинтовав шведу руки, сам потащил его в больницу. Времени было в обрез.
Радость от того, что он успел, отвёл в сторону грёбаное дуло, не дал вокалисту вынести себе мозги, быстро прошла: её сменил страх.
Крови было слишком много и она текла, вязко и медленно, но всё же текла. Нет. Утекала.
После разрезов вдоль не выживают. Но Дэд же выжил. Уже не раз. На каждом концерте он резал и резал себя, всё сильнее и глубже, и ему везло. Почему сейчас не должно? Почему?
Пусть повезёт. Пожалуйста. Пусть повезёт.
Чем дольше он бинтовал, чем дольше бежал к машине с Дэдом на руках и чем тяжелее казалось костлявое тело, тем быстрее он повторял эти «пожалуйста» и «пусть повезёт».
Сработало. Повезло.
Сейчас швед снова в его руках, сонный, а не умирающий. И положат его в гроб, а не на больничную койку.
«В гроб. Как иронично», — Евронимус усмехнулся. — «Зачем я вообще тебя несу? Это должен был делать чёртов барабанщик Ян».
Мысль о Хеллхаммере с Дэдом на плече ему не понравилась. Рука на предплечье вокалиста сжалась крепче.
Дверь в дом была не заперта. Надо было быть идиотом, чтобы не закрыть чёртов сарай на ключ. С другой стороны, дверь можно было просто пнуть, не заставляя вокалиста просыпаться и вставать на ноги, чтобы освободить себе руки…
Петли ржаво заскрипели, дверь задребезжала, ударившись о косяк — он закрыл её слишком резко, торопясь добраться до второго этажа: швед был совсем не лёгким.
Евронимус остановился перед дверью в комнату Дэда. Заперта. Ну да. Он сам её запер ещё утром, а ключ… Нет, он помнил, что положил его в один из кухонных ящиков, но идти и греметь посудой сейчас совсем не хотелось. С гробом можно было повременить.
Дверь в его собственную комнату открылась бесшумно, но Дэд всё равно заворочался в руках.
— Я и так тебя еле тащу, придурок. Мог бы и об пол приложить.
Вокалист затих, так и не проснувшись. Слышал?
Норвежец опустил его на собственный матрас и, подсунув под голову край подушки, растянулся на полу. Его макушка касалась виска Дэда. Целого виска. Не простреленного.
Чёрт. Забыть.
Евронимус взглянул на потолок, полуприкрыв глаза. Сонливость, мучившая его всю дорогу, куда-то исчезла.
Половина четвёртого. Конец апреля. Скоро начнёт светать.
В это время он почти всегда спал, как и остальные, а Дэд оставлял тексты и уходил в лес, чтобы забыться, зарывшись в сырые, липкие от влаги листья. Гитаристу это никогда не нравилось.
Сейчас всё было так, как ему хотелось. Дэд рядом, перед глазами, спит. Его дыхание хриплое, но не тревожное. Может, шведа перестали мучить чёртовы кошмары?
Евронимус повернулся на другой бок, немного подумав, встал и переместился на матрас, за спину вокалиста.
— Дьявол. Дьявол. Только не просыпайся.
Он положил Дэда слишком близко к краю, не оставив себе места, и теперь молча чертыхался, стараясь лечь рядом тихо и незаметно. Он слишком привык держать шведа при себе, не выпускать из виду. Особенно во сне.
В больнице всё было иначе. Первую ночь он провёл рядом, просто заснув на стуле — медсёстры не стали его выгонять.
Во вторую он самовольно остался в палате. Йорн и Ян оказали ему большую услугу, продежурив весь день и отказавшись оставаться в больнице на ночь, оставив это на него.
Было холодно. И на полу, и на стуле. О кожанке он предпочёл не вспоминать. Стащил ботинки и лёг рядом.
Засыпая, он подмигнул темноте в углу, мысленно показывая смерти фак.
«Моё».
А Дэд привык. Просыпаясь в первые дни, видя гитариста за спиной, ощущая его руку на собственном плече, он молчал и сжимался, зажмуриваясь.
«Пусть. Потом ты уйдёшь». Вокалисту было слишком плевать на себя, чтобы сказать «нет».
Но Евронимус не уходил. Его не было рядом днём, но он был рядом по ночам. Спина к спине. И один раз — обняв рукой, лёжа так, что его дыхание касалось уха и светлого пушка на шее.
Дэд был благодарен холодной ночи.
Но всё это в больнице. Там, где вокалист был слаб. Там, где он был не Дэдом из Mayhem, а Пелле Олином, «глупым блондинистым шведом», как назвал его Йорн. Евронимус был просто Ойстейном.
Просто Ойстейну можно было обнять «глупого блондинистого Пелле», можно было пошутить беззлобно, протянуть чашку с чаем.
Здесь, в Крокстаде, не было ни Ойстейна, ни Пелле. Здесь был основатель группы и его вокалист, чьё самоубийство и самоистязание пошли бы группе только на пользу. Такая реклама, вашу ж мать.
«Нет. С этим нахрен покончено».
Евронимус снова уставился в потолок. По длинным доскам ползли тени, извитые и жадные. Такие не испугаются подмигиваний и факов. Таких нужно отгонять огнём и мечом.
Извилистые, слишком резкие для ночи.
Гитарист чуть повернул голову, чтобы взглянуть на занавеску. Из-под неё пробивались больные предрассветные блики.
«Скорее бы сошёл снег. Тогда я снова увижу его в траве и с солнцем в волосах».
Вспомнилась запись. Ещё бы помнить, зачем они её сделали. Впрочем, это было не важно. На том видео Дэд казался живым, таким, каким никогда не был. А в глазницах уже поселилась смерть, и глаза от бессонницы были впалыми, в тёмных кругах.
Измученный Дэд. Красивый в своём страдании. Всё это делало его голос поистине дьявольским, разрывающим душу на части. А если бы он кричал так для него…
Стоп.
Евронимус резко распахнул уже сомкнувшиеся в полудрёме веки. Прямо перед ним блестели огромные глаза вокалиста. Его рука была на чужом бедре.
— Ойстейн?
***
— Да?.. — отчего-то Евронимус ответил шёпотом. Стало страшно. Страшно спугнуть Дэда, уютные тени в углах, тепло, поселившееся в складках одеяла. Почему? Почему так страшно именно сейчас? Они же просто… нет. Не просто, чёрт возьми.
Глаза Дэда стали ещё больше. Теперь в них плескался тревожный блеск и утренние сумерки. Больные. Всё сегодня больное.
Сейчас вокалист спросит, почему они так близко. Он не сможет ответить. И на этом всё.
Всё.
— Холодно? — швед тоже говорил шёпотом. Его ладонь, костлявая и широкая, легла на руку Евронимуса.
— Есть такое. Там было как-то теплее. Хоть херово отопление работало…
Норвежец поёжился и непроизвольно сжался. Только сейчас он понял, насколько замёрз в этом чёртовом сарае. По стенам ползла сырая апрельская изморозь, где-то за деревьями плескался туман. Белая мокрая мерзость пробиралась в дом через щели, ползла по теням и балкам, капала на них, касаясь рук, лиц и волос. От этого хотелось спрятаться. И спрятать. Он переживет. Привык. А этот — нет. Дэд привык к теплу. К его теплу. И сейчас…
— Можно? — тот зажмурился и придвинулся ближе, не дожидаясь ответа. Евронимус вздрогнул. Рука на чужом бедре сжалась сильнее, ладонь Дэда сжала его собственную. Словно в ответ.
Норвежец тоже придвинулся ближе.
— Так лучше.
Дэд кивнул. Теперь они лежали вплотную. Из окна тянуло сыростью, талым снегом и мышами.
Вокалист едва заметно подрагивал. Кончики пальцев были холодными и сухими, больно впивались в руку. Дыхание касалось уха. Оно всё учащалось, а тонкие пушистые волосы, те, что у шеи, словно бы встали дыбом.
Как и у самого гитариста.
— Пелле?
— М-мм? — швед закрыл глаза и подался вперёд. Теперь его голова лежала на руке норвежца и он чувствовал, как длинные пальцы сонно перебирают его волосы, запутываясь в них всё сильнее. Расчесаться бы. И его самого расчесать… воронье гнездо. Ворон…
Дэд почувствовал чужие пряди на собственном лице, в нос ударил свежий запах краски.
Красивая чернота. Злая. Для кого он так старается?.. Ойстейн ведь так старается выглядеть грозным и мрачным, под стать ему самому. Хотя Ошет, на самом-то деле, совсем не такой. Тихий и невысокий. Прячется в кабинете за грудами писем… так для кого Ойстейн так отчаянно старается? Для него?
Норвежец рвано вдохнул. Выдохнул. Стало теплее.
Дэд придвинулся ближе. Совсем чуть-чуть. Грудь прижалась к груди, его лоб коснулся лба Евронимуса. Тот зажмурился.
Оба они лежали так, закрыв глаза, не шевелясь, прячась от холодного тумана, который всё больше заволакивал посеревшие окна.
Руки сжимались сильнее. Дыхание всё больше застывало.
— Ойстейн.
Нос коснулся носа. Веки задрожали.
— Я… — шёпот шведа был уже ощущением, не звуком. Так не похоже на него на сцене…— Можно?
Евронимус хотел переспросить.
Хотел сказать «нет», покачать головой или отвернуться, чтобы потом можно было смотреть в глаза.
Сказать «да» и уже никогда не поднимать взгляд на застенчивого шведа.
И не стал.
Лишь качнул головой вперёд, едва заметно. Поймал.
Дэд тихо задрожал, обмяк, словно застыл. Страх? Удивление?
Это было совершенно не важно.
Норвежец легко сжал мягкие волосы, притянул голову ближе, прижал, вынуждая впустить. И вокалист поддался. То ли попытался сказать, то ли всхлипнул невнятно, едва заметно приоткрыл губы, позволяя.
Он был мягким, несопротивляющимся, словно бы безразличным. Поддавался вяло, медленно отвечал и не вырывался, позволяя брать от себя больше, столько, сколько захочет гитарист. А сколько именно — не важно. Или — нет?
Евронимус отстранился, вдохнул, снова закрывая глаза. Опять прильнул ближе. И был сразу же опрокинут назад, на спину, вжат в подушку.
Руки за головой, словно в тисках, широкая костлявая ладонь на груди, чужие колени между его собственных. Не вырваться. Вокалист выше и сильнее. Как он мог забыть? За всеми этими тихими взглядами, улыбками, солнцем в волосах. Глупый блондинистый швед…
— Пелле.
Глаза в глаза.
Светлые волосы закрывают его от мира, через лёгкие пряди просачивается серый свет, поблескивают влажные губы.
Дэд сам льнёт к нему. Сильно, настойчиво, и вроде бы всё ещё неуверенно. А в то же время так бесстрашно. Так бесстрашно, чёрт подери.
Он сильнее. Вжимает Евронимуса в подушку, полностью обездвиживает, как сам был обездвижен в его руках.
Гитарист чувствует себя маленьким и слабым, таким, каким он считал Дэда в последние дни.
И кто из них здесь слабый?
Оба?
Или никто?
— Если ты, Соти*, решишь застрелиться, я тоже тебе не дам. Или не дам тебя убить, если захотят.
Никому.
Никогда.
Моё, — швед отстраняется. На лице улыбка, а глаза слишком серьёзные, словно он видит то, чего не видят другие, даже сам Евронимус.
— Обещаешь? — норвежец пытается улыбнуться, но вместо этого облизывает искусанные губы.
— Ага. Обещаю.
Дэд отпускает его и падает рядом. Снова зажмуривается и расплывается в слишком широкой улыбке. Евронимус притягивает его ближе, позволяет прижаться.
— Тепло.
Оба они вслушиваются в тишину, хотя бы для того, чтобы не вслушиваться в мысли. Но тишина предательски сбегает: за окном начинается шорох, потом стук, из окон ещё больше тянет сыростью и мышами, по крыше, по балкам и теням барабанит.
Заканчивается апрель.
Идёт дождь.